Annotation

Карьера капитана Конфедерации Натаниэля Старбака, отличившегося в битве у Кедровой горы, сновапоставлена под угрозу подозрениями и враждебностью командующего бригадой, генерала Вашингтона Фалконера. Исход этого ожесточённого противостояния радикальным образом изменит судьбы обоих и приведет к кровавой развязке во время Второго сражения при Манассасе. Аккуратно и достоверно восстанавливая исторические события, книга "Боевое Знамя" продолжает увлекательную серию приключений Ната во время одного из решающих сражений в истории Гражданской войны в США. Перевод: группа “Исторический роман“, 2014 год.

Боевое Знамя

посвящается моему отцу, с любовью

Часть первая

Глава первая

Капитан Натаниель Старбак впервые увидел нового главнокомандующего, когда Легион Фалконера переходил вброд реку Рапидан. Томас Джексон безмолвно сидел в седле на северном берегу реки в состоянии оцепенении и подняв вверх левую руку; его синие глаза, не отрываясь, смотрели на темную и мутную пучину реки. Мрачная неподвижность Джексона казалась такой сверхъестественной, что колонны солдат предпочли пройти по дальней стороне брода, нежели пересечь реку в непосредственной близости от человека, чья поза так напоминала смерть.

Внешность генерала была такой же пугающей. Всклокоченная борода, простой плащ, засаленная фуражка, а лошадь давно следовало отправить на живодерню. Сложно было поверить, что он являлся одной из самых спорных фигур Юга, генералом, заставившим северян провести немало бессонных ночей и беспокойных дней, но лейтенант Франклин Коффмэн, шестнадцатилетний новобранец Легиона Фалконера, утверждал, что странная на вид фигура — и в самом деле знаменитый Каменная стена Джексон. Коффмэн когда-то обучался у профессора Томаса Джексона.

— Однако позвольте заметить, я не верю в то, что генералы могут оказать решительное влияние на сражение, — доверительно сообщил Старбаку лейтенант Коффмэн.

— Какая мудрость в столь юном возрасте, — ответил Старбак, которому самому исполнилось лишь двадцать два.

— Сражения выигрываются солдатами, а не генералами, — отозвался Коффмэн, не обратив внимания на сарказм Старбака.

Коффмэн проучился год в военном институте Виргинии, где Томас Джексон весьма безуспешно преподавал ему артиллерийское дело и естественные науки. Коффмэн смотрел на суровую фигуру, неподвижно сидевшую в потертом седле.

— Не могу представить себе Квадратную коробку генералом, — пренебрежительно бросил Коффмэн. — Он не мог держать в повиновении классную комнату, не то что целую армию.

— Квадратную коробку? — переспросил Старбак. У генерала Джексона было много прозвищ. Газеты звали его «Каменной стеной», солдаты окрестили «Стариной Джеком» или «Бешеным стариной Джеком», а многие из прежних студентов старины Джека звали его Болваном Джеком, но прозвище Квадратная коробка было новым для Старбака.

— У него самые большие в мире ноги, — пояснил Коффмэн. — Просто огромные! Единственная обувь, которая оказалась ему впору, сильно смахивала на коробки.

— Лейтенат, да вы кладезь ценной информации, — небрежно бросил Старбак. Легион все еще находился слишком далеко от реки, чтобы Старбак мог разглядеть ноги генерала, но он дал себе зарок взглянуть на это чудо, когда они наконец-то доберутся до Рапидана. В данный момент Легион почти остановился, его продвижение было задержано нежеланием солдат переходить реку вброд, не скинув сперва изодранные башмаки.

Бешеный Джек Каменная стена Квадратная коробка Джексон имел репутацию человека, не выносившего подобные проволочки, но он, похоже, не замечал этой задержки. Вместо этого он сидел, держа руку в воздухе, а глаза на реке, а с правой стороны от него колонна остановилась, сбившись в кучу. Солдаты, идущие позади этой непредвиденной помехи, были благодарны за вынужденную задержку, так как день выдался чересчур жарким, ни малейшего дуновения, стояла ужасная духота.

— Вы тут высказывались о бездарности наших генералов? — напомнил Старбак своему новому младшему офицеру.

— Только подумайте, сэр, — сказал Коффмэн со страстью юнца, — у нас нет настоящих генералов, не то что у янки, но мы по-прежнему выигрываем сражения. Полагаю, это потому что южане непобедимы

— Ну а как насчет Роберта Ли? — спросил Старбак. — Разве он не настоящий генерал?

— Ли — просто старая развалина! Его идеи изжили себя! — выпалил Коффмэн, потрясенный тем, что Старбак осмелился упомянуть имя нового главнокомандующего армией Северной Виргинии. — Ему, должно быть, по меньшей мере лет пятьдесят пять.

— А Джексон-то не старик, — заметил Старбак. — Ему даже сорока нет.

— Но он ненормальный, сэр. Правда! Мы звали его болваном.

— В таком случае, он наверняка и правда выжил из ума, — подначивал Коффмэна Старбак. — Тогда почему же мы выигрываем сражения, несмотря на наших сумасшедших, изживших себя генералов, или совсем не имея таковых?

— Потому что умение сражаться у южан в крови, сэр. Так и есть, сэр, — Коффмэн был страстным юнцом, определенно желавшим стать героем. Его отец умер от чахотки, оставив жену с четырьмя юными сыновьями и двумя малышками.

Смерть отца вынудила Коффмэна оставить виргинский военный институт после года обучения, но всего лишь год военного образования дал ему обильные познания в области тактики ведения войны.

— У северян, — продолжал он разъяснять свою теорию Старбаку, — смешанная кровь. На Севере слишком много иммигрантов, сэр. Но у нас, южан, кровь чистая, сэр. В нас течет кровь настоящих американцев.

— Ты хочешь сказать, что янки — низшая раса?

— Это признанный факт, сэр. Они потеряли чистоту своей крови, сэр.

— Ты же ведь знаешь, что я янки, Коффмэн, разве нет? — спросил Старбак.

Коффмэн тотчас же смешался, но прежде чем он смог подобрать ответ, беседу прервал полковник Таддеус Бёрд. Командующий Легионом Фалконера быстро шагал из хвоста застрявшей колонны

— Это и правда Джексон? — поинтересовался Бёрд, пристально смотря за реку.

— Лейтенант Коффмэн просветил меня, что настоящее имя генерала Старина Болван Квадратная коробка Джексон, и да, это действительно он, собственной персоной, — ответил Старбак.

— А, Коффмэн, — произнес Бёрд, уставившись на низкорослого лейтенанта сверху вниз, словно тот был неким любопытным образчиком, представляющим научный интерес. — Я помню вас еще лепечущим мальцом, впитывавшим в себя перлы моей блестящей мудрости.

Бёрд, прежде чем стать военным, служил школьным учителем в округе Фалконер, где проживала семья Коффмэнов.

— Лейтенант Коффмэн не перестает набираться мудрости, — торжественно заявил Старбак полковнику Бёрду, — так же как и не перестает изрекать ее, он только что заявил, что мы, янки, — второсортная раса, что наша кровь закисла, подпорчена, разбавлена кровью иммигрантов.

— В самую точку! — живо откликнулся полковник Бёрд и положил свою длинную руку на худые плечи Коффмэна. — Я раскрою вам небольшую тайну, Коффмэн, каждое слово которой встревожит вам душу, заледенит юную кровь, а ваши глаза полезут на лоб, как две звезды, сорвавшиеся с орбит, — полковник говорил уже в самое ухо ошеломленному Коффмэну.

— Знали ли вы, Коффмэн, что когда в бостонском порту причаливают корабли с иммигрантами, семьи с Бикон-Хилл посылают в гавань своих жен, чтобы их обрюхатили? Разве это не непреложная истина, Старбак?

— Так и есть, сэр, они еще и дочерей посылают, если суда прибывают в воскресный день.

— Бостон — распутный город, Коффмэн, — строго заключил Бёрд, отойдя от выпучившего глаза лейтенанта, — и если мне пришлось бы дать вам всего один совет в этом несчастном безумном мире, то он был бы следующим: избегайте этого места, Коффмэн! Обходите стороной! Вычеркните его из списка мест, которые собираетесь посетить. Вы поняли меня, Коффмэн?

— Да, сэр, — со всей серьезностью ответил Коффмэн.

Старбак рассмеялся при виде выражения лица лейтенанта. Коффмэн прибыл всего лишь день тому назад вместе с группой рекрутов, призванных заменить павших в боях у мельницы Гейнса и на холме Малверн. Рекруты в большинстве своем были призваны с улиц Ричмонда, и, на взгляд Старбака, были тощим, болезненным и жуликоватым сборищем сомнительной надежности, но Франклин Коффмэн, как и первоначальный состав Легиона, был из округа Фалконер и преисполнен энтузиазма в деле южан.

Полковник Бёрд перестал дразнить лейтенанта и дернул Старбака за рукав.

— Нат, — сказал он, — можно тебя на пару слов? — мужчины отошли от дороги, пересекли неглубокую канаву, выйдя на поблекший и побуревший от летней жары луг. Старбак прихрамывал, но не по причине ранения: просто на его правом ботинке оторвалась подмётка.

— Неужели это я? — спросил Бёрд, пока они шагали по сухой траве. — То ли я становлюсь мудрее, то ли молодежь безнадежно глупеет? А молодой Коффмэн, хочешь верь, хочешь нет, был ярче всех детей, которых мне к несчастью довелось обучать. Помню, как он заучил теорию герундия всего за одно утро!

— Я вообще не уверен, что овладел теорией герундия, — заметил Старбак.

— Это довольно сложно, — согласился Бёрд, — если только ты помнишь, что это существительное, которое употребляется…

— И не уверен, что хочу заучивать эти чертовы вещи теперь, — прервал его Старбак.

— Что ж, наслаждайся своим невежеством, — величественно согласился Бёрд. — Но помимо этого ты должен приглядывать за юным Коффмэном. Я не вынесу, если мне придется писать матери лейтенанта письмо о его смерти, и у меня ужасное предчувствие, что, скорее всего, он окажется безмозглым храбрецом. Он совсем как щенок. Хвост трубой, сопливый нос и не терпится сыграть с янки в войну.

— Я присмотрю за ним, Дятел.

— Но тебе стоит и о себе позаботиться, — многозначительно добавил Бёрд. Он остановился и взглянул в глаза Старбаку. — Прошел слух, пока что слух, и Господь знает, я не люблю передавать разного рода сплетни, но эта прозвучала тревожным звонком. Слышали, как Свинерд говорил, что тебе не пережить следующего сражения.

Старбак, ухмыльнувшись, отмахнулся от этого предсказания.

— Свинерд — пьяница, а не пророк, — тем не менее, он почувствовал укол страха. Старбак достаточно долго был солдатом, чтобы стать чрезмерно суеверным, и как и любой другой, не был в восторге от предсказания собственной смерти.

— Только, подумай, — продолжил Бёрд, вытащив две сигары из-за подкладки шляпы, — вдруг Свинерд решил сам всё подстроить?

Старбак недоверчиво покосился на полковника.

— Подстроить мою смерть? — наконец спросил он.

Бёрд зажег шведскую спичку и склонил голову к огоньку.

— Полковник Свинерд, — театрально объявил Бёрд, раскурив сигару, — пьяная свинья, животное, бледная немочь, пресмыкающееся по своей натуре, исчадие ада, но он также, Нат, и самый коварный негодяй, а когда не пьян в стельку, то осознает, что теряет доверие нашего великого и глубокочтимого лидера. Вот почему ему необходимо попытаться совершить нечто, способное доставить удовольствие нашему дражайшему господину и властелину. Избавиться от тебя, — последние слова прозвучали жестоко.

Старбак отделался от них смехом.

— Думаешь, Свинерд выстрелит мне в спину?

Бёрд протянул Старбаку зажженную сигару.

— Не знаю, как он убьет тебя. Знаю лишь, что он хочет это сделать, и что Фалконер хочет, чтобы он тебя убил, и кроме того, мне известно, что наш глубокоуважаемый генерал готов вознаградить Свинерда приличной денежной премией, если ему удастся тебя угробить. Так что будь начеку, Нат, или лучше вступи в другой полк.

— Нет, — не раздумывая ответил Старбак. Легион Фалконера был его домом. Он был бостонцем, северянином, чужаком на чужой земле, в своем изгнании обретшим пристанище в Легионе. Легион одарил Старбака неожиданной для него добротой и новыми друзьями, и эти узы были намного сильнее далекой враждебности Вашингтона Фалконера.

Эта враждебность усилилась, когда сын Фалконера Адам дезертировал из армии южан, чтобы сражаться на стороне янки, в этой измене бригадный генерал Фалконер винил капитана Старбака, но даже неравенство в чине не могло убедить Ната вывесить белый флаг перед человеком, основавшим Легион и командовавшим теперь пятью полками, включая Легион, которые вместе составляли бригаду Фалконера.

— Мне нет необходимости бежать, — сказал он Бёрду. — Фалконер не продержится дольше Свинерда. Фалконер трус, а Свинерд пьяница, и еще до конца лета, Дятел, ты станешь бригадным генералом, а я командиром Легиона.

Бёрд крякнул от удовольствия.

— Ты неисправимый хвастун, Нат. Ты! Командовать Легионом? Думаю, у майора Хинтона и десятка людей постарше тебя будет совсем другое мнение.

— Может они и старше меня, но я лучший.

— А, ты всё еще страдаешь от заблуждения, что в этом мире достоинствам воздается по заслугам? Полагаю, ты подхватил это убеждение со всей другой чушью, которую вбили в твою голову в Йеле, при этом оказавшись не в состоянии обучить тебя премудрости герундия, — Бёрд, выдав остроту в адрес альма-матер Старбака, весело рассмеялся. Он мотал головой взад и вперед, это странное колебательное движение и объясняло его прозвище: Дятел.

Старбак присоединился к его смеху, потому что ему, как и всем в Легионе, безумно нравился Дятел. Школьный учитель был эксцентричным, упрямым, несговорчивым, но в то же время добрейшей души человеком. Кроме того, он зарекомендовал себя обладателем неожиданного военного дарования.

— Наконец-то сдвинулись с места, — сказал Бёрд, указав на стоящие колонны, которые начали продвигаться к месту переправы, где ожидала одинокая и загадочная фигура Джексона, неподвижно сидевшего верхом на паршивой лошади. — За тобой два доллара, — неожиданно заметил Бёрд, шагая к дороге впереди Старбака.

— Два доллара?

— Приближается пятидесятый день рождения майора Хинтона. Лейтенант Пайн заверил меня, что сможет достать ветчины, а я раздобуду у нашего всеми любимого вождя немного вина. Мы оплатим торжество вскладчину.

— Хинтон и правда такой старый? — спросил Старбак.

— Да, и если ты доживешь до его возраста, то не сомневайся, мы и тебе устроим попойку в награду. У тебя есть два доллара?

— У меня и двух центов нет, — ответил Старбак. У него хранилась небольшая сумма в Ричмонде, но эти деньги были отложены на черный день, а не для того, чтобы разбрасываться ими на вино и ветчину.

— Я одолжу тебе денег, — сказал Бёрд со вздохом отчаяния. У большинства офицеров Легиона были собственные источники дохода, но полковник Бёрд, как и Старбак, был вынужден жить на скромное жалование офицера Конфедерации.

Солдаты восьмой роты были уже на ногах, когда Старбак и Бёрд достигли дороги, хотя один из новобранцев лежал ничком у края луга, причитая, что и шагу ступить не может. Наградой ему послужил пинок в ребра от сержанта Траслоу.

— Вы не смеете так со мной обращаться! — заголосил парень, отползая в сторону, подальше от сержанта.

Траслоу схватил парня за китель и приблизил к нему свое лицо.

— Слушай ты, недомерок сифилитичной потаскушки, я вспорю тебе живот и продам твои потроха янки на жаркое, если захочу, и не потому что я сержант, а ты — рядовой, а потому что я злобный сукин сын, а ты трусливая гнида. А теперь вставай, черт возьми, и топай дальше.

— Как же ласкает слух речь нашего милого сержанта, — сказал Бёрд, перепрыгивая через канаву. Затянувшись сигарой, Бёрд спросил:

— Так значит, я не смог тебя убедить перейти в другой полк, Нат?

— Нет, сэр.

Дятел Бёрд с сожалением покачал головой.

— Я думаю, ты глупец, Нат, но ради Бога, будь осторожным глупцом. Удивительно, но мне будет жаль потерять тебя.

— Становись в строй! — рявкнул Траслоу.

— Я буду осторожен, — пообещал Старбак, присоединившись к своей роте. Тридцать шесть его ветеранов были подтянуты, загорелы и одеты в лохмотья. Их ботинки разваливались, серые мундиры были в заплатках орехового цвета, а предметы личного обихода состояли лишь из того, что можно нести привязанным к веревочному ремню или завернутым в скатанное одеяло через плечо.

Новобранцы составляли разительный контраст в своих новеньких мундирах, неудобных кожаных башмаках и с жесткими ранцами. Их лица были бледны, а дула винтовок еще не потемнели от ружейной стрельбы.

Они знали, что бросок на север через центральные округа Виргинии скорее всего означал неотвратимое сражение, но что могло принести сражение — оставалось для них тайной. В то время как ветераны слишком хорошо знали, что битва принесет вопли и кровь, ранения, боль и жажду, а может, и добычу в виде награбленных долларов янки или мешочка настоящего кофе, снятого с разлагающегося, усеянного червями трупа янки.

— Выступаем! — прокричал Старбак и встал в строй рядом с лейтенантом Франклином Коффмэном во главе роты.

— Вот увидите, что я прав, сэр, — сказал Коффмэн. — У Старины Бешеного Джека ноги больше, чем у тягловой лошади.

Вступив в брод, Старбак мельком взглянул на ноги генерала. Они и правда были огромны. Как и руки Джексона. Но что действительно бросалось в глаза, так это то, что генерал всё еще держал руку поднятой, подобно ребенку, просящему позволения выйти из классной комнаты. Старбак уже собирался обратиться к Коффмэну за разъяснениями, когда, к его удивлению, генерал шевельнулся. Он оторвал свой взгляд от реки и остановил взор на роте Старбака.

— Коффмэн! — позвал он грубым, срывающимся голосом. — Подойдите ко мне, мой мальчик.

Коффмэн оступаясь выбрался из брода и почти бегом припустил к генералу.

— Сэр?

Бородатый Джексон свесился с седла.

— Вы помните меня, Коффмэн?

— Да, сэр, конечно помню, сэр.

Джексон очень плавно опустил левую руку, словно боялся повредить ее резким движением.

— Сожалею, что вам досрочно пришлось оставить учебу, Коффмэн. Это случилось после первого курса, да?

— Да, сэр, так и было, сэр.

— Это из-за смерти вашего отца?

— Да, сэр.

— А ваша мать, Коффмэн? С ней всё в порядке?

— Конечно, сэр. Да, сэр, спасибо, сэр.

— Ужасное чувство — потеря близкого человека, Коффмэн, — заметил генерал, медленно расслабившись и нагнувшись к худому светловолосому лейтенанту, — особенно для тех, кто не верует в Бога. Вы веруете в Бога, Коффмэн?

Коффмэн покраснел и нахмурился, затем сумел кивнуть.

— Да, сэр. Думаю, верую, сэр.

Джексон принял свое прежнее положение каменного изваяния и снова поднял руку, столь же медленно, как и опускал ее. Он перевел взгляд с Коффмэна на опаленную зноем даль.

— Вам будет очень трудно обрести Бога, если вы не верите в его благодать, — мягко произнес генерал, — так что следуйте писанию и молитесь, мой мальчик.

— Да, сэр, я так и сделаю, — ответил Коффмэн. Он стоял неуклюже и полный сомнений, ожидая дальнейших слов генерала, но Джексон, казалось, вновь впал в свой транс, так что лейтенант повернулся и подошел к Старбаку. Легион продолжил поход, и лейтенант хранил молчание, пока дорога вилась среди небольших пастбищ, беспорядочно разбросанных лесов и ферм у обочины. Лишь спустя две мили лейтенант нарушил молчание.

— Он великий человек, — сказал лейтенант, — разве не так, сэр? Разве он не великий человек?

— Кто, Болван Джек? — поддразнил Коффмэна Старбак.

— Великий человек, сэр, — пристыдил Старбака Коффмэн.

— Как скажете, лейтенант, — ответил Старбак. Про Джексона он знал лишь, что Старина Бешеный Джек был знаменит своими быстрыми переходами, и когда Старина Бешеный Джек шел в поход, умирали люди. И теперь они совершали переход, шли на север, а поход на север подразумевал всего лишь одну вещь — впереди янки. Значит, скоро закипит битва, оставив за собой поля, полные могил, и на этот раз, если Дятел прав, противник Старбака будет не только перед ним, но и позади. Старбак не сбавлял шага. Глупец шел на войну.

В полдень под аккомпанемент перестука вагонов, шипения пара и звона колокольчика паровоза на станции в Манассасе остановился поезд. В механическом грохоте раздался голос сержанта, призывая войска выгрузиться из вагонов на узкую полоску грязи между рельсами и пакгаузами.

Солдаты спрыгивали вниз, довольные, что вырвались на свободу из тесных вагонов, и взбудораженные тем, что прибыли в Виргинию. Станция в Манассасе находилась не на передовой, но всё-таки была частью мятежного штата, и они оглядывались по сторонам, словно открывшийся их взору пейзаж был таким же диковинным и удивительным, как и окутанные туманом холмы таинственной Японии и далекого Китая.

Прибывшие войска состояли в основном из семнадцати-восемнадцатилетних юношей из Нью-Джерси, Висконсина, Мэна Иллинойса, Род-Айленда и Вермонта. Они были добровольцами в новехоньких мундирах, горевшими желанием принять участие в текущем наступлении на Конфедерацию.

Они грозились повесить Джеффа Дэвиса на яблоне и бахвалились, как пройдут по улицам Ричмонда, выкурив мятежников из нор, как крыс из амбара. Они были молоды и несдержанны, полны уверенности в себя, но всё же слегка дрогнули при виде места своего назначения.

Станция в Манассасе была не самым привлекательным местом: она была разграблена отрядами северян, а затем полностью уничтожена отступающими войсками Конфедерации и поспешно восстановлена подрядчиками северян, так что теперь между железной дорогой и заросшим сорняками полем, усеянным пушками, передками, зарядными ящиками, походными кузницами и санитарным транспортом, на несколько акров раскинулись ряды грубых пакгаузов из свежей древесины.

Ежечасно прибывало всё больше припасов и оружия, здесь расположился основной армейский обоз для поддержки летней кампании 1862 года, которая положит конец восстанию и вновь сольет воедино Соединенные Штаты Америки. Над раскинувшимися на широком пространстве постройками курился дымок, исходивший из кузниц, вагоноремонтных депо и топок локомотивов, тащивших товарные и пассажирские составы.

У склада стояли два кавалерийских офицера. Без сомнения, они приложили немало усилий, чтобы выглядеть представительно, на мундирах не было ни пылинки, сапоги со шпорами начищены до блеска, а кожаные пояса блестели. Старший из офицеров, майор Джозеф Гэллоуэй — лысеющий мужчина средних лет с приятным на вид лицом и расширяющимися книзу бакенбардами — нервно сжимал в руках шляпу с плюмажем.

Его спутник был намного моложе, красив и светловолос, с квадратной бородой, широкими плечами и внушающим доверие открытым честным лицом.

Оба были виргинцами, и оба сражались за Север. Джозеф Галлоуэй владел кое-какой собственностью в окрестностях Манассаса, и на его ферме теперь квартировал полк кавалерии северян, набранный исключительно из южан, сохранивших верность правительству в Вашингтоне.

Костяк солдат кавалерийской бригады Гэллоуэя составляли добровольцы из приграничных штатов, спорных земель Мэриленда и западных округов Виргинии, но немало было беглецов и из самих Конфедеративных Штатов. Гэллоуэй не сомневался, что некоторые из этих солдат скрывались от правосудия южан, но большинство было идеалистами, сражавшимися за сохранение Союза. Именно Гэллоуэю пришла в голову идея принимать на службу подобных людей для ведения разведки глубоко в тылу мятежников.

Кавалеристы северян были выносливы и храбры, но совершенно незнакомы с виргинской местностью, и потому их возможности были ограничены по сравнению с безбожниками-южанами, которые знали каждую виргинскую деревню и поселение, где могли найти сторонников, всегда готовых предоставить им кров и еду. Именно Гэллоуэй явился вдохновителем идеи создать подразделение, которое могло бы разъезжать по мятежным штатам не хуже самих южан, хотя идея не получила должной поддержки в Вашингтоне. Наберите свой отряд, заявили бюрократы в правительстве майору Гэллоуэю, и мы соблаговолим принять их на службу, но только в том случае, если все будут экипированы оружием, лошадьми и военной формой.

Вот почему майор Гэллоуэй и капитан Адам Фалконер ждали пассажира, прибывавшего полуденным поездом, только что въехавшим в Манассас. Оба кавалерийских офицера локтями проторили себе путь среди толпы возбужденных солдат к последнему вагону поезда, предназначенному для пассажиров более высокого положения, чем обычное пушечное мясо. Проводник опустил лесенки вагона, и двум леди, едва протиснувшимся в узкие двери в своих пышных платьях, осторожно помогли спуститься на перрон.

За леди на перрон проследовала группа старших офицеров с подкрученными усами, в вычищенных мундирах и с раскрасневшимися от жары и виски лицами. Один из офицеров, самый молодой, отделился от группы и приказал ординарцам привести лошадей.

— Быстрей, пошевеливайтесь! Лошадей для генерала! — кричал адъютант. Кружевные зонтики-близнецы дам колыхались подобно белым поплавкам в океане табачного дыма по волнам темных шляп военных.

Последним пассажиром, вышедшим из вагона, оказался худой и высокий пожилой штатский с седыми волосами и бородой, свирепым взглядом и мрачным суровым лицом. У него были впалые щеки и римский нос, такой же величественный, как и весь его облик, одет он был в темный сюртук, цилиндр, и несмотря на жару облачился в застегнутый на все пуговицы жилет, поверх которого белел воротничок священника. В руке он держал темно-малиновый саквояж и тросточку из черного дерева, которой отпихнул в сторону темнокожего слугу дам, грузившего их поклажу на ручную тележку. Это движение было властным и непроизвольным поступком человека, привыкшего повелевать.

— Это он, — сказал Адам, узнав священника, проповедь которого слушал в Бостоне до начала войны.

Майор Гэллоуэй пробрался сквозь толпу к седовласому мужчине.

— Сэр? — окликнул он только что прибывшего священника. — Доктор Старбак, сэр?

Преподобный Элиял Джозеф Старбак, доктор теологии, король памфлетов и самый известный из всех священников-северян, сторонников аболиционизма, хмуро уставился на встречающих.

— Вы, должно быть, Гэллоуэй. А вы Фалконер? Прекрасно! Мой саквояж, — он всунул в протянутую для приветствия руку Адама свой саквояж.

— Надеюсь поездка была приятной, сэр? — поинтересовался майор Гэллоуэй, почтительно ведя своего гостя к дороге.

— Она стала намного менее приятной, Гэллоуэй, когда мы взяли курс на юг. Должен признать, что инженерная мысль достигла своего апогея в Новой Англии, и чем дальше отдаляешься от Бостона, тем менее приятной становится поездка, — преподобный выдал эти суждения привыкшим достигать самых укромных уголков больших церквей и аудиторий Америки голосом. — Вынужден отметить, меня довольно-таки растрясло на железной дороге юга. Без сомнения, отсталый продукт рабовладельчества. До места моего пребывания мне придется идти пешком? — недовольно спросил преподобный, внезапно остановившись как вкопанный.

— Нет, сэр. В легком экипаже, — Гэллоуэй собирался попросить Адама сходить за экипажем, но затем увидел, что тот слишком обременен тяжелым саквояжем преподобного. — Я сейчас приведу экипаж, сэр. Тут недалеко.

Преподобный Старбак махнул рукой уходящему Гэллоуэю и с живым любопытством уставился на группу штатских, ожидавших выгрузки почты из служебного вагона.

— Вы читали работы Шпурцхайма по френологии [1]? — спросил он у Адама.

— Нет, сэр, — удивился Адам совершенно неуместному вопросу.

— Наука многому может нас научить, — заявил преподобный доктор Старбак, — пока мы помним, что все научные выводы подлежат одобрению всемогущего Господа, но мне интересно понаблюдать за доказательствами учения Шпурцхайма, — он взмахнул тростью в направлении стоявших в очереди штатских. — У жителя Новой Англии преобладают в основном благородные формы надбровных дуг. Контуры его черепа указывают на присутствие интеллекта, доброжелательности, мудрости, мышления, тогда как даже в этих ближайших к Северу округах южных штатов я наблюдаю, как черепные контуры людей выдают в них присутствие порочности, воинственности, деструктивности и отчетливую склонность к кретинизму.

Мучающая Адама совесть, как и прочно укоренившийся в нем патриотизм, могли заставить его сражаться против родной страны отца, но он ещё оставался верным сыном Виргинии, и критика со стороны священника-северянина вызвала его негодование.

— Разве Джордж Вашингтон не был южанином, сэр? — чеканя каждое слово, спросил Адам.

Но преподобный Старбак был слишком стар, чтобы отказаться от своих убеждений.

— Джордж Вашингтон, молодой человек, как и вы, был выходцем из аристократии. Мои наблюдения относятся только к безликой черни. Видите там генерала? — властная трость, едва разминувшись с сержантом артиллерии, указала на пухлого офицера, соседа преподобного по вагону.

— Вижу, сэр, — ответил Адам, гадая, какие же характерные черты таил в себе череп генерала.

Но преподобный Старбак уже отставил в сторону свои занятия френологией.

— Это Поуп, — провозгласил священник. — Он был достаточно вежлив, оказывая мне знаки внимания во время поездки. И в самом деле, приятный мужчина.

Адам с интересом наблюдал за новым главнокомандующим Северовиргинской армии. Генерал Джон Поуп оказался румяным и уверенным в себе человеком с проницательными глазами и кустистой бородой. Если френология и правда могла дать точную характеристику свойств его характера, то широкий лоб Поупа и солидное выражения квадратного лица наводили на мысль, что он может стать тем спасителем, которого ищет Север с самого начала войны.

Джон Поуп отличился в битве на Миссисипи, и теперь прибыл на восток, чтобы сотворить чудо в непокорной сельской Виргинии, где северных генералов, одного за другим, сперва водила за нос, а затем и разбивала армия мятежных оборванцев.

— У Поупа верные представления, — с энтузиазмом продолжил преподобный. — Неправильно это, жеманничать с мятежниками. Непослушание ведет к наказанию, открытое неповиновение требует расплаты. Царствие рабовладельцев должно получить по заслугам, а их земли следует предать огню. Поуп не будет бездействовать, он меня в этом заверил. Он настоящий исполнитель воли Господней.

И в самом деле, генерал Поуп почти что сразу же после своего назначения заявил, что старая политика доброго отношения к мирным жителям Юга завершилась.

С этого времени солдаты северян могли спокойно грабить мирное население, и любой возмутившийся подобным поведением южанин должен был быть подвергнут наказанию. Преподобного приводило в восторг подобное рвение.

— Южанин, — наставлял священник Адама, — понимает только один язык. Грубой силы. Этим языком он притеснял негров, и его же и следует использовать для подавления его самого. Вы согласны со мной?

— Я думаю, сэр, — тактично ответил Адам, — что победа северян не за горами.

— Несомненно, так и есть, — согласился преподобный, не уверенный, является ли этот ответ согласием. А согласиться с ним действительно стоило, так как именно от него зависело будущее кавалерийского полка Гэллоуэя и Адама. Адам остался без гроша, дезертировав с Юга, но знакомство с майором Джеймсом Старбаком сослужило ему неплохую службу, ведь как раз от старшего сына преподобного, Джеймса, он узнал о кавалерийском полке Гэллоуэя, он же предположил, что его знаменитый отец может предоставить Адаму необходимые средства для вступления в в него.

Преподобный доктор Старбак на деле выказал больше чем простое желание выделить деньги. Находившийся в слишком преклонном возрасте для сражений, но и будучи слишком неравнодушным, чтобы оставаться в стороне от войны, он бессильно наблюдал, как Север терпел в Виргинии одно поражение за другим. Эти поражения побудили его пожертвовать свои личные и церковные средства на набор и вооружение массачусетских полков, но лишь чтобы наблюдать, как их вели к катастрофе.

На месте преподобного люди менее стойкие давно бы бросили подобные усилия, но эти несчастья лишь усилили рвение священника. Вот почему, когда ему предоставился шанс внести пожертвования на создание кавалерийского полка Гэллоуэя, преподобный без колебаний согласился. Он не только помог Адаму, но и закупил для полка Гэллоуэя оружие и снаряжение на сумму в пятнадцать тысяч долларов.

Эти деньги не принадлежали преподобному Старбаку лично и были собраны обществом Благочестивых аболиционистов Новой Англии.

— В прошлом, — рассказывал он Гэллоуэю и Адаму, пока они ехали в экипаже на запад от Манассаса, — мы использовали подобные благотворительные сборы для нашей работы на Юге — распространяли брошюры, открывали воскресные школы для негров и конечно же не оставляли без внимания злостные поступки рабовладельцев, но теперь мы не в состоянии проводить эти мероприятия, и нашим пожертвованиям необходим другой способ трат.

— Без сомнения, большая часть будет потрачена на содержание беглых рабов? — поинтересовался Адам, в то же самое время надеясь, что этот вопрос не лишит его с Гэллоуэем денежной поддержки.

— Беглым неграм оказывают щедрую поддержку! Щедрую! — неодобрительный тон преподобного подразумевал, что те рабы, которые сумели сбежать на Север, нежились в роскоши, вместо того чтобы прозябать в антисанитарных условиях во временных лагерях. — Нам необходимо подрубить дерево рабства на самом корню, а не срывать завядшие листья с его верхушки.

Адам, заметивший гнев, скрывавшийся в словах священника, заподозрил, что преподобный Старбак скорее настроен наказать самих рабовладельцев, нежели на самом деле освободить рабов.

По дороге от Нью-Маркета экипаж вскарабкался на пологий холм, проехал большой лес и покатился вниз по холму к Уоррентон-Пайк. Управляя экипажем, майор Гэллоуэй указывал на знаменательные места сражений, которые гремели прошлым летом на этой самой земле. Тут были руины дома, где вдова хирурга Генри погибла под шрапнельным огнем, а там — дом Мэттьюза, служивший госпиталем.

Когда экипаж покатился вниз по Садли-роуд к северу от главной дороги, Гэллоуэй указал на противоположный берег реки, откуда началось фланговое наступление северян, но в процессе беседы понял, что преподобного едва ли трогает сей предмет разговора. Преподобный доктор Старбак не нуждался в экскурсии с провожатым по местам поражений северян, он хотел услышать лишь обещания побед, так что разговор смолк. Гэллоуэй направил экипаж по дороге, ведущей к унаследованной им от отца ферме.

Майор Гэллоуэй, по натуре человек добродушный, нервничал в обществе знаменитого аболициониста и с облегчением вздохнул, когда преподобный Старбак объявил, что не планирует провести ночь на уютной ферме, а хочет вечерним поездом отправиться дальше на юг, в Калпепер.

— Мой друг Бэнкс был очень любезен, пригласив меня, — пояснил священник, имея ввиду генерала Натаниэля Бэнкса, который до своего назначения генералом являлся губернатором Массачусетса и полагал, что визит старого друга поможет приободрить его павших духом солдат.

Это приглашение чудесным образом повлияло и на настроение священника. В Бостоне он рвал и метал, черпая военные новости из газет и писем, но теперь собственной персоной мог узнать, что же в действительности происходит в Виргинии, ради чего выхлопотал себе свободу от кафедры на весь август. И он усердно молился, чтобы этот месяц оказался достаточно долгим, дабы он мог стать первым священником-северянином, произнесшим проповедь с ричмондской кафедры.

Но прежде чем присоединиться к Бэнксу, священник согласился на встречу с майором Гэллоуэм и его людьми. Он обратился с речью к полку Гэллоуэя на лугу позади фермы, призывал его стойко сражаться, но по его резкой отрывистой манере речи стало понятно, что ему не терпится как можно скорее закончить проповедь и продолжить поездку.

Майор Гэллоуэй тактично отменил запланированное представление с поединком на саблях и повел гостя к сельскому дому, оказавшемуся величественным зданием в тени больших дубов, окруженным широкими лужайками.

— Мой отец был преуспевающим адвокатом, — объяснил Гэллоуэй причину столь роскошного дома.

— И рабовладельцем в придачу? — свирепо спросил священник, указав своей эбеновой тростью на небольшие хижины к северу от дома.

— Я освободил всех своих рабов, — поспешил ответить Гэллоуэй. — Если бы я продал их, сэр, — продолжил он, — то мне не пришлось бы выпрашивать деньги на полк. Для сбора средств я заложил ферму, сэр, и потратил все деньги на оружие и лошадей, которых вы только что видели, сэр, но больше средств у меня не осталось. Я остался без гроша ради дела свободы.

— Ради которого мы все должны быть готовы пойти на жертвы, — изрек преподобный Старбак, проследовав за майором по ступенькам веранды в холл. Звуки шагов отдавались эхом, словно дом был заброшен, что впрочем так и было — за исключением необходимых предметов мебели Гэллоуэй отправил всю свою библиотеку, портьеры и картины на хранение на Север, чтобы мятежные соседи не смогли отомстить за его предательство, разграбив ценности.

А если вещи не разграбят соседи, пояснил он, то без сомнения растащит брат.

— Мой брат, увы, сражается за южан, — сказал майор Гэллоуэй священнику, — и ничто не может прельстить его сильнее, чем возможность отобрать у меня дом со всеми вещами.

На мгновение он умолк.

— Нет ничего печальнее на свете, сэр, согласитесь, чем представители одной семьи, сражающиеся по разные стороны баррикад.

Вместо ответа преподобный Старбак злобно заворчал, и этот сердитый звук должен был предупредить майора Гэллоуэя, что стоит воздержаться от продолжения беседы, но майор был не самым проницательным собеседником.

— Если я не ошибаюсь, сэр, — спросил Гэллоуэй, — то кажется, ваш сын сражается на стороне мятежников?

— Не знаю такого, — ответил, ощутимо помрачнев, священник.

— Как же сэр, ведь Нат… — начал Адам, но его сердито прервали.

— У меня нет больше сына Натаниэля, — зарычал священник. — Я не знаю человека, который называет себя Натаниэлем Старбаком. Он обречен на вечные муки, изгнан не только из семьи, но и из лона церкви! Нечестивец! — последние слова он проревел с такой яростью, что будь ветер посильнее, их можно было бы услышать за полмили.

Гэллоуэй, поняв, что вел себя бестактно, поспешил перевести разговор на лошадей и их достоинства, пока вел гостей к дверям библиотеки, где их ожидал высокий, плотного сложения капитан. Капитан улыбался заученной улыбкой и выказывал дружелюбие.

— Могу я представить вам своего заместителя? — обратился к священнику Гэллоуэй. — Капитан Уильям Блайз.

— Рад встрече, преподобный. — протянул руку Блайз.

— До войны капитан Блайз торговал лошадьми, — сказал Гэллоуэй.

— Джо, тебе не следовало говорить это священнику! — улыбнулся Блайз. — Все знают, что торговцы лошадьми — самый вороватый народец на этой грешной земле, но Господи помилуй, сэр, — он повернулся к священнику, — в торговле я пытался быть праведным христианином.

— Рад это слышать, — буркнул преподобный Старбак.

— В честном долларе — сто центов, сэр, вот мой девиз, — весело произнес Блайз, — и если я когда-нибудь обсчитывал покупателя, то уж поверьте мне, без умысла. И скажу вам еще одну вещь, сэр, — Блайз доверительно понизил голос. — Если священнику нужна была лошадь, сэр, я не только отказывался от прибыли, но и продавал с убытком для себя.

— Признаю, что к сожалению никогда не был набожным человеком, сэр, но мой отец всегда говорил, что набожность никогда никому не приносила вреда, а моя дорогая матушка, упокой Господь ее душу, протерла все колени на паперти. И без сомнения, она не отказалась бы послушать вас, сэр, ведь не зря говорят, какой силой обладают ваши проповеди.

Преподобный Старбак выглядел польщенным откровениями и дружеским поведением Блайза, настолько, что даже не выказал неприязни, когда высокий капитан, по-дружески обняв его за плечи, повел в почти пустую библиотеку.

— Вы сказали, что не слывете набожным человеком, — спросил священник, — но надеюсь, вы причащены, капитан?

Блайз ослабил объятья, повернув свое изумленное лицо к преподобному Старбаку.

— Омыт в крови Христа, преподобный, — сказал Блайз голосом, выражавшим потрясение от того, что кто-то мог принять его за язычника. — Окроплен драгоценной кровью, сэр. Моя матушка позаботилась об этом, прежде чем отдала Богу душу, хвала Господу и да покоится с миром ее любящая душа.

— А ваша матушка, капитан, одобрила бы она ваш выбор стороны в этой войне? — спросил преподобный Старбак.

Капитан Блайз нахмурился, выказывая этим свою откровенность.

— Моя дорогая матушка, благослови Господь ее простую душу, сэр, всегда говорила, что в глазах Господа душа ниггера и белого человека в одной цене. Конечно же, если ниггер крещен. Когда наступит царствие ангелов, говорила она, мы все станем белы как снег, даже темные как смоль ниггеры, хвала Господу за его благодать.

Блайз поднял глаза к потолку, исхитрившись из-за плеча ничего не подозревающего священника весело подмигнуть майору Гэллоуэю.

Гэллоуэй положил конец разглагольствованиям своего заместителя, усадив гостя за большой стол библиотеки, засыпанный кипами книг. Гэллоуэй, Адам и Блайз уселись напротив священника, и майор изложил цели и намерения своего кавалерийского полка — как они будут ездить по южным дорогам с уверенностью и знанием местности, с которыми не сравниться ни одному из северных кавалеристов.

Майор говорил сдержанно, отметив необходимость тщательной разведки для армии и свое стремление создать кавалерийский полк с жесткой дисциплиной, но его речь явно разочаровала бостонского священника. Преподобный Старбак желал незамедлительных результатов и впечатляющих побед, и первым, кто заметил это желание, был любитель высокопарно выражаться — Уильям Блайз. Он прервал майора легким смешком.

— Вам следует извинить майора, преподобный, — сказал он, — что не слишком отягчает наши уши сведениями, но правда в том, что мы собираемся схватить за хвост Джеффа Дэвиса и выщипать у этого петуха перья, и разрази меня гром, если мы вчистую не ощипаем ему хвост. Обещаю вам, преподобный, что заставим мятежников вопить, и эти вопли дойдут до вас и вашей бостонской общины. Разве не так, майор?

У Гэллоуэя глаза на лоб полезли, Адам молча рассматривал оцарапанную поверхность стола, но преподобный от заверений Блайза был просто в восторге.

— У вас составлен определенный план действий? — нетерпеливо спросил он.

Блайз мгновенно принял потрясенное выражение лица.

— Мы не можем сообщить вам ни одной проклятой детали, сэр, в противном случае это будет прямым нарушением устава с нашей стороны, но я обещаю вам, преподобный, что в ближайшие недели в бостонских газетах вы будете читать не про Джеба Стюарта, нет, сэр, а про майора Джозефа Гэллоуэя и его доблестный полк! Верно ведь говорю, Джо?

Гэллоуэй, захваченный врасплох, кивнул.

— Будьте покойны, мы сделаем все возможное.

— Но мы ничего не сможем сделать, сэр, — Блайз подался вперед с искренним выражением лица, — если у нас не будет револьверов, сабель и лошадей. Как любила говорить моя святая матушка, сэр, обещаниями сыт не будешь. Вам придется приложить немного усилий и пригоршню монет, если хотите набить брюхо южанину, и поверьте, сэр, мне больно, очень больно видеть, как эти доблестные патриоты-южане остались не у дел за неимением пары долларов.

— А что вы собираетесь делать с этими деньгами? — спросил преподобный Старбак.

— А есть что-то такое, чего мы не смогли бы? — в свою очередь спросил Блайз. — С Божьей помощью, преподобный, мы сможем перевернуть Юг вверх ногами и вывернуть наизнанку. Хотя я и не должен вам говорить этого, сэр, но подозреваю, вы из тех, кто держит язык за зубами, так что я рискну. Наверху в моей спальне висит карта Ричмонда, а зачем такому человеку, как мне, карта Ричмонда? Я не собираюсь вам ничего говорить, это будет прямым нарушением устава, но полагаю, сообразительный человек вроде вас сразу смекнет, с какой стороны у змеи жало.

Адам поднял голову, потрясенный этими словами, подразумевавшими налет на столицу отступников. Гэллоуэй уже приготовился твердо возразить ему, но преподобного Старбака захватила идея обещанного Блайзом рейда.

— Вы пойдете на Ричмонд? — спросил он Блайза.

— В самую точку, сэр. В эту обитель зла и логово змей. Если б только я мог выразить словами свою ненависть к этому месту, сэр, но с Божьей помощью мы очистим и сожжем его, отпустим грехи мятежникам!

Теперь торговец лошадьми подбирал именно те слова, которые жаждал услышать преподобный Старбак. Бостонский священник желал обещаний разгрома южан и блестящих побед Союза, деяний, способных соперничать с дерзкими успехами мятежника Джеба Стюарта. Он нуждался не в разговорах об осторожной и добросовестной разведке, а в яростных обещаниях побед северян, и никакая сдержанность со стороны Гэллоуэя не могла заставить священника решить, что обещания Блайза преувеличены. Преподобный Старбак услышал желаемое, и для претворения в жизнь обещаний Блайза он достал из внутреннего кармана фрака чек. Он позаимствовал у майора перо и чернильницу и с подобающей моменту торжественностью подписал его.

— Хвала Господу, — произнес Блайз, когда чек был подписан.

— Воистину восславим спасителя, — набожно откликнулся священник, протягивая через стол чек Гэллоуэю. — Эти деньги, майор, поступили от союза аболиционистских церквей Новой Англии. Эта сумма — тяжким трудом заработанные доллары честных работяг, с радостью отдавших их ради святого дела. Используйте их по назначению.

— Мы сделаем все возможное, сэр, — сказал Гэллоуэй и на мгновение смолк, когда увидел, что чек был не на ожидаемую им сумму в пятнадцать тысяч долларов, а на целых двадцать. Воистину, ораторское искусство Блайза сотворило небольшое чудо. — И спасибо вам, сэр, — выдавил из себя Гэллоуэй.

— И я попрошу у вас взамен одну вещь, — сказал священник.

— Всё, что угодно, сэр! — ответил Блайз, раскинув свои длинные руки, словно стремился объять всю вселенную. — Всё, что угодно!

Священник бросил взгляд на стену над широкой дверью в сад, рядом с которой находилось блестящее древко пики, увенчанное выцветшим кавалерийским флажком — единственное оставшееся украшение комнаты.

— Знамя, — спросил священник, — если не ошибаюсь, важно для солдата?

— Так и есть, сэр — ответил Гэллоуэй. Небольшой флажок над дверью был знаменем, с которым он прошел всю мексиканскую войну.

— Можно даже сказать, священно, — добавил Блайз.

— Тогда я почту за честь, если вы преподнесете мне знамя мятежников, — сказал священник, — которое я смогу показать в Бостоне в качестве доказательства того, что наши пожертвования вершат богоугодное дело.

— У вас будет флаг, сэр! — незамедлительно ответил Блайз. — Я сам позабочусь о том, чтобы он вам достался. Когда вы возвращаетесь в Бостон, сэр?

— К концу месяца, капитан.

— Вы не уедете с пустыми руками, или меня больше не зовут Билли Блайз. Клянусь вам могилой моей драгоценной матери, вы получите свое боевое знамя мятежников.

Гэллоуэй покачал головой, но священник не заметил его жеста. Он видел только боевое знамя ненавистного врага, выставленное на потеху у алтаря своей церкви. Преподобный Старбак откинулся в кресле и сверился со своими карманными часами.

— Я должен вернуться на станцию, — сказал он.

— Адам отвезет вас, сэр, — сказал майор Гэллоуэй. Майор дождался ухода священника и затем печально покачал головой. — Ты дал кучу обещаний, Билли.

— На кону стояла денежная сделка, — беспечно отмахнулся Блайз, — и черт меня дери, если я когда-либо отказывался давать обещания.

Гэллоуэй прошелся к открытой двери в сад, откуда уставился на поблекший от солнца газон.

— Я не возражаю, если человек дает клятвы, Билли, но я определенно за то, чтобы их соблюдали.

— Я всегда держу слово, будь покоен. Я не забываю об обещаниях, пока работаю над тем, как бы их нарушить, — рассмеялся Билли. — Ты что, собираешься промывать мне мозги за то, что я добыл тебе деньжат? Черт возьми, Джо, с меня хватит благочестивых речей и этого молокососа Фалконера.

— Адам — достойный человек.

— Я никогда не говорил, что он таковым не является. Я просто сказал, что он набожный сынок праведной сучки, и одному Богу известно, зачем ты назначил его капитаном.

— Потому что он достойный человек, — твердо сказал Гэллоуэй, — потому что его фамилия известна в Виргинии, и еще он мне нравится. И мне нравишься ты, Билли, но мне совсем не понравится, если ты будешь все время пререкаться с Адамом. Почему бы тебе не пойти и не заняться делом? Тебе знамя надо захватить.

Блайз высмеял подобное предложение.

— Разве? Чёрт! Вокруг куча красно-бело синей материи, так что мы просто заставим твоих домашних ниггеров быстренько соорудить нам знамя мятежников.

Гэллоуэй вздохнул.

— Они мои слуги, Билли, слуги.

— Но всё же ниггеры, да? А девка может орудовать иголкой, не так ли? И преподобный никогда не заметит разницы. Она сошьет флаг, я его слегка потреплю и вываляю в грязи, и старый дурак охотно поверит, что мы вырвали его из лап Джеффа Дэвиса, — Блайз ухмыльнулся своей затее, затем взял чек и он одобрительно присвистнул. — Сдается мне, я уболтал его на кругленькую сумму, Джо.

— Полагаю, ты и в этом преуспел. Так что теперь отправляйся и потрать их, Билли, — Гэллоуэю требовалось снабдить отряд Адама лошадьми, а большинство солдат — саблями и огнестрельным оружием, но теперь, благодаря великодушию аболиционистов преподобного Старбака, полк Гэллоуэя будет также превосходно экипирован, как и любой кавалерийский отряд северной армии. — Потрать половину на лошадей, а другую — на оружие и седла, — посоветовал Гэллоуэй.

— Лошади дороговаты, Билли, — предупредил Блайз. — Из-за войны их не так уж легко достать.

— Ты ведь торговец лошадьми, Билли, почему бы тебе не использовать свою магию торговца. Или ты предпочтешь, чтобы я поручил это Адаму? Он хочет присмотреть себе лошадей.

— Никогда не поручай мужскую работу мальчишке, Джо, — сказал Блайз. Он поднес к губам чек священника, одарив его пылким поцелуем. — Слава тебе, Господи, — произнес Билли Блайз, — славься имя твое, аминь.

Легион Фалконера разбил лагерь всего лишь в нескольких милях от реки, где они впервые заметили зловещую фигуру своего главнокомандующего. Никто в Легионе не знал, где они находятся или куда и ради чего направляются, но проходивший мимо майор артиллерии, оказавшийся ветераном походов Джексона, сказал, что это обычное дело для Старины Джека.

— Вы узнаете, что прибыли, когда подойдет враг, но не ранее, — объяснил майор и попросил ведро воды для лошади.

Штаб бригады разбил палатки, но никто в полках не обременял себя подобной роскошью. Легион Фалконер вступил в войну с тремя фургонами палаток, но теперь остались лишь две, и обе были оставлены для доктора Дэнсона. Солдаты привыкли сооружать себе шалаши из веток и дерна, хотя в этот теплый вечер не было нужды делать убежища от непогоды. Рабочие партии рубили лес для походных костров, другие принесли воду из ручья в миле от лагеря.

Некоторые из солдат опустили ноги в ручей, пытаясь смыть грязь и кровь сегодняшнего перехода. Четверо провинившихся поили ломовых лошадей, тащивших повозки с боеприпасами, закончив, они принялись наматывать круги вокруг лагеря с свежесрубленными стволами на плечах. Они шатались под их тяжестью, сделав десять кругов вокруг Легиона — в этом заключалось их сегодняшнее наказание.

— В чем они провинились? — поинтересовался у Старбака лейтенант Коффмэн.

Старбак бросил взгляд на жалкую процессию.

— Лем Пирс напился. Мэттьюз продал патроны за пинту виски, а Эванс угрожал ударить капитана Медликотта.

— Жаль, что не ударил, — вмешался сержант Траслоу. Дэниел Медликотт был мельником из Фалконера, где приобрел репутацию прижимистого человека, у которого водились деньжата, хотя весной, во время выборов полевых офицеров, он разбрасывался налево и направо обещаниями и виски, лишь бы его повысили с сержанта до капитана.

— А вот в чем провинился Трент, не знаю, — закончил свою речь Старбак.

— Абрам Трент — просто сифилитик и сын шлюхи, — сказал Коффмэну Траслоу. — Он стянул у старшины Толливера какую-то провизию, но наказали его не за это. Его наказали, парень, потому что поймали.

— Сейчас ты слушаешь Писание на лад сержанта Томаса Траслоу, — обратился к лейтенанту Старбак. — В десяти заповедях сказано — укради, но не попадайся, — Старбак усмехнулся, но потом зашипел от боли, уколов большой палец иголкой. Он пытался пришить подметку правого ботинка, для чего взял взаймы одну из трех принадлежащих роте драгоценных игл.

Сержант Траслоу, сидевший с другой стороны от костра, напротив обоих офицеров, посмеялся над усилиями капитана.

— Хреновый из вас сапожник.

— Я никогда и не претендовал ни на что другое.

— Вы сломаете чертову иголку, если будете так давить.

— Хотите сделать это вместо меня? — спросил Старбак, протягивая сержанту незаконченную работу.

— Чёрта с два, мне не платят за починку ваших башмаков.

— Тогда заткнитесь к чертовой матери, — сказал Старбак, пытаясь продеть иглу через одну из дырок, оставшихся от старого шва в подметке.

— А поутру всё равно моментально порвется, — заявил Траслоу после короткого молчания.

— Нет, если я сделаю всё как надо.

— И речи быть не может, — возразил Траслоу. Он вытащил кусок табака и заложил его за щеку. — Нужно предохранить нитку, ясно? Чтобы она не терлась о дорогу.

— Я этим и занимаюсь.

— Неа, не этим. Вы просто сшиваете вместе части ботинка. И слепой без пальцев сделал бы это лучше.

Лейтенант Коффмэн нервно прислушивался к разговору. Ему сказали, что капитан и сержант — друзья, вообще-то, что они стали друзьями, с тех пор как северянина Старбака послали, чтобы убедить ненавидящего янки Траслоу покинуть свою ферму в горах и вступить в Легион Фалконера, но Коффмэну эта дружба казалось весьма странной, раз ее выражали с подобным взаимным презрением. Теперь грозный Траслоу повернулся к нервному лейтенанту.

— Настоящий офицер, — признался он Коффмэну, — должен иметь черномазого для шитья.

— Настоящий офицер, — отозвался Старбак, — выбил бы из вашей пасти все гнилые зубы.

— В любое время, капитан, — расхохотался Траслоу.

Старбак завязал на нитке узел и критически осмотрел свою работу.

— Не идеально, — признал он, — но сойдет.

— Сойдет, — согласился Траслоу, — пока вы не будете в нем ходить.

Старбак засмеялся.

— Чёрт, через пару дней мы будем сражаться, и тогда я достану пару новеньких ботинок янки, — он осторожно натянул починенный ботинок на ногу и был приятно удивлен, что подошва не оторвалась немедленно.

— Прям как новенький, — сказал он и зажмурился, но не из-за ботинка, а потому что по лагерю разнесся истошный крик. Вопль внезапно оборвался, и через некоторое время донеслись печальные завывания.

Коффмэн выглядел испуганным, потому что звук словно бы исходил от человека, которого пытали. Так оно и было.

— Полковник Свинерд, — объяснил сержант Траслоу новичку-лейтенанту, — лупит одного из своих ниггеров.

— Полковник пьет, — добавил Старбак.

— Полковник — пьяница, — уточнил Траслоу.

— И все гадают, то ли его убьет выпивка, то ли один из рабов, — сказал Старбак, — или один из нас, к слову сказать, — он плюнул в костер. — Я бы с удовольствием прибил мерзавца.

— Добро пожаловать в бригаду Фалконера, — обратился Траслоу к Коффмэну.

Лейтенант не знал, что ответить на это циничное заявление, и потому просто нервно и озадаченно взирал на него, а потом зажмурился, когда ему пришла в голову какая-то мысль.

— Мы и правда будем через пару дней сражаться? — спросил он.

— Может быть, завтра, — Траслоу мотнул головой в сторону северного горизонта, залитого красными отсветами от артиллерийского огня. — Вот за что тебе платят, сынок, — добавил Траслоу, заметив нервозность Коффмэна.

— Мне не платят, — признался Коффмэн, моментально покраснев.

Траслоу и Старбак несколько секунд молчали, а потом Старбак нахмурился.

— Ты это о чем, черт возьми? — спросил он.

— Ну, мне должны платить, — ответил Коффмэн, — но я не получаю денег, понимаете?

— Нет, не понимаю.

Лейтенант смутился.

— Это всё моя мать.

— В смысле, это она получает деньги? — спросил Старбак.

— Она задолжала генералу Фалконеру, — объяснил Коффмэн, — потому что мы арендуем один из его домов по дороге на Росскилл, и матушка не смогла заплатить, так что Фалконер удерживает мое жалование.

Воцарилась очередная долгая пауза.

— Вот же хрень Господня, — богохульно нарушил ее Траслоу. — То есть этот мерзкий богатенький ублюдок забирает твои жалкие три бакса в неделю?

— Это ведь справедливо, разве нет? — ответил Коффмэн.

— Нет, чёрт побери, ни черта, — вступил Старбак. — если ты хочешь посылать деньги матери, то это справедливо, но несправедливо драться за так! Вот дерьмо! — зло выругался он.

— Вообще-то мне не особо нужны деньги, — Коффмэн попытался нервно защитить эту сделку.

— Конечно же нужны, — возразил Траслоу. — Как еще ты будешь покупать шлюх и виски?

— Ты говорил об этом с Дятлом? — поинтересовался Старбак.

Коффмэн покачал головой.

— Нет.

— Чёрт, тогда поговорю я, — заявил Старбак. — Я не собираюсь позволить тебе словить пулю задаром, — он поднялся на ноги. — Вернусь через полчаса. Вот же дерьмо! — последние гневные слова были вызваны не жадностью Вашингтона Фалконера, а тем, что подметка на его правом ботинке оторвалась при первом же шаге. Проклятое дерьмо! — зло выпалил он и похромал на поиски полковника Бёрда.

Траслоу ухмыльнулся, глядя на фиаско сапожных навыков Старбака, и сплюнул струю табака на край костра.

— Он добудет твои наличные, сынок, — произнес он.

— Добудет?

— Фалконер боится Старбака.

— Боится? Генерал боится капитана? — Коффмэн не мог в такое поверить.

— Старбак — настоящий военный. Он боец, а Фалконер просто носит красивый мундир и ездит на дорогой лошади. В конце концов боец всегда побеждает, — Траслоу выковырял кусок табака, застрявший между зубов. — Если, конечно, его не убьют.

— Убьют?

— Завтра ты встретишься с янки, сынок, — сказал Траслоу, — и некоторые из нас погибнут, но я уж постараюсь сделать так, чтобы тебя не укокошили. Начнем прямо сейчас, — он наклонился и оторвал металлические полоски от воротника лейтенанта, а потом бросил их в костер. — Снайперы ставят на винтовки телескопические прицелы, сынок, и высматривают офицеров, а янки плевать, что ты еще даже не вырос. Увидят пару лычек вроде этих и выстрелят, и ты уже в двух футах под землей с лопатой земли поверх глаз, — Траслоу выпустил струю табака. — Или еще чего похуже, — мрачно добавил он.

— Хуже? — занервничал Коффмэн.

— Тебя могут ранить, парень, и будешь визжать как резаная свинья, пока полупьяный доктор копается в твоих внутренностях. Или рыдать, как младенец, лежа на поле боя, пока крысы будут грызть твои кишки, и никто не узнает, где ты. Не очень-то приятно, и есть только один способ не превратить это в нечто еще более ужасное — это прибить сволочей прежде чем они прибьют тебя, — объяснил Траслоу. — Хуже всего ожидание. А теперь иди поспи, парень. Завтра тебе придется заняться мужской работой.

Высоко над головами падающая звезда прочертила белый огненный след на небе. Где-то солдат пел о покинутой возлюбленной, а другой наигрывал печальную мелодию на скрипке. Выпоротый раб полковника Свинерда пытался сдержать рыдания. Траслоу храпел, а Коффмэн дрожал, думая о завтрашнем дне.

Глава вторая

Кавалерийский дозор янки добрался до штаба генерала Бэнкса уже ночью. Он попал под обстрел у реки Рапидан, и потеря одной лошади замедлила поездку обратно в Калпепер, как и необходимость позаботиться о двух раненых. Капралу из Нью-Хэмпшира пуля попала в низ живота, и он наверняка должен был скоро умереть, а вторая скользнула по ребрам командира дозора, капитана. Рана вряд ли представляла опасность, но он расчесывал и тыкал в нее, пока на сорочке не появилось достаточное количество крови, чтобы придать ему героический вид.

Генерал-майор Натаниэль Бэнкс, командующий вторым корпусом генерала Поупа, курил последнюю сигару на веранде предоставленного ему дома, когда услышал, что дозор вернулся с ужасными новостями о том, что вражеская армия пересекает реку Рапидан.

— Приведите сюда этого человека! Давайте выслушаем его. И поживей! — Бэнкс был требовательным человеком, убежденным в собственном воинском гении, несмотря на все факты, говорящие об обратном.

Он определенно выглядел как успешный вояка, потому что немногие могли носить мундир Соединенных Штатов настолько самонадеянно. Он был подтянутым, резким и уверенным в себе, но до начала войны был лишь политиком, а не военным. Он поднялся до места спикера Палаты представителей, хотя и получил этот почетный пост всего 133 голосами, а потом был избран губернатором Массачусетса, где проживало столько готовых платить налоги граждан, что федеральное правительство в качестве знака благодарности посчитало необходимым предложить губернатору возможность покрыть себя бессмертной воинской славой. Губернатор Бэнкс столь же страстно любил свою страну, как и ненавидел работорговлю, и ухватился за этот шанс.

Теперь он ждал, стоя с прямой, как телеграфный столб, спиной, пока капитан кавалеристов, накинувший китель на плечи как плащ, так чтобы хорошо была видна окровавленная сорочка, поднялся по ступенькам веранды и отсалютовал генералу, но резко оборвал этот жест, вздрогнув от неожиданно сильной боли в груди.

— Ваше имя? — категорично спросил Бэнкс.

— Томпсон, генерал. Джон Ганнибал Томпсон. Из Итаки, штат Нью-Йорк. Полагаю, вы встречались с моим дядей, Майклом Фейном Томпсоном, когда были конгрессменом. Он выступал за Нью-Йорк в…

— Вы обнаружили врага, Томпсон? — ледяным тоном поинтересовался Бэнкс.

Томпсон, оскорбленный тем, что его так резко оборвали, пожал плечами.

— Мы уж точно нашли кой-кого враждебного, генерал.

— Кого?

— Не знаю, чтоб мне провалиться. Нас подстрелили, — Томпсон прикоснулся к пятну запекшейся на сорочке крови, которая в свете ламп выглядела скорее коричневой, чем красной.

— Вы отстреливались?

— Чёрт, генерал, в меня никто не может выстрелить безнаказанно, и полагаю, что мы с ребятами уложили парочку этих ублюдков.

— Где это было? — спросил сопровождающий генерала Бэнкса адъютант.

Капитан Томпсон подошел к плетеному столику, где была разложена карта северной Виргинии, освещенная двумя мигающими свечами. Мотыльки яростно забились над головами трех мужчин, когда те склонились над картой. Томпсон прикурил от одной свечи сигару, а потом постучал пальцем по карте:

— Это было у брода где-то здесь, генерал, — он указал на карте место прилично к западу от главной дороги, которая вела от Калпепера к Гордонсвилу.

— Вы переправились на южный берег реки?

— Мы бы не смогли этого сделать, генерал, поскольку у брода была уже куча мятежников.

— Здесь не отмечено никакого брода, — вмешался адъютант. Пот капнул с его лица, оставив пятно на Голубом хребте, лежащем далеко к западу от реки. Ночь не принесла облегчения от удушающей жары.

— Нас провел местный ниггер, — объяснил Томпсон. — Он сказал, что о броде мало кто знает, там просто летом проходит проселочная дорога к мельнице, и некоторые из нас решили, что он просто привирает, но в конце концов брод всё-таки оказался на месте. Похоже, ниггер не соврал.

— Нужно говорить негр, Томпсон, — холодно заметил Бэнкс и снова опустил глаза на карту. Другие дозоры рассказывали о пехоте мятежников, марширующей на север по дороге на Гордонсвил, и эти новые сведения означали, что конфедераты продвигаются широким фронтом и значительными силами. Чего они хотят? Это рекогносцировка крупными силами или полноценная атака с намерением уничтожить его корпус?

— Сколько человек по вам стреляло? — подвел итог расспросам легкомысленного Томпсона генерал.

— Я не сосчитал точное число пуль минье, генерал, поскольку слишком занят был, отстреливаясь. Но полагаю, к северу от реки по меньшей мере полк, и еще больше этих демонов на подходе.

Бэнкс уставился на кавалериста, гадая, почему ответственность всегда возлагают на идиотов.

— Вы попытались взять пленного?

— Говорю же, я был слишком занят тем, чтобы постараться не попасть на шесть футов под землю, генерал, — засмеялся Томпсон. — Чёрт, нас была только дюжина, а их больше тысячи. Может, две тысячи.

— Вы определили, что за полк в вас стрелял? — с ледяной педантичностью спросил Бэнкс.

— Я совершенно точно определил, что это был полк мятежников, генерал, — ответил Томпсон. — У них был этот новый флаг, тот что с крестом.

Бэнкс задрожал мелкой дрожью от тупости этого человека, недоумевая, почему кавалерия Севера настолько неспособна с умом собрать разведданные. Возможно, подумал он, потому что у нее самой нет ума. Так что за мятежники выступили на север? Ходили слухи, что Каменная стена Джексон подошел к Гордонсвилу, и Бэнкс зажмурился при мысли об этом бородатом и всклокоченном человеке, чьи войска продвигаются со скоростью лесного пожара и дерутся как демоны.

Бэнкс отпустил кавалериста.

— Бесполезно, — сказал он, когда капитан удалился по главной улице Калпепера, где у таверн стояли часовые. В маленьких деревянных домах городка горели желтым окна за муслиновыми занавесками, которые использовали в качестве защитной сетки от насекомых.

Перед церковью, в которой, как помнил Бэнкс, знаменитый бостонский священник Элиял Старбак должен был воскресным утром произнести проповедь, стоял фургон гробовщика с торчащими вверх оглоблями. Жители городка не особо жаждали услышать проповедь аболициониста, но Бэнкс, старый друг священника, с нетерпением ожидал речь Старбака и потребовал, чтобы присутствовало как можно больше офицеров. Натаниэль Бэнкс возвышенно представлял, как Господь ведет его страну за руку к победе.

Бэнкс задрожал мелкой дрожью от тупости этого человека, недоумевая, почему кавалерия Севера настолько неспособна с умом собрать разведданные. Возможно, подумал он, потому что у нее самой нет ума. Так что за мятежники выступили на север? Ходили слухи, что Каменная стена Джексон подошел к Гордонсвилу, и Бэнкс зажмурился при мысли об этом бородатом и всклокоченном человеке, чьи войска продвигаются со скоростью лесного пожара и дерутся как демоны.

Отрежь эти пути, и вражеская армия начнет голодать, и эта мысль вновь зажгла в Натаниэле Бэнксе надежды на обещанную воинскую славу. Он уже видел свою статую в Бостоне, представлял названные в его честь улицы и города по всей Новой Англии и даже размечтался, что в диких западных территориях целый новый штат может быть назван его именем. Бэнкс-стрит, Бэнксвиль, штат Бэнкса.

В основе этих вдохновляющих видений лежали не только амбиции, но и жгучая жажда отмщения. Чуть раньше в этом году Натаниэль Бэнкс повел прекрасную армию в долину Шенандоа, где его обвел вокруг пальца и разбил Томас Джексон. Даже северные газеты признали, что Джексон разделал Бэнкса под орех, и действительно, мятежники захватили у Бэнкса столько орудий и припасов, что прозвали его "Снабженец Бэнкс". Они издевались над ним, высмеивали, и их презрение всё еще причиняло Натаниэлю Бэнксу боль. Он жаждал мести.

— Разумно будет отойти за Раппаханнок, сэр, — пробормотал адъютант. Он был выпускником Вест-Пойнта и считал, что должен снабжать генерала-политика военными советами.

— Это может быть просто разведка местности, — сказал Бэнкс, раздумывая о мести.

— Может и так, сэр, — мягко заметил адъютант, — но что мы выиграем, если вступим в драку? Зачем удерживать позиции, которые мы с легкостью отобьем через неделю? Почему бы просто не позволить противнику истощить себя походом?

Бэнкс смахнул с карты пепел от сигары. Отступить? Именно сейчас, когда самый знаменитый бостонский проповедник наносит визит в армию? Что скажут в Массачусетсе, если услышат, как Снабженец Бэнкс сбежал от кучки мятежников?

— Мы останемся, — ответил Бэнкс.

Он ткнул пальцем в контуры гряды, преграждавшей дорогу чуть южнее Калпепера. Если Джексон двигается на север в надежде добыть для своей армии новые припасы за счет Снабженца Бэнкса, то ему придется перебраться через этот кряж, который также защищает и небольшая речушка под названием Кедровый ручей, лежащая у подножия Кедровой горы.

— Встретим его здесь, — сказал Бэнкс. — И разобьем.

Адъютант промолчал. Он был привлекательным и умным молодым человеком, считающим, что заслуживает большего, чем ходить на привязи у этого драчливого и упрямого петуха. Адъютант попытался сформулировать ответ, найти слова, которые убедят Бэнкса не принимать скоропалительных решений, но нужные слова не шли ему в голову. Вместо этого с залитой светом фонарей улицы послышались мужские голоса, поющие о далеких семьях и ждущих невестах, о доме.

— Встретим его здесь, — повторил Бэнкс, тыкая пальцем в покрытую пятнами пота карту, — и разобьем.

У Кедровой горы.

В тот день, когда они пересекли реку Рапидан, Легион ушел недалеко. Во всём этом походе было какое-то странное отсутствие спешки, словно они просто меняли место дислокации, а не атаковали северян, вторгнувшихся в Виргинию. На следующее утро они хоть и проснулись задолго до зари и были готовы отправиться в путь еще до того, как солнце взошло над высоким лесом на востоке, но всё равно ждали три часа, пока мимо по пыльной дороге медленно плелись другие полки.

Мимо проехала батарея маленьких шестифутовых пушек и короткоствольных гаубиц, а за ней колонна виргинской пехоты, которая добродушно посмеялась над претенциозным названием Легиона Фалконера. День выдался жарким и обещал стать еще жарче, но они по-прежнему ждали, пока солнце поднималось всё выше и выше. Мимо проходили новые войска, пока, наконец, незадолго до полудня Легион повел бригаду Фалконера вперед по пыльной дороге.

Всего через несколько мгновений зазвучали пушки. Шум шел издалека, этот рокот можно было спутать с громом, если бы не безоблачное небо. Влажный воздух был неподвижен, без малейшего дуновения ветерка, а лица солдат Старбака побелели от дорожной пыли, по которой пот прочертил темные следы.

Вскоре, подумал Старбак, некоторые из этих струек окрасятся в красный и будут подергиваться, засиженные мухами, и от этого предчувствия сражения в животе у него забурчало, а мышцы правого бедра напряглись. Он представил звук летящих пуль и велел себе стать примером мужества, а не страха, от которого размягчилось содержимое его кишечника, и всё это время далекие пушки наполняли долину своим бездушным и безжизненным грохотом.

— Проклятая артиллерия, — кисло произнес Траслоу. — некоторые невезучие мерзавцы отправятся в ад.

Лейтенант Коффмэн, похоже, собирался что-то сказать, но потом решил промолчать. Один из новобранцев вышел из строя, снял штаны и присел у обочины. В обычное время над ним бы добродушно подшутили, но приглушенный рокот пушек заставил всех нервничать.

Ближе к вечеру Легион остановился в неглубокой долине. Дорогу впереди заблокировал батальон из Джорджии, а за ним лежала горная гряда с темнеющими на вершине деревьями под побелевшим от порохового дыма небом. Некоторые солдаты из Джорджии прилегли поспать прямо на дорогу и выглядели как трупы. Другие царапали карандашами свои имена и адреса на клочках бумаги, которые либо прикрепляли к кителям, либо просовывали в петли для пуговиц, так чтобы в случае смерти их тела опознали и сообщили семьям. Некоторые солдаты Старбака занялись теми же мрачными приготовлениями с помощью пустых страниц в конце библии.

— Калпепер, — внезапно провозгласил Джордж Финни.

Сидящий на обочине Старбак выжидающе взглянул на него.

— Билли Саттон говорит, это дорога на Калпепер, — объяснил Джордж Финни. — Говорит, его папаша два года назад возил его по этой дороге.

— Мы приехали похоронить бабушку, капитан, — вступил в разговор Билли Саттон, капрал седьмой роты. Когда-то он служил в девятой, но за год боев Легион Фалконера съёжился с одиннадцати до восьми рот, и даже эти роты были недоукомплектованы. В начале войны Легион отправился сражаться, являясь одним из самых крупных полков в армии мятежников, но годом спустя он едва мог заполнить скамьи в сельской церкви.

Три всадника промчались в южном направлении по покрытому ломким кукурузным жнивьём полю, копыта их лошадей выбивали из высохшей почвы клубы пыли. Старбак решил, что это штабные офицеры везут приказы. Траслоу глянул на троих всадников и покачал головой.

— Чертовы янки в Калпепере, — заявил Траслоу с оскорбленным видом. — Не хрена было соваться в Калпепер.

— Если это Калпепер, — с сомнением в голосе отозвался Старбак. Округ Калпепер находился по меньшей мере в шестидесяти милях от дома Легиона в округе Фалконер, и лишь немногие солдаты хоть раз в жизни отдалялись от родного года больше чем на двадцать миль. По крайней мере, до того, как война довела их до Манассаса, а потом через Ричмонд, чтобы убивать янки. Это стало у них хорошо получаться. Умирать у них тоже получалось хорошо.

Канонада внезапно загрохотала с ужасающей силой, когда без всяких очевидных причин все пушки заговорили разом. Старбак навострил уши, пытаясь различить щелканье ружейной стрельбы, но не услышал ничего, кроме нескончаемого грома артиллерии.

— Бедняги, — сказал он.

— Скоро наша очередь, — не добавил оптимизма Траслоу.

— К этому времени у них боеприпасы закончатся, — с надеждой произнес Старбак.

Траслоу плюнул в качестве комментария на оптимизм капитана, а потом повернулся на стук копыт.

— Чертов Свинерд, — без выражения сообщил он.

Все солдаты либо притворились спящими, либо уставились на пыльную дорогу. Полковник Свинерд был профессиональным военным, давно утопившим свои таланты в выпивке, однако генерал Вашингтон Фалконер спас его карьеру. Кузен Свинерда являлся издателем самой влиятельной ричмондской газеты, и Вашингтон Фалконер, прекрасно знавший, что репутацию легче разрушить, чем завоевать, оплатил поддержку "Ричмондского наблюдателя", приняв на службу Свинерда.

Несколько секунд Старбак гадал, не к нему ли явился Свинерд, но полковник в сопровождении капитана Мокси проскакал галопом мимо восьмой роты вверх по склону, на звук сражения. Сердце Старбака неистово заколотилось, когда он понял, что Свинерд собирается отметить место, где разместится Легион, а это значило, что в любую минуту могут появиться приказы выступить под пушки.

Впереди, там, где дорога исчезала в лощине между горами, войска из Джорджии уже поднялись на ноги, натягивали скатки с одеялами и брали оружие. Канонада на какой-то момент ослабела, но теперь по местности разнесся треск ружейной стрельбы.

Этот звук добавил Старбаку нервозности. Со времени последнего сражения, в котором участвовал Легион, прошел месяц, но месяца недостаточно, чтобы позабыть ужасы поля битвы. Старбак тайно надеялся, что Легион избежит этой схватки, но батальон из Джорджии уже потащился на север, оставляя за собой на дороге клубы пыли.

— Вставай, Нат! — передал капитан Мерфи приказ Бёрда.

Траслоу рявкнул восьмой роте, чтоб вставала. Солдаты натянули скатки через плечо и обтерли винтовки от пыли. За восьмой ротой медленно поднималась седьмая рота капитана Медликотта, на лацканах и в пряжках солдат белели клочки бумаги с написанными именами.

— Ищи на дороге Свинерда, — сказал капитан Мерфи Старбаку.

Старбак гадал, где может находиться Вашингтон Фалконер, а потом предположил, что генерал будет руководить бригадой из тыла. Свинерд, каковы бы ни были его недостатки, трусом не был.

— Вперед! — крикнул Старбак, а потом, нацепив винтовку и скатку, занял свое место впереди колонны. От ботинок полка из Джорджии пыль стояла столбом, заполнив глаза и глотки. Вся дорога была в темных плевках табака, которые выглядели странно похожими на брызнувшую из ран кровь. Треск винтовок стал громче.

Этот звук только усилился, когда Старбак провел Легион через лес на вершине гряды, который приглушал звук сражения, теперь выплеснувшийся впереди Старбака в дикой какофонии. Примерно на милю за лесом всё было затянуто пороховым дымом и превратилось в сплошное пламя и хаос. Поля справа от дороги заполнились ранеными, а хирурги ковырялись в плоти, справа находился покрытый дымом артиллерии холм, а впереди лежала вторая полоса леса, скрывавшая настоящее поле битвы, но не закрывшая дымовую завесу, клубившуюся по обе стороны дороги, и не приглушившая звуки орудий.

— Вот это да, — вымолвил Коффмэн. Он был возбужден и нервничал.

— Держись рядом с Траслоу, — предупредил Старбак молодого лейтенанта.

— Со мной всё будет в порядке, сэр.

— Так говорили все чертовы солдаты, погибшие на этой войне, Коффмэн, — зло среагировал Старбак, — а я хочу, чтобы ты хотя бы начал бриться, прежде чем тебя подстрелят. Так что держись рядом с Траслоу.

— Да, сэр, — покорно ответил Коффмэн.

Артиллерийский снаряд шлепнулся справа от дороги, пролетев через верхушки сосен и оставив ветки раскачиваться, словно хлысты над дождем посыпавшихся в пыль иголок. Раненые южане лежали по обочинам. Некоторые уже были мертвы. Какой-то солдат нетвердой походкой ковылял с поля боя. Он был обнажен по пояс, а по бокам свисали подтяжки. Солдат прижимал руки к животу, пытаясь удержать кишки, норовящие вывалиться в грязь.

Его предплечья заливала кровь.

— Вот это да, — повторил Коффмэн и побледнел. Кровь на пыльной дороге выглядела чернее, чем остатки табака. Звук винтовочной стрельбы раскалывал вечер, пахнущий сосновой смолой, серой и кровью. Тени стали длиннее, что моментально дало Старбаку надежду, что ночь может наступить до того, как им придется драться.

Старбак повел роту через открытое пространство под прикрытием второй полосы леса. Листья в нем дрожали от ударов пуль, а на деревьях виднелись свежие шрамы желтой древесины в тех местах, где снаряды срезали кору. Фургон с боеприпасами со сломанным колесом покосился на обочине. Чернокожий возница с окровавленной головой сидел, прислонившись к покинутому фургону, и наблюдал за солдатами Старбака.

Лес заканчивался не так далеко, и Старбак знал, что за ним, на затянутом дымом открытом пространстве его ожидало сражение. Здравый смысл подсказывал замедлить шаг и тем самым отложить вступление на эту иссеченную пулями сцену, но гордость заставляла спешить. Он видел, как сквозь последние зеленые ветви просачивается дым, словно весенний туман, который ветер сдувает из бостонской гавани. Он чувствовал мерзкую вонь дыма и знал, что Легиону почти пришло время вступить в бой.

Во рту у него пересохло от пороха, сердце лихорадочно билось, а мочевой пузырь был полон. Он прошел мимо растерзанного снарядом тела и услышал, как всухую блюет Коффмэн. В воздухе жужжали мухи. Один из солдат роты рассмеялся при виде выпотрошенного трупа. Старбак снял винтовку и проверил пальцем, на месте ли капсюль. Он был капитаном, но не носил знаков отличия и пользовался винтовкой, как и солдаты, и теперь, как и они, передвинул прикрепленный к веревочному ремню патронташ вперед, чтобы был под рукой для перезарядки.

Из-за порванного правого ботинка он чуть не споткнулся, когда вышел из тени деревьев и увидел перед собой неглубокую долину, покрытую шрамами и остатками битвы. Над низиной стелился дым и грохот канонады. У дороги в высохшей канаве валялась мертвая лошадь. Коффмэн был мертвенно бледен, но прилагал все усилия, чтобы выглядеть беззаботным и не сгибаться, когда снаряд с воем пролетал над головой. Во влажном воздухе мелькали пули. Не было видно никакого врага, да и вообще никого, кроме нескольких канониров-южан и полковника Свинерда, который в сопровождении Мокси восседал на коне на поле слева от дороги.

— Старбак! — крикнул полковник Свинерд. — Сюда!

Старбак повел роту по ломкому кукурузному жнивью.

— Стройтесь здесь! — приказал Свинерд, указывая на место позади его лошади, а потом повернулся, чтобы взглянуть на север через бинокль. Капитан Мокси нервно приказывал восьмой роте выстроиться в шеренгу там, где отметил полковник, так что Старбак предоставил это ему и подошел к Свинерду.

Полковник опустил бинокль, чтобы посмотреть на состоящую из шестифунтовых орудий батарею мятежников, которая разместилась всего в сотне ярдах впереди. Дым от небольших пушек заслонял идущее за ними сражение, но время от времени рядом с батареей разрывался снаряд янки, и Свинерд одобрительно ухмылялся.

— О, отлично! Хороший выстрел! — громко воскликнул Свинерд, когда вражеский снаряд выпотрошил привязанную в пятидесяти шагах за орудиями лошадь артиллерийского расчета. Лошадь заржала и истекая кровью шлепнулась наземь, вызвав панику у остальных привязанных лошадей, которые неистово вставали на дыбы, пытаясь выдернуть удерживающие их железные скобы из земли.

— Полный хаос! — радостно произнес Свинерд, опустив взгляд на Старбака. — Янки сегодня ведут себя чертовски оживленно.

— Полагаю, нас заждались, — ответил Старбак. — Знали, что мы явимся.

— Думаю, им кто-то про нас выболтал. Предатель, а? — выдвинул язвительное предположение Свинерд. Полковник обладал отталкивающей внешностью, большей частью в результате полученных на благородной службе бывшим Соединенным Штатам ран, но кое-чему причиной послужило виски, которое обычно уже к вечеру доводило его до коматозного состояния.

У него была всклокоченная черная борода с проседью, покрытая высохшими остатками табака, запавшие глаза, а правая щека дергалась от тика. На левой руке полковника не хватало трех пальцев, а изо рта несло гнилыми зубами.

— Может, предатель — северянин, а? — неуклюже намекнул Свинерд.

Старбак улыбнулся.

— Скорее какой-нибудь нищий и пьяный сукин сын, которому всегда нужна наличность на виски… — он сделал паузу, — полковник.

Единственным ответом Свинерда явилось хихиканье, намекавшее на безумие. Удивительно, но несмотря на поздний час, он был еще трезв, то ли потому что Вашингтон Фалконер спрятал запасы виски, то ли потому что остатки чувства самосохранения убедили полковника, что в день сражения ему придется действовать эффективно, иначе он вообще лишится своей должности. Свинерд взглянул на дым от орудий, а потом снова в блокнот, где что-то записывал.

На правом рукаве у него был пришит квадратный лоскут белой ткани с вышитым на ней красным полумесяцем. Этот символ являлся гербом Вашингтона Фалконера, и генерал мечтал обеспечить этими значками всех членов бригады, хотя полного успеха эта идея и не возымела.

Некоторые отказались носить эту нашивку, и обычно можно было отличить почитателей Фалконера от тех, кто его терпеть не мог, по наличию или отсутствию эмблемы. Старбак, естественно, никогда не носил эмблемы с полумесяцем, хотя некоторые его солдаты приспособили подходящий для этой цели лоскут в качестве заплатки для задней части штанов.

Свинерд вырвал листок из блокнота и убрал записную книжку, а потом вытащил револьвер. Он начал вставлять капсюли в брандтрубки [2]заряженных ячеек. Дуло смотрело точно в грудь Старбаку.

— Может произойти несчастный случай, — язвительно произнес Свинерд. — Никто не станет меня винить. У меня не хватает трех пальцев на руке, так что неудивительно, что иногда я совершаю оплошности. Один выстрел, Старбак, и вы превратитесь в лежащий на траве корм для стервятников. Полагаю, генералу Фалконеру это понравится, — Свинерд начал большим пальцем взводить курок.

А потом за спиной Старбака раздался щелчок, и большой палец Свинерда расслабился. Сержант Траслоу взвел курок винтовки.

— У меня тоже может выйти оплошность, — сказал он.

Свинерд промолчал, ухмыльнулся и отвел взгляд. Ближайшая батарея прекратила огонь, а канониры ставили орудия на передки. Дым медленно растворялся в неподвижном воздухе. Орудия мятежников вступили в дуэль с батареей северян, и янки ее выиграли.

— Янки ставят перед собой более высокие цели, — отметил Свинерд, разглядывая их в бинокль. — У них нарезные пушки калибра четыре с половиной дюйма, Невозможно драться с такими с помощью шестифунтовых орудий. С таким же успехом мы могли бы кидаться в ублюдков камнями.

Старбак наблюдал, как орудия южан быстро откатили в тыл и гадал, как же теперь они будут сражаться с нарезными пушками калибра четыре с половиной дюйма с помощью винтовок. Похоже, его сердце билось слишком громко, будто по груди стучали барабанные палочки. Он попытался облизать губы, но рот слишком пересох.

Звук ружейной стрельбы немного затих, сменившись радостными возгласами северян, которые звучали намного громче, чем леденящий кровь боевой клич атакующих мятежников. Дымовая завеса от пушек достаточно рассеялась, чтобы позволить Старбаку разглядеть лесополосу примерно в полумиле впереди, а потом и то, чего он никогда прежде не видел во время сражений Томаса Джексона.

Он увидел панику.

Впереди и слева от Старбака толпа южан наводнила лес и улепетывала на юг через долину. Дисциплина испарилась. Среди солдат в сером взрывались снаряды, добавляя отчаяния. Знамя мятежников упало, его снова подобрали, а потом оно исчезло в пламени и дыму при разрыве снаряда. Среди бегущей толпы скакали всадники, пытаясь развернуть солдат обратно, и время от времени в этом паническом отступлении некоторые и правда пытались сформировать строй, но у этих мелких групп не было ни единого шанса против лавины страха, сметающего большинство.

Свинерд, может, и был пьяницей и отвратительным мерзавцем, но также достаточно долго являлся профессиональным военным, чтобы опознать беду. Он развернулся, чтобы посмотреть на седьмую роту капитана Медликотта, построившуюся рядом с солдатами Старбака.

— Медликотт! — рявкнул Свинерд. — Ведите эти две роты вперед! Вы командуете!

Медликотт хоть и был намного старше Старбака, но был произведен в чин гораздо позже, однако Свинерд назначил его командующим обеими ротами, чтобы оскорбить Старбака.

— Видите тот сломанный передок? — полковник указал на остатки транспортного средства, лежащего в двух сотнях шагов впереди, где полоска травы обозначала границу между полем сжатой кукурузы и более широким пшеничным. — Выстройте там шеренгу застрельщиков! Я приведу в подкрепление остальную часть Легиона.

Свинерд снова повернулся к Старбаку.

— Возьмите это, — сказал он, наклонился с седла и протянул сложенный клочок бумаги.

Старбак взял его и приказал своим людям продвигаться вместе с седьмой ротой. Над головой просвистел снаряд. Удивительно, подумал Старбак, как подрывающая силы накануне битвы нервозность улетучивается при приближении опасности. Даже удушающая жара теперь, под обстрелом, начала казаться терпимой.

Он облизал губы и развернул листок бумаги, который дал ему Свинерд. Он полагал, что там содержатся приказы, но это был опознавательный знак для мертвеца. Бумага гласила: "Старбак, Массачусетс". Он гневно отбросил бумажку. За его спиной, где спешила встать в строй остальная часть Легиона, Свинерд заметил этот жест и захихикал.

— Это безумие! — заявил Старбаку Траслоу. Две роты застрельщиков не могли выстоять против той лавины страха, что гнала отступающих мятежников от пушек северян.

— Остальная часть Легиона придет на помощь, — сказал Старбак.

— Было бы неплохо, — отозвался Траслоу, — иначе все мы станем кормом для стервятников.

Седьмая рота прошла справа от Старбака. Медликотта, похоже, не волновали эти проблемы, он просто топал впереди своих солдат с винтовкой в руках. Или, может быть, подумал Старбак, мельник просто не показывал своего страха.

— Держать строй! — крикнул Старбак Коффмэну. — Они должны идти в одном темпе.

Он нащупал в кармане окурок сигары, припасенный для сражения, одолжил у одного из солдат зажигалку, закурил и вдохнул горьковатый дым глубоко в легкие.

Лейтенант Коффмэн шел перед восьмой ротой, держа штык на латунной ручке как меч.

— Назад, мистер Коффмэн, — крикнул ему Старбак.

— Но сэр…

— Твое место — позади роты, лейтенант! Отправляйся туда! И выкинь этот игрушечный меч!

Внезапно у края леса на дальнем холме, который покрылся маленькими белыми дымками из винтовок, появились первые солдаты-северяне. Перед Старбаком разорвался снаряд, и мимо просвистели осколки. На поле слева урожай был частично убран, так что некоторая часть пшеницы еще колосилась, но большая сушилась в снопах. Там, где пламя от снаряда подожгло сухую пшеницу, замелькали огоньки.

Среди пшеницы встречались небольшие поля со сжатой кукурузой и было два ряда колосящейся кукурузы, где нашла укрытие группа мятежников. Метелки на кукурузе подрагивали, когда мимо стеблей пролетала пуля или снаряд. У дальнего леса появился флаг северян. Знаменосец махал им из стороны в сторону, мелькали яркие полосы. Раздался звук горна, на всей местности к западу пехота южан по-прежнему улепетывала. Офицеры мятежников скакали среди отступающих, пытаясь остановить бегство и заставить солдат развернуться. Среди них был и сам генерал Джексон, замахивающийся саблей в ножнах на бегущих в панике солдат. У кромки леса появились новые северяне, некоторые оказались прямо напротив Старбака.

Еще один снаряд приземлился рядом с восьмой ротой, и Старбак гадал, почему Медликотт не приказал обеим ротам перестроиться в линию застрельщиков. Тогда он решил отбросить к чертовой матери военный этикет и сам прокричал приказ. Медликотт повторил его, словно эхо, и обе роты рассеялись. Теперь их задача состояла в том, чтобы драться с застрельщиками противника, продвигающимися перед основными силами янки.

— Проверьте, заряжено ли оружие! — крикнул Старбак. На какое-то мгновение шеренга северян остановилась, возможно, чтобы выровнять строй после прохода через лес. Беглецы-южане исчезли за левым флангом Старбака, и внезапно поле боя показалось совершенно тихим и пустым.

И также очень опасным. К Старбаку подбежал капитан Медликотт.

— Как думаете, так и надо? — спросил он, указывая на россыпь одиноких застрельщиков, которые остались одни на широком поле. Медликотт никогда не любил Старбака, и лоскут с красным полумесяцем на плече его мундира означал, что он является верным сторонником генерала Фалконера, но нервозность заставила его в этот момент искать поддержку у самого злейшего врага Фалконера.

Вблизи Старбак заметил, что Медликотт вовсе не скрывает свой страх, одна его щека неконтролируемо подергивалась, а по лицу струился пот, капая на бороду. Он снял широкополую шляпу, чтобы обмахнуть ей лицо, и Старбак увидел, что даже лысая и гладкая макушка мельника стала белой как мел и покрылась каплями пота.

— Нам здесь нечего делать! — раздраженно воскликнул Медликотт.

— Одному Господу известно, что происходит, — сказал Старбак.

Там, где дорога исчезала в дальнем лесу, появилась батарея северян. Старбак увидел, как орудие разворачивалось, поднимая клубы пыли. Через секунду, понял он, они окажутся под прицелом артиллерии. Боже ты мой, подумал он, пусть смерть будет быстрой и чистой как мысль, без мучительной агонии под ножом хирурга или в лихорадочном поту в каком-нибудь населенном крысами госпитале. Он обернулся и увидел, как бригада Фалконера широким потоком разливается в стороны от дороги и становится в строй.

— Свинерд скоро подойдет, — попытался он приободрить Медликотта.

Пехота северян снова начала продвигаться. Над темнеющими рядами развевались полдюжины флагов. Три из них были флагами США, а другие — знаменами полков с эмблемами штатов или знаками отличия. Шесть флагов несли три полка, которые теперь бросились в атаку на две роты легкой пехоты. Капитан Медликотт вернулся к своим солдатам, а сержант Траслоу присоединился к Старбаку.

— Только мы и они? — кивнул он в сторону янки.

— Свинерд ведет вперед остальную часть Легиона, — ответил Старбак. Над головой с воем пролетел снаряд из только что развернутой батареи, целящейся в бригаду Фалконера. — Лучше в них, чем в нас, а? — сказал Старбак с черствым безразличием человека, который избежал внимания канониров. Он заметил, что Джордж Финни прицелился. — Не стреляй, Джордж! Подожди, пока мерзавцы окажутся на расстоянии выстрела.

Перед атакующей шеренгой выбежали застрельщики северян. Их задача состояла в том, чтобы смести людей Старбака, но вскоре, подумал тот, им на помощь подойдут остальные застрельщики бригады Фалконера. Над головой прогремел очередной залп артиллерии, и треск разрывающихся снарядов раздался секундой позже барабанной дроби самих выстрелов. Старбак стал высматривать в рядах приближающегося противника вражеских офицеров. Офицеры-янки, похоже, с большей неохотой, нежели южане, расставались со своими саблями, сверкающими знаками отличия и яркими эполетами.

Вторая батарея северян на вершине холма открыла огонь. Снаряд просвистел всего в нескольких дюймах над головой Старбака. И да поможет нам Господь с истинной благодарностью принимать воздаваемое, вспомнил он слова молитвы. Старбак услышал доносящийся из рядов пехоты янки звук барабанов. Станет ли это сражение прорывом для Севера? Принудит ли он наконец Конфедерацию капитулировать?

Бо́льшая часть сил мятежников в Виргинии находилась в семидесяти милях отсюда, за Ричмондом, под командованием Роберта Ли, но северяне атаковали именно здесь, и если они прорвутся, то что помешает им направиться на юг, пока Ричмонд не окажется отрезанным, как и вся верхняя часть южных штатов окажется потерянной для Конфедерации?

— Стоять! — приказал Старбак солдатам, медленно обходя рассеянную линию застрельщиков. Еще минута, подумал он, и застрельщики янки окажутся в радиусе попадания. — Видишь рыжего сукиного сына с саблей наголо, Уилл? — обратился Старбак к Толби, лучшему стрелку Легиона. — Он твой. Убей эту сволочь.

— Я о нем позабочусь, капитан! — Толби взвел курок своей винтовки.

Старбак увидел, как вражеские пушки исчезли в облаке сероватого дыма и ожидал, что снаряды пролетят над головой, но вместо этого они вонзились в поле прямо перед его ротой. Одного из сержантов Медликотта отбросило назад, и брызги крови моментально испарились в горячем воздухе. Осколок хлестнул по сломанному передку пушки, надпись на котором гласила, что он принадлежит Четвертому артиллерийскому полку Соединенных Штатов, свидетельство того, что мятежники оттеснили янки на другую сторону долины перед тем как потерпеть поражение в дальнем лесу.

Или, возможно, решил Старбак, передок захватили когда-то раньше, потому что, по всей видимости, по меньшей мере половина техники конфедератов имела северное происхождение. Снаряд приземлился рядом со Старбаком и отрикошетил вверх и назад. Этот близкий взрыв заставил его недоумевать, почему янки целятся в рассеянных по полю застрельщиков, а не в густую массу солдат бригады Фалконера, и это любопытство заставило его обернуться в поисках обещанного Свинердом подкрепления.

Но Свинерд исчез, а вместе с ним и вся бригада Фалконера, оставив Старбака и Медликотта на поле в одиночестве. Старбак повернул голову обратно. Теперь застрельщики северян были уже близко, достаточно близко, чтобы Старбак мог разглядеть их аккуратные мундиры, без коричневых и серых заплаток, как у мятежников. Северяне продвигались ровно, солнце отражалось от их пряжек на ремнях и латунных пуговиц. За линией застрельщиков по полосе несжатой кукурузы маршировал батальон. Позади него ехали верхом полдюжины офицеров, свидетельство того, что по меньшей мере один полк атакующих впервые участвовал в сражении. Опытные офицеры не стали бы привлекать внимание снайперов, возвышаясь в седле. Но и две роты застрельщиков впервые дрались против целой бригады янки.

— Пли! — прокричал Траслоу, и застрельщики Легиона вступили в бой. Солдаты разбились по парам. Один стрелял и перезаряжал, а в это время его товарищ предупреждал об опасности. Рыжий янки уже упал, хватаясь за грудь.

Траслоу подбежал к Старбаку.

— Я никогда не был религиозен, — сказал сержант, заталкивая шомполом пулю в свою винтовку, — но разве это не библейская история о сукином сыне короле, пославшем человека на смерть в сражении, только чтобы оседлать его жену?

Старбак всмотрелся в дымовую завесу, заметил, как янки встает на колено и прицеливается, и выстрелил в него. Пуля северянина просвистела всего в нескольких дюймах слева. За линией застрельщиков под яркими флагами невозмутимо продвигалась бригада янки. Старбак слышал, как их башмаки шуршат по кукурузным стеблям, и знал, что скоро эта марширующая шеренга достигнет противоположного края пшеничного поля и там остановится, чтобы прицелиться, а потом над полем прокатится убийственный залп, и все пули будут нацелены в растянувшиеся ниточкой две роты Легиона.

Здесь, на открытом пространстве, ничто не могло сдержать продвижения янки. Не стреляли пушки мятежников, не было никаких взрывающихся снарядов или брызг картечи, окрашивающих пшеничное поле в красный. Восемнадцатилетний Том Петти из роты Старбака развернулся вокруг своей оси с разинутым ртом и широко открытыми глазами. Он недоверчиво покачал головой и упал на колени. Он заметил, что Старбак на него смотрит, и выдавил из себя храбрую улыбку.

— Со мной всё в порядке, сэр! Просто царапина! — он смог встать и посмотреть в сторону врага.

— Царь Давид, — громко произнес Старбак. — Царь Давид послал Урию Хеттеянина в первые ряды битвы, чтобы Вирсавия стала вдовой. — Поставьте Урию там, где будет самое сильное сражение, — вспомнил стих Старбак, — и отступите от него, чтоб он был поражен и умер.

Что ж, будь проклят Фалконер, который заставил Свинерда отправить Старбака на самое сильное сражение, чтобы он был поражен и умер.

— Выбираемся отсюда! — крикнул Старбак капитану Медликотту.

Медликотт, хоть и назначенный командующим, был благодарен, что молодой офицер взял на себя роль лидера.

— Назад! — крикнул он седьмой роте.

Янки разразились радостными и издевательскими возгласами, увидев, как кучка застрельщиков начала отступать.

— Получите-ка, ребятки! — крикнул какой-то северянин.

— Бегите дальше! А мы за вами! — вторил второй, а третий попросил передать привет Каменной стене Джексону:

— И скажите ему, что мы его небольно повесим!

— Спокойно! — призвал солдат Старбак. Он повернулся спиной к врагу, сконцентрировавшись на роте. — Назад к лесу! Спокойно, не бегите!

Больше никого из бригады не было видно. Свинерд или Фалконер, должно быть, отвели всю бригаду обратно в лес, бросив Старбака и Медликотта на растерзание врагу.

Но почему не запротестовал Бёрд? Снаряд приземлился прямо за спиной Старбака, обдав его волной горячего воздуха. Он обернулся и увидел, что к нему бегут застрельщики янки.

— Бегом к лесу! — крикнул он, тем самым освободив солдат от необходимости сохранять спокойный темп отступления. — Соберите их у дороги, сержант! — приказал он Траслоу.

Всё новые северяне начали выкрикивать оскорбления, и град пуль заставил застрельщиков поспешить с отходом. Янки горели воодушевлением. Они так долго ждали, чтобы задать наконец-то Каменной стене Джексону хорошую порку, и теперь отстегали его на славу. Снова оказавшись в лесу у дороги, солдаты присели, тяжело дыша и нервно оглядываясь на своего офицера, который, в свою очередь, смотрел, как на пшеничном поле удлиняются тени. Он также осматривал и кромку дальнего леса, где появились новые орудия и пехота. Янки радовались триумфу, а мятежники были разбиты.

— Если бы мы остались там, — Медликотт снова присоединился ко Старбаку, — мы, наверное, попали бы в плен.

— Свинерд назначил командующим вас, — подчеркнул Старбак.

Медликотт помедлил, не радуясь тому, что придется брать на себя ответственность, а потом решительно предложил обеим ротам отступить еще дальше в лес. К востоку от дороги в вечернем воздухе раздавалась оглушительная канонада. С холма, на котором размещались пушки мятежников, стелился дым, но эти пушки оказались бесполезны для потерпевших поражение солдат к западу от дороги, где шеренга янки сминала кукурузу, отгоняя пехоту Джексона назад в лес на южном холме с противоположного края долины. Орудия северян теперь простреливали и этот лес, и зеленая летняя листва наполнилась свистящей угрозой шрапнели. Старбак недоумевал, куда подевался полк из Джорджии и где прячется остальная часть бригады.

— Я не вижу бригаду! — в отчаянии произнес Медликотт.

Перед застрельщиками грохнул залп артиллерии, наполнив лес осколками горячего металла. Возглавлявшие отступление солдаты прошли по изгибающейся тропе в небольшую лощину, где инстинктивно пригнулись, не желая покидать свое жалкое укрытие, выйдя в зону поражения. Озадаченный и напуганный капитан Медликотт, похоже, не возражал дать им отдохнуть.

— Может, послать дозорных на поиски бригады? — предложил он Старбаку.

— Пока оставшиеся здесь будут ждать, когда их захватят в плен? — с сарказмом спросил Старбак.

— Не знаю, — ответил Медликотт. Мельник внезапно лишился уверенности и инициативы. Его одутловатое лицо приобрело обиженное выражение, как у выпоротого за несовершённый проступок ребенка.

— Янки! — предупреждающе выкрикнул Траслоу, указывая на запад, где из лесу появились синие мундиры.

— Не двигаться! — во внезапном приступе панике приказал Медликотт. — Пригнитесь!

Старбак продолжил бы отступление в надежде присоединиться к резервным частям мятежников, но Медликотт запаниковал и не мог принять решение, а солдаты благодарно скрючились в тени. Двое солдат Старбака опустили на землю тело, которое принесли с собой.

— Нам следует его похоронить? — спросил один из них.

— Кто это?

Под деревьями было темно, уже вечерело.

— Том Петти.

— Боже мой, — отозвался Старбак. Он видел, как Петти ранило, но решил, что тот выживет, и конечно же Петти заслуживал выжить, потому что был всего лишь мальчишкой. Он брился каждое утро, но пользовался бритвой только чтобы объяснить отсутствие бороды, потому что его щеки и без бритвы были гладкими. Петти был хорошим солдатом, веселым и энергичным. Старбак собирался сделать его капралом, а теперь им станет Меллорс, который соображал гораздо хуже. — Выройте ему могилу, — велел Старбак, — и приведите капрала Ваггонера, чтобы произнес молитву.

Стрельба янки со всех сторон стала громче. Лес наполнился свистом снарядов, их стало так много, что временами клочки листьев выглядели как зеленые снежинки, кружащиеся в теплом вечернем воздухе. Деревья отражали эхом жалобные вопли умирающих. Лейтенант Коффмэн присел на корточки рядом со Старбаком со смущенным выражением лица, потому что его любимые южане были разгромлены, Север побеждал, и ничто на свете не имело смысл.

Преподобный Элиял Старбак разделил радость победы, когда о ней узнали в штабе янки. И что за победы! Пленные подтвердили, что командовал врагом тот самый знаменитый Каменная стена Джексон.

— Паршивец сегодня вечером не получит ужин из моего обоза! — ликовал генерал Бэнкс.

Враг действительно хорошо держался на склонах Кедровой горы, но штабные офицеры Бэнкса приносили всё новые донесения о том, что правый фланг федералистов под командованием генерала Кроуфорда очистил долину от мятежников, загнав их в дальний лес.

— Теперь мы развернем фланг! — провозгласил Бэнкс, широким жестом показав, как правый фланг его армии обогнет Кедровую гору сзади, тем самым окружив остатки армии конфедератов. — Может, сегодня вечером Джексон будет нашим гостем на ужине!

— Сомневаюсь, что после такого избиения у него будет аппетит, — заметил майор артиллерии.

— Кстати, этот чертов парень славится тем, что лопает самые странные вещи, — отозвался адъютант, а потом покраснел, потому что выругался перед лицом преподобного Старбака. — Черствый хлеб с рубленой капустой, как я слышал.

— Мы с вами могли бы нарубить мерзавцу капусты, а, Старбак? — генерал Бэнкс попытался вовлечь своего почетного гостя в эту наполненную ликованием беседу.

— Я бы заставил его питаться тем же, что едят рабы! — ответил преподобный Старбак.

— Думаю, он питается хуже, чем раб! — сострил Бэнкс. — Заставьте раба питаться как Джексон, и весь мир будет поносить вас за бесчеловечность. Может, мы накажем его, как следует накормив? Устрицы и фазаны, как думаете?

Адъютанты Бэнкса расхохотались, а их командующий повернулся, чтобы бросить взгляд на дым сражения, который был уже слегка окрашен розовыми отсветами вечернего солнца. В косых лучах Бэнкс смотрелся превосходно: с прямой спиной и суровым лицом — эталонный воин, и внезапно, после многих месяцев разочарований, политик и правда почувствовал себя военным. Он дорос до этого, скромно признался себе Бэнкс, и теперь готов для битвы.

Несмотря на блестящую сегодняшнюю победу, будут и новые сражения. Поскольку Каменная стена Джексон потерпел поражение, генерал Роберт Ли, обороняющий Ричмонд от армии Макклелана, вынужден будет выдвинуться на север, даже если это откроет столицу мятежников для сил Макклелана. Тот с удовольствием сокрушит защиту Ричмонда, Поуп разгромит Ли, и тогда останется только пройтись вверх по Миссисипи и проломить несколько голов в глубинке южных штатов, и война выиграна.

Осталось лишь несколько сражений, капитуляция мятежников, парад победы, и что самое важное, президенту Линкольну и дурням в Конгрессе необходимо понять, что причиной всему этому стал Натаниэль Бэнкс.

Боже мой, подумал Бэнкс, ведь у него попытаются украсть эту победу! Джон Поуп без сомнения, предпримет подобную попытку, а Джордж Макклелан наверняка напишет каждому издателю газеты в мире, так что важно было четко и ясно написать отчет об этой победе. Отправленный с сегодняшней ночной почтой отчет, по мнению Бэнкса, в ближайшие годы войдет в учебники истории, но что еще важнее, написанные сегодня слова завоюют ему голоса на всю оставшуюся карьеру.

Офицеры собрались вокруг генерала, чтобы его поздравить. Командующий личной охраной Бэнкса, высокий офицер полка Пенсильванских зуавов [3], протянул генералу серебряный кубок с бренди.

— За ваш триумф, сэр, — произнес тост зуав. Мимо группы всадников тащилась неровная колонна несчастных пленных.

Пара пленных мятежников бросила угрюмые взгляды на генерала-северянина, а один мерзавец плюнул в его сторону, но сегодня вечером, подумал Бэнкс, его гостем за ужином станет самый ценный пленник. Он будет обращаться с генералом Джексоном вежливо, с галантностью настоящего военного, и весь мир поразится скромности победителя.

Потом Бэнкс представил себя за другим обеденным столом в Вашингтоне, гораздо большего размера, уставленном массивным президентским серебром, и мысленно увидел, как перед ним склоняются иностранные дипломаты со своими прелестными, увешанными драгоценностями женами, внимая каждому слову. Президент Бэнкс! А почему бы нет? Джордж Вашингтон, может, и создал эту страну, но ему понадобился Натаниэль Бэнкс, чтобы ее спасти.

В миле к югу от Бэнкса, в лесополосе, где начавшиеся от снарядов пожары причиняли страдания раненым, люди кричали, дрались и умирали. Контратака янки замедлилась из-за густого подлеска и упрямого сопротивления стрелков-южан, в тени и дыму дула их винтовок озарялись яркими всполохами пламени. Снаряды срезали верхушки деревьев, разбрасывая ветки и наполняя небо грохотом взрывов. Воняло дымом и кровью, один солдат детским голоском призывал мать, а другой проклинал Бога, но Север по-прежнему не ослаблял натиск, ярд за ярдом продвигаясь сквозь этот ад в поисках мира.

— Нет никакого прока от того, чтобы дробить бригаду на мелкие подразделения, — ледяным тоном заметил генерал Вашингтон Фалконер. — Мы должны вступить в сражение все вместе.

— Если сражение еще идет, — ответил Свинерд с каким-то маниакальным весельем. Казалось, что он наслаждается паникой, охватившей всю западную часть войск Джексона.

— Следите за языком, полковник, — огрызнулся Фалконер. Он более чем обычно был раздражен поведением своего заместителя, который уже потерял четверть Легиона вместо одной лишь роты Старбака, а то, что осталось от бригады, нужно было использовать с умом, а не растрачивать, бросая в сражение мелкими группками. Фалконер отъехал подальше от Свинерда и всмотрелся в наполненный дымом лес, через который пролетали вражеские снаряды.

Только Богу было ведомо, что происходило в широкой долине за лесом, но даже здесь, далеко от поля сражения, свидетельства неминуемой беды были очевидны и ужасающи. Из леса нетвердой походкой выходили раненые, некоторым помогали идти товарищи, а другие ползли или болезненно хромали к хирургам, которые кололи, зашивали и щупали. Многие беглецы и вовсе не были ранены, просто напуганные люди, пытающиеся сбежать от наступающих янки.

Фалконер не собирался позволить подставить свою бригаду под этот натиск.

— Хочу поставить Шестьдесят пятый на правый фланг, — сказал Фалконер Свинерду, имея в виду Шестьдесят пятый виргинский полк, второй по размеру в бригаде Фалконера после Легиона. — Арканзасцев в центр, а Двенадцатый флоридский на левый фланг. Все остальные будут в резерве в двухстах шагах сзади.

Это значило, что оставшиеся шесть рот Легиона, который сейчас находился в авангарде бригады, станут ее арьергардом. Такая перестановка сил едва ли была необходима, но перемещение с передовой позиции в задние ряды заняло бы несколько драгоценных мгновений, пока Фалконер пытался определить, какое бедствие происходит за лесом.

— И полковник! — крикнул Фалконер вдогонку, — пошлите Бёрда на разведку. Велите ему вернуться ко мне с докладом через полчаса!

— Полковник Бёрд уже ушел, — ответил Свинерд. — Чтобы привести обратно своих застрельщиков.

— Без приказа? — гневно спросил Фалконер. — Скажите ему, чтобы явился ко мне с объяснениями сразу как вернется. Ступайте!

— Сэр? — нервно вмешался капитан Томас Прайор, один из новых адъютантов Вашингтона Фалконера.

— Капитан? — отозвался Фалконер.

— Генерал Джексон отдал совершенно четкий приказ, сэр. Мы должны быстро выступить вперед, сэр, со всеми имеющимися подразделениями. В этот лес, сэр, — Прайор нервно указал в сторону лесополосы.

Но Фалконер не имел желания быстро выступать. Лес, похоже, был весь охвачен дымом и пламенем, словно сама земля вздымалась в спазмах какой-то мистической битвы. Раздавался треск ружейной стрельбы, вопли солдат, а пушки наполняли влажный и жаркий воздух барабанной дробью взрывов, и Фалконер не хотел нырять в этот водоворот.

— Генерал Джексон, — сказал он Прайору, — запаниковал. Нет никакого смысла превращать нас в пушечное мясо. Мы двинемся в правильном порядке или вообще никак.

Он отвернулся от места сражения и поскакал обратно, где строилась вторая линия атаки. Резерв состоял из шести оставшихся рот Легиона и всего Тринадцатого флоридского полка, эти части Фалконер хотел придержать до того, как первая линия полностью вступит в сражение. Только если она будет сломлена и побежит, начнет драться вторая, да и то только для того, чтобы прикрывать бегущий авангард. Вашингтон Фалконер убедил себя, что поступает мудро, и эта мудрость позволит поражению не превратиться в полный разгром.

Он гадал, где может находиться Старбак, и ощутил знакомый прилив ненависти. Фалконер винил Старбака во всех своих несчастьях. Именно Старбак унизил его при Манассасе, Старбак вынудил Адама стать преступником, и сейчас Старбак бросал ему вызов, оставшись в Легионе.

Фалконер был убежден, что если сможет избавиться от Старбака, то превратит бригаду в одно из самых эффективных подразделений армии конфедератов, вот почему он приказал Свинерду поставить роту застрельщиков впереди позиции бригады. Он доверил это дело Свинерду, поскольку тот прекрасно знал, какой ротой застрельщиков нужно пожертвовать, но генерал совершенно не ожидал, что пьяный идиот бросит на растерзание обе роты. Но даже и эта потеря того стоила, подумал Фалконер, если Старбак окажется среди погибших.

Слева от Фалконера колонна мятежников бегом устремилась вперед, а другая, маршируя почти с той же скоростью, направилась в лес справа от бригады. Эти подкрепления явно добрались до поля боя, что означало, по мнению Фалконера, что нет нужды бросать его людей вперед в отчаянной панике.

Он медленно и спокойно выиграет это сражение, и эту естественную осторожность подкрепило зрелище лошади без седока с окровавленными боками, хромающей на юг по дороге с волочащимися в пыли поводьями и капающей со стремян кровью.

Бригада Фалконера старательно строилась в новый боевой порядок. В первом ряду стоял Шестьдесят пятый виргинский, солдаты Хаксалла из Арканзаса и Двенадцатый флоридский. Три полка подняли свои пыльные знамена, яркие цвета флагов уже выцвели, слишком долго находясь под солнцем, и порвались от слишком многих пуль.

Знамена безжизненно повисли в безветренном воздухе. Полковник Свинерд отдал лошадь одному из двух своих перепуганных рабов и занял место в центре первой шеренги, где жажда наконец-то пересилила осторожность, заставив его достать из сумки на ремне фляжку.

— Вижу, наш галантный полковник делает себе прививку от всех рисков сражения, — с сарказмом заявил Фалконер капитану Прайору.

— С помощью воды, сэр? — удивился тот. Томас Прайор был новичком в бригаде. Он являлся младшим сыном ричмондского банкира, который вел дела с Вашингтоном Фалконером и попросил его взять сына.

"Томас — добрый малый, — написал банкир, — возможно, слишком добрый, так что, может, война научит его, что человечество по природе своей бесчестно".

В ответ на наивное предположение Прайора, что Свинерд пьет воду, последовала секундная пауза, а потом над ставкой бригады прокатился взрыв хохота.

— Вода Свинерда, — сообщил Прайору Фалконер, — это то, что придает дурацкую удаль, укладывает людей спать, а поутру вызывает похмелье, — генерал улыбнулся собственной остроте и негодующе повернулся в сторону скачущего к нему галопом по дороге всаднику.

— Вы должны выступить, сэр, — крикнул офицер. В правой руке он держал саблю.

Фалконер не сдвинулся с места. Вместо этого он подождал, пока офицер остановит лошадь. Животное мотало головой и нервно перебирало ногами. Лошадь была покрыта потом и закатывала глаза.

— У вас для меня приказы? — спросил Фалконер возбужденного офицера.

— От генерала Джексона, сэр. Вы должны выдвинуться вместе с другими бригадами, сэр, — адъютант махнул рукой в сторону леса, но Фалконер по-прежнему не двигался, разве что протянул руку. Адъютант в недоумении уставился на него. Сейчас никто больше не требовал письменных приказов, потому что уж точно никто не сомневался в том, что на это не было времени.

Если янки сейчас выиграют, ничто не остановит их от пересечения реки Рапидан, и тем самым они перережут железнодорожное сообщение Ричмонда с долиной Шенандоа, и также ничто не помешает им атаковать столицу мятежников. Для южан настало время не писать приказы, а драться как герои, чтобы защитить свою страну.

— Генерал Джексон шлет свои наилучшие пожелания, — произнес адъютант таким тоном, что явно можно было понять, что он едва удерживается от оскорблений, — и сожалеет, что не имел времени написать приказы, но он будет вам весьма обязан, если вы выдвинете свою бригаду в лес и поможете вытеснить оттуда врага.

Фалконер взглянул на лес. Из его тени по-прежнему появлялись беглецы, но теперь большинство было ранеными, а не просто испуганными людьми, ищущими укрытие. Ближайшие к бригаде Фалконера две маленькие пушки снимали с передков у дороги, но они выглядели довольно жалким средством, чтобы сдержать шумную атаку северян, бурлящую в лесной тени. Тени, отбрасываемые красневшим на западе солнцем, удлинились.

В глубине леса, откуда доносился злобный треск винтовок, мерцал пожар, начавшийся от разорвавшихся снарядов.

— Так я передам генералу Джексону, что вы выступили, сэр? — спросил всадник почти отчаянным тоном. Он не назвал ни своего имени, ни звания, но нетерпение в его голосе и обнаженная сабля в руке были достаточным признаком властных полномочий.

Фалконер вытащил саблю. Он не хотел выступать, но знал, что другого выбора теперь не осталось. Его честь и репутация зависели от того, войдет ли он в этот ужасный лес.

— Полковник Свинерд! — позвал он, и слова раздались словно карканье. — Полковник! — снова крикнул он, на сей раз громче.

— Сэр? — Свинерд опустил фляжку с виски обратно в подсумок.

— Ведите бригаду вперед! — приказал Фалконер.

Свинерд вытащил собственную саблю, клинок сверкнул в последних лучах солнца. Перед ним в черноте леса ярко горел пожар, а солдаты сражались и умирали.

— Вперед! — крикнул Свинерд.

Вперед, в водоворот, в горящий лес.

В сражение.

Глава третья

— Это божья воля, Бэнкс! Божья воля! — преподобный Старбак был вне себя от радости. Запах битвы щекотал ему ноздри и вдохнул в него пламя подобно дыханию Святого Духа. Священнику было пятьдесят два, но ему было незнакомо ощущение, сравнимое с этим ликованием от победы. Он лицезрел проявление перста Божьего и был свидетелем торжества справедливости над царствием рабовладельцев.

 - Вперед, вперед! — кричал он, подгоняя свежую батарею артиллерии северян, спешившую к окутавшей поле битвы дымовой завесе. Преподобный Старбак приехал в Калпепер, чтобы проповедовать войскам, но вместо этого неожиданно для себя подгонял солдат вперед, к славе.  Ликованию преподобного Старбака не уступало и возбуждение генерала Бэнкса. Ставший генералом политик понимал, что выиграл! Он разгромил гнусного и бесчестного Джексона, принесшего ему столько бед в начале года. Бостонские колокола своим звоном оповестят об успехе своего уроженца, и осуществление самых дерзких амбиций губернатора теперь казалось таким ослепительно близким.  Натаниэль Прентис Бэнкс, семнадцатый президент Соединенных Штатов Америки. Он, смакуя, мысленно произнес эту фразу, но чувство торжества вызвало у него легкое головокружение, и чтобы унять волнение, он повернулся к преподобному Старбаку.

 - Как ваш сын, Старбак? — спросил Бэнкс, надеясь произвести впечатление человека скромного и спокойного, способного вести светский разговор даже в момент триумфа.

 - Джеймс в порядке, спасибо, губернатор, — ответил священник.

— Он с армией Макклелана под Ричмондом. Он перенес жестокий приступ лихорадки, но пишет, что уже совсем поправился.

 - Я имел ввиду молодого человека, носящего мое имя, — уточнил Бэнкс.

— Как он?

 - С Натаниэлем тоже все в порядке, насколько я знаю, — лаконично произнес преподобный Старбак, от дальнейших расспросов о сыне-предателе священника спасло прибытие адъютанта верхом на лошади с белой от пыли гривой и взмыленными боками. Адъютант споро козырнул Бэнксу и передал записку от бригадного генерала Кроуфорда. Записка была второпях нацарапана в седле, и Бэнкс не смог разобрать начертанные карандашом слова.

 - Надеюсь, тут известие о победе? — спросил Бэнкс у новоприбывшего адъютанта.  

— Генерал просит подкреплений, сэр, — почтительно ответил адъютант. Его лошадь задрожала от пролетевшего над головой снаряда мятежников.  - Подкреплений? — переспросил Бэнкс. Во время последовавшей за его вопросом паузы за спиной разорвался снаряд, не причинив никому вреда и взметнув вдоль дороги комки грязи.

— Подкреплений? — повторил Бэнкс, нахмурившись, словно находил это слово не поддающимся объяснению. Он оправил и без того безупречный мундир.

— Подкреплений? — сказал он в третий раз.

— Но я полагал, что он гонит врага с поля битвы.

 - Нам необходимо разбить их, сэр. — речь адъютанта звучала обнадеживающе.

— Еще одна бригада обратит их в беспорядочное бегство.  

— Я надеялся, с мятежниками уже покончено, — бросил Бэнкс, комкая в руке донесение Кроуфорда.  

— Они засели в небольшом лесу, сэр. Наши ребята теснят их, но им необходима подмога.

 - Нет никакой подмоги! — с негодованием выпалил Бэнкс, словно адъютант отнимал у него момент славы.

— Я послал им в помощь бригаду Гордона, разве этого недостаточно? Адъютант бросил взгляд на живописно одетых Пенсильванских зуавов, составляющих личную охрану генерала Бэнкса.

 - Может, нам следует послать всех имеющихся в наличии людей, чтобы уничтожить их, прежде чем их спасет наступление темноты? — он предложил это весьма почтительно, как и подобает капитану, дающему совет генерал-майору относительно боевой тактики.

 - У нас нет резервов, капитан, — упрямо повторил Бэнкс.

— Все силы втянуты в сражение! Так что поднажмите. Поднажмите посильнее. Скажите Кроуфорду, теперь он за это в ответе. Я не потерплю людей, требующих подкрепления у самых ворот победы. Вернитесь и передайте, чтобы поднажал, ясно? Чтоб поднажал и не останавливался до наступления темноты.  Этот длинный монолог вернул Бэнксу уверенность. Он побеждал, и такова Божья воля, что хвастун Джексон должен быть разгромлен.  

— Это волнение, обычное волнение, — так объяснил Бэнкс требование Кроуфорда своей свите.

— Парень неожиданно для себя обнаруживает, что побеждает, и не может поверить своей удаче, требуя подкреплений в самый последний момент.

 - Надеюсь, вы будете добры к Кроуфорду в своих мемуарах, сэр, — заметил командир зуавов.

 - Без сомнения, без сомнения, — сказал Бэнкс, до этой минуты и не думавший о мемуарах, но теперь пустившийся в мечты о трехтомной работе, предположительно под названием "Война Бэнкса". Он решил, что представит свои ранние поражения как необходимые уловки, приведшие к разгрому любителя капусты Джексона у Кедровой горы. Возможно, меня и поносили, размышлял генерал, но я разыгрывал партию длиннее, чем могли себе представить мои критики, особенно эти дворняги-журналисты, которые осмеливались предлагать мне советы, хотя сами не могли бы отличить ствол орудия Паррота от птичьего клюва.  Преподобный Элиял Старбак положил конец его грезам, попросив у Бэнкса разрешения выехать на передовую, дабы он мог стать свидетелем преследования и полного уничтожения врага.  

— Ваша победа — ответ на мои молитвы, губернатор, — сказал священник, — и мне бы очень хотелось узреть ее во всей красе.  

— Мой дорогой Старбак, конечно же вы должны выехать на передовую. Капитан Этерингтон?

— Бэнкс приказал одному из своих младших адъютантов сопровождать священника и велел не подвергать преподобного Старбака опасности, чтобы убедиться, что тот останется в живых, дабы смог восславить победу Бэнкса со своей влиятельной кафедры.

— Раненый зверь может кусаться, — предупредил Бэнкс священника, — и вам следует находиться подальше от челюстей умирающего зверя.  

— Господь защитит меня, губернатор, — заявил преподобный.

— Он мой щит и покровитель.  Снабженный охраной, преподобный Старбак отправился с Этерингтоном в путь через поля. Проехав между рядами армейских фургонов с белыми парусиновыми крышами, они выбрались к полевому госпиталю, где преподобный Старбак остановился, чтобы понаблюдать за лицами попавших в плен раненых южан, лежавших после операции на траве возле палаток.  Некоторые еще находились в бессознательном состоянии под воздействием хлороформа, некоторые заснули от полного изнеможения, но большинство лежали, испуганные и бледные. Несколько наспех перевязанных раненых лежало в ожидании ножей хирургов, и для непривычных к сражениям вид столь жестоко раненных солдат мог оказаться чрезмерным для желудка, но преподобный Старбак определенно оживился при виде этого ужасного зрелища. И в самом деле, он свесился с седла, чтобы получше разглядеть раненые конечности и окровавленный череп одного из солдат.

 - Вы замечаете, как узок его лоб и выдается вперед челюсть? — поделился он своими наблюдениями с Этерингтоном.

 - Сэр? — удивился Этерингтон.

 - Взгляните на его лицо! Взгляните на любое из этих лиц! Разве вы не видите отчетливую разницу между ними и лицами северян? Капитан Этерингтон подумал, что южане не слишком отличаются от северян, разве что выглядят изможденней и одеты в потрепанные мундиры, но ему не хотелось противоречить известному священнику, так что он согласился с тем, что лица пленных южан и в самом деле обладают узкими лбами и челюстями как у диких животных.

 - Подобные черты являются классическими симптомами умственной неполноценности и моральной деградации, — счастливо провозгласил преподобный Старбак, но затем вспомнил о христианском долге даже к таким падшим душам, как эти пленные южане.

— Если будут грехи ваши, как багряное, — обратился он к ним — как снег убелю [4]. Так покайтесь же! Покайтесь!  Он прихватил с собой несколько экземпляров своего трактата "Освобождение угнетенных", в котором разъяснялось, почему христиане должны быть готовы отдать жизнь за священное дело упразднения рабства, и теперь преподобный Старбак бросил пару буклетов раненым.  

— Это вам для чтения, пока будете в плену, — сказал он, — кое-что объясняющее совершенные вами ошибки.  Он поспешил дальше, обрадованный тем, что ему выпал случай распространить сии достойные слова.  

— Это наше упущение, капитан, — обратился к Этерингтону священник, когда они оставили позади полевой госпиталь, — мы ограничивали деятельность наших миссионеров в этой стране язычников и рабов. Нам следовало отправлять больше праведных людей в мятежные штаты, дабы боролись они с демонами, поселившимися в душе белого человека.

 - Разве в отделившихся штатах не предостаточно церквей? — почтительно спросил капитан Этерингтон, проведя священника мимо мотка телеграфного провода, брошенного возле канавы.

 - Действительно, церквей на Юге достаточно, — неприязненно ответил преподобный, — пожалуй, и пасторов хватает, но их присутствие не должно вводить нас в заблуждение. Писание предупреждает о лжепророках, которые появятся в последние дни перед концом света. И подобным пророкам не составляет труда убедить слабоумных ступить на стезю дьявола. Но второе послание апостола Петра обещает нам, что лжепророки сами же и уничтожат себя. Думаю, мы являемся свидетелями наступления этого пророчества.  

— Все это дело рук Господа — радостно воскликнул преподобный Старбак, указав на двух собак, грызшихся из-за внутренностей мертвеца возле дымящейся воронки, — и мы должны славить и быть благодарны ему за это.  Менее возвышенный порыв заставил священника задуматься, не выбросил ли он на ветер деньги, отданные им полку Гэллоуэя. Может, война завершится и без его участия? Но он отбросил эту неприятную мысль, всецело отдавшись восторженным чувствам, вызванным радостными новостями этого дня.

 Капитан Этерингтон намеревался отогнать собак от мертвеца, но преподобный Старбак уже умчался вперед, а в обязанности адъютанта входило оставаться со священником, поэтому он поскакал догонять преподобного.

 - Вы хотите сказать, сэр, — почтительно спросил Этерингтон, — что среди мятежников нет христиан?  

— Как они могут быть христианами? — отозвался бостонский проповедник.

— Наша вера никогда не учила неповиновению законной и богоугодной власти государства, так что в лучшем случае Юг находится в прискорбном заблуждении, и таким образом отчаянно нуждается в раскаянии и прощении. А в худшем? — преподобный покачал головой, не в силах разъяснить этот вопрос, но сама мысль об этом заставила преподобного задуматься о втором его сыне, о том, что даже сейчас Нат шел по пути к адскому пламени. Гореть ему в вечном пламени, вечность корчиться в страшных муках.

— И он заслуживает этого! — вслух вынес приговор сыну священник.

 - Прошу прощения, сэр? — спросил Этерингтон, подумав, что не расслышал обращенное к нему замечание.

 - Пустяки, капитан, не обращайте внимания. Вы посещаете причастие?

 - Да, сэр. Вот уже три года, как я обрел Христа, и не перестаю славить Господа за благодать его.  

— Воистину славен Господь, — подхватил преподобный Старбак, хотя на самом деле он втайне был разочарован, что его спутник — праведный христианин, так как немного было на свете вещей, от которых Элиял Старбак получал такое же удовольствие, как от того, что он называл схваткой с грешником. Он мог похвастаться, что оставил немало сильных духом мужчин в слезах после часа беседы с вескими доводами.  Наконец, всадники прибыли на батарею двенадцатифунтовых орудий Наполеона. Все четыре пушки безмолвствовали, канониры с засученными рукавами, опершись на колеса пушек, смотрели через долину по направлению к отбрасывающей длинную тень группе деревьев, над которыми вился пороховой дым.  

— Нет целей, сэр, — ответил командир батареи на вопрос преподобного Старбака о причине бездействия.

 - Наши ребята находятся в том лесу, сэр, или, может, в полумиле за лесом, и для нас работа на сегодняшний день завершена, — он хлебнул бренди из фляги.

— Это разрывы снарядов от стрельбы мятежников, сэр, — добавил он, указывая на белые облачка, периодически поднимавшиеся над дальним холмом. Звук взрыва следовал секундой позже, словно небольшой раскат грома.

— Всего лишь их арьергард, сэр, — уверенно продолжал артиллерист, — а мы умываем руки, пусть ими займется всякая деревенщина. 

— Деревенщина? — удивился преподобный Старбак. 

— Пехота, сэр. Низшие из низших, если вы поняли о чем я.

 Преподобный Старбак ни бельмеса не понял, но решил не заострять внимания на своей озадаченности.  

— А мятежники? — спросил он вместо этого.

— Где они?

 Майор артиллерии заметил на старике белый воротничок протестантского священника и почтительно вытянулся.

 - Можете увидеть нескольких мертвецов, простите мою грубость, сэр, а остальные, вероятно, уже на полпути к Ричмонду. Я больше года ждал, пока мерзавцы начнут драпать, сэр, до чего ж приятное зрелище. Наши дамочки дали им от ворот поворот в прекрасном стиле, сэр, — майор похлопал по еще теплому стволу ближнего орудия, на котором, как и на всех пушках батареи, краской были намалеваны женские имена. Это орудие оказалось дамой по имени Мод, а ее подруг звали Элиза, Луиза и Анна.

 - Все это дело рук Господа, творение Господа! — радостно забормотал преподобный Старбак.  

— Отступники еще засели там, — капитан Этерингтон указал на видневшуюся вдали Кедровую гору, где пушки мятежников продолжали извергать пороховой дым.

 - Ненадолго. — заверил майор.

— Мы зайдем им в тыл и возьмем в плен всех до единого. Если раньше не наступит темнота, — добавил он.

Солнце стояло совсем низко, окрасив всё в багряные тона.  Преподобный достал из кармана маленький бинокль и навел его на лес перед собой. Он почти ничего не смог разобрать кроме дыма, листвы и горящих воронок, но взяв ближе, на открытой поляне он увидел застывших в неестественных позах мертвецов в остатках пшеничного поля.

 - Мы пойдем в лес, — объявил он своему спутнику. 

— Не уверен, что нам стоит это делать, сэр, — вежливо возразил капитан Этерингтон.

— Там продолжают рваться снаряды.

 - Мы останемся невредимы, капитан. Если мы пойдем и долиною смертной тени, не убоимся зла [5]. Вперед!  На самом деле преподобному хотелось подойти поближе к рвущимся снарядам. Он решил, что его оживление было признаком врожденной склонности к сражениям, что, может, он открывает в себе Богом ниспосланное военное дарование, и внезапно для него уже не было загадкой, почему столь часто всевышний призывал сынов Израиля к войне. Кровопролитие и резня — путь к познанию свершений Господа! Проповедовать и вести миссионерскую деятельность — это хорошо, и несомненно, Господь прислушивается к молитвам всех этих стареющих женщин с их выцветшими шелковыми закладками в потертых библиях, но молот войны — намного более действенный способ восстановить царствие небесное. Грешники будут наказаны божественным бичом сабель, стали и пороха, и преподобный Старбак торжествовал.

 - Вперед, капитан, — подбодрил он Этерингтона.

— Враг разбит, нам нечего бояться! 

Этерингтон колебался, но майор-артиллерист был полностью солидарен со священником.

 - Их здорово потрепали, сэр, клянусь вам, — заявил майор, и поддержки с его стороны оказалось достаточно, чтобы преподобный вручил уставшим канонирам пару экземпляров "Освобождения угнетенных". После чего в приподнятом настроении он проехал мимо четырех веерообразных выжженных на поле проплешин, отмечавших места, с которых на врагов обрушивали дым и пламя Элиза, Луиза, Мод и Анна. Капитан Этерингтон с несчастным видом последовал за ним.

 - Но, сэр, мы не знаем, отступили ли из леса мятежники.

 - Тогда выясним это, капитан! — весело ответил преподобный Старбак. Он проехал мимо останков северянина, разорванного в клочья прямым попаданием снаряда мятежников, и от которого теперь остались только облепленные мухами осколки костей, синеватые кишки, клочья плоти и обрывки мундира. Преподобный не почувствовал душевных страданий при виде мертвеца, а лишь удовлетворение, потому что мертвец был героем, отправившимся к творцу за свое проявление доблести, ведь умер он за самое благородное дело, когда-либо призывавшее человека на поле битвы.  В нескольких шагах позади мертвого федерала лежал труп южанина, тому до самой кости разрезал горло осколок снаряда. Мерзавец был одет в дырявые ботинки, драные штаны и потертый китель в заплатках орехового цвета, но самой отвратительной деталью было злобное выражение его лица. Священник отметил, что повсюду наблюдал подобные гнусные черты у большинства мертвых и раненых южан, отчаянно звавших на помощь, когда мимо проезжали два всадника.  Эти мятежники, решил для себя преподобный Старбак, выказывали все черты умственной неполноценности и бесспорно были инфантильны в нравственном отношении. Доктора в Бостоне были убеждены, что подобные ментальные слабости передавались по наследству, и чем больше наблюдал за южанами преподобный Элиял Старбак, тем больше убеждался в этой врачебной истине.  Было ли причиной тому смешение рас? Не разложила ли сама себя белая раса, смешивая кровь со своими рабами, и теперь потомкам приходится за это расплачиваться? Эта мысль вызвала такое отвращение у преподобного, что он вздрогнул, но за ней пришла мысль еще более ужасная. Что если и нравственное вырождение его сына, Натаниэля, тоже наследственное? Преподобный Старбак отогнал от себя подобное подозрение. Натаниэль — вероотступник, и это усугубляет его вину. Не следует искать причину грехов Натаниэля за дверями родительского дома, он сам оступился. Таким вот образом преподобный Элиял Старбак размышлял о наследстве, рабстве и умственной неполноценности, но всё же не оставался безучастен к крикам страдавших от жажды раненых солдат, которых сражение оставило беспомощно лежать. Раненые мятежники просили глоток воды, доктора, или отнести их в полевой госпиталь, а преподобный Старбак давал им единственное утешение, что был в силах предложить, заверяя, что в истинном раскаянии лежит спасение души.  Один лежавший под изрешеченном пулями деревом чернобородый солдат с наполовину оторванной ногой, затянутой вместо жгута чуть выше бедра ремнем от винтовки, проклинал священника, требуя бренди вместо проповеди, но преподобный Старбак просто кинул к ногам солдата экземпляр своего трактата и печально поскакал дальше.

 - Как только закончится мятеж, капитан, на Юге перед нами будет стоять тяжелая задача, — заметил он.

— Нам нужно будет обратить в истинную веру всех введенных в заблуждение лжепророками людей.  Этерингтон уже был готов согласиться с этими благочестивыми намерениями, но его прервал внезапно донесшийся до них с запада звук. Непривычному к шуму сражения преподобному Старбаку он напомнил хлопок разорвавшегося гигантского куска парусины или звук, издаваемый негодными беспризорными мальчишками, любившими сбегать по Бикон-Хилл, колотя палками по железным прутьям ограды.  Звук раздался так неожиданно, что он инстинктивно придержал лошадь, но затем, предположив, что, по-видимому, странный шум означал конец мятежа, припустил вперед, пробормотав благодарственную молитву божественному провидению, даровавшему северянам победу. Капитан Этерингтон, настроенный менее оптимистично, схватил лошадь священника под уздцы.

 - Не думал, что мятежники так далеко продвинулись на запад, — произнес он, словно обращаясь к самому себе.

 - На запад? — в замешательстве спросил священник. - Винтовочные залпы, сэр, — объяснил природу странных звуков Этегингтон. Капитан всматривался в сторону заходящего солнца, где над деревьями показалась дрожащая завеса дыма.

 - Этот шум! — воскликнул преподобный Старбак.

— Прислушайтесь! Вы слышите этот шум? Что это? — его волнение было вызвано новым звуком, примешавшимся к треску винтовочных залпов. Он был пронзительным и сопровождался ликующими криками и веселым улюлюканьем, наводившим на мысль, что создания, издававшие этот звук, с охоткой и даже радостью шли на эту бойню.

— Вы знаете, что вы сейчас слышите? — возбужденно задал вопрос преподобный.

— Это пеан [6]. Никогда не думал, что мне доведется при жизни услышать его!  Этерингтон взглянул на священника.

 - Пеон [7], сэр? — в недоумении спросил он.

 - Вы, конечно же, читали Аристофана [8]? — нетерпеливо поинтересовался священник.

— Помните, как он описывает боевой клич греческих пехотинцев? Пеан?  Может быть, подумал священник, какому-то офицеру, выпускнику Йеля или Гарварда, сведущему в истории Древней Греции, пришла в голову блажь обучить солдат северян этому античному кличу войны.

 - Послушайте, молодой человек, — взволновано продолжил священник, — это же боевой клич фаланг! Клич спартанцев! Песнь войны героев Гомера!  Капитан Этерингтон наконец смог отчетливо расслышать звук.  

— Это не пеан, сэр. Это боевой клич мятежников.

 - Вы хотите сказать, что… — начал было преподобный Старбак, но потом умолк. Он читал про вопль мятежников в бостонских газетах, а теперь слышал его собственными ушами, и внезапно он показался ему совершенно не похожим на античный. Теперь он был полон истинного зла и леденил кровь подобно завываниям скребущих диких зверей или воплям демонов, молящих выпустить их из огненных врат ада.

— Почему они вопят? — спросил священник.

 - Просто они не разбиты, сэр, вот почему, — ответил Этерингтон и, схватив поводья, развернул лошадь священника. Преподобный Старбак противился возвращению, потому что находился в непосредственной близости от леса и хотел узнать, что происходило за ним, но не смог убедить капитана продолжить путь.

— Сражение не выиграно, сэр, — спокойно заметил тот, — возможно, даже проиграно.  Потому что вопли мятежников значили лишь одно — они атакуют. Мерзавцы не были полностью разбиты.

Капитан Натаниэль Старбак, засевший в лесу неподалеку от дороги, услышал выкрики перешедших в контратаку мятежников.

 - Чертовски вовремя, — пробормотал он, не обращаясь ни к кому конкретно. В последние несколько минут ружейная стрельба в лесу стала обрывочной, и Старбак начал побаиваться, что оказавшиеся в затруднительном положении застрельщики будут отрезаны победоносной армией северян.  До этого момента сопротивление атакам северян было тщетным и носило беспорядочный характер, но теперь ружейный огонь перерос в звуки достигшего апогея сражения, в котором сверхъестественным дискантом выделялись крики атакующих южан. Старбак слышал, но не видел саму битву, потому что не мог ничего разобрать в затянутом дымом густом подлеске, но звуки указывали на то, что наступающих северян сдержали и даже контратаковали.

 - Полагаю, нам следует к ним присоединиться, — обратился Старбак к капитану Медликотту.

 - Нет, — выпалил Медликотт. — Я категорически против!  Эта горячность выдала страх Медликотта. Ставший капитаном мельник был бледен, словно провел бессонную ночь, ворочая жернова на своей старой мельнице. Капельки пота стекали по его лицу и бисеринками блестели в бороде, взгляд нервно бегал по укрытию, которое случайно нашли среди деревьев его солдаты.  Укрытием им служил неглубокий овраг, который мог затопить даже небольшой дождь, но так густо заросший растительностью, что целая армия могла пройти по дороге и не заметить людей, спрятавшихся всего лишь в нескольких шагах.

 - Мы просто переждем заварушку здесь, — настаивал на своем Медликотт. Старбаку совсем не нравилась идея затаиться в лесу. До сего момента обеим ротам посчастливилось избежать столкновения с северянами, но удача не вечна. Однако Медликотт не прислушался к мнению юноши. Медликотт был счастлив передать командование Старбаку, когда рота попала под огонь янки, но теперь, оказавшись в безопасном месте, мельник вновь обрел власть, данную ему полковником Свинеродм.

— Мы остаемся здесь, — настоял он на своем, — и это приказ, Старбак.

 Старбак побрел назад к своей роте. Он растянулся на краю пологой долины и всмотрелся сквозь листву в сторону звуков сражения. На фоне вечернего неба, прочерченного багряными полосками порохового дыма, выделялись кружевным узором ветки деревьев. Крики мятежников то затихали, то звучали с новой силой, и по ним можно было догадаться, когда подразделения продвигались вперед и когда залегали, прежде чем вновь пойти в атаку. В лесу затрещали винтовочные залпы, а потом где-то совсем рядом в подлеске послышались шаги, но листва была такой густой, что Старбак никого не мог разглядеть. Все-таки он побаивался неожиданного вторжения роты нервных янки, и потому обернулся и прошипел своим солдатам, чтобы примкнули штыки. Если янки заявятся, Старбак будет к этому готов. Он вытащил свой штык и вставил на место. В ветвях над головой недовольно шумели белки, промелькнули красной вспышкой перья пролетевшего между деревьев кардинала. За пустынной дорогой позади Старбака подобно струйкам тумана над пестрой мозаикой пшеничных и кукурузных полей стелился пороховой дым. Пехоты там видно не было, словно дорога разделила поле битвы на две отдельные половинки, одну наполненную пороховым дымом, а другую — попавшими в беду людьми. Траслоу с увенчанной сталью винтовкой плюхнулся рядом со Старбаком.  

— Какая муха укусила Медликотта?

 - В штаны наложил.

 - От него никогда не было проку. Как и от его папаши, — Траслоу пустил густую струю табачной слюны на опавшие листья. — Видал я однажды, как старик Джон Медликотт улепетывал всего от пары конокрадов, которым и пятнадцати-то не было.

 - И одним из них были вы, да? — проницательно предположил Старбак.

Траслоу ухмыльнулся, но прежде чем он смог ответить, послышался торопливый шелест шагов, и один единственный солдат-северянин выскочил перед ними из кустарника. Янки не замечал двух рот мятежников, пока не оказался в нескольких шагах от них. Его глаза расширились от удивления, и он в панике застыл.  Он обернулся, очевидно собираясь предупредить своих товарищей, но Старбак вскочил на ноги, ударив янки в ухо латунным прикладом винтовки за долю секунды до того, как Траслоу сшиб северянина с ног. Янки упал, как подрубленный. Траслоу со Старбаком оттащили его к роте и обезоружили.

 - Заткни свою чёртову пасть, — зашипел на него Старбак, когда янки начал дергаться.

 - Я не… - Офицер приказал тебе заткнуться к чертовой матери, сучье отродье, так что замолкни, или я вырежу тебе твой паршивый язык, — рявкнул на него Траслоу, и северянин мгновенно затих. Судя по пряжке на ремне, он был пенсильванцем. Над ухом в его светлых волосах заструилась кровь.

— У тебя там приличный синяк будет, засранец, — обрадовал его Траслоу. Он обыскивал его карманы и патронташ. Винтовочные патроны он раздал роте, вдобавок обнаружив светло-коричневый сверток с торговой маркой "Мелконарезанный табак со вкусом меда от Джона Андерсона из Нью-Йорка".

— Не Виргиния, но всё же кто-нибудь да выкурит, — сказал Траслоу, закинув его в свою сумку.

 - Оставь мне немного, — взмолился пенсильванец.

— Я уже несколько часов как не курил.

 - Тогда тебе, засранцу, нужно было оставаться в своей Пенсильвании, а не топтать нашу кукурузу. Тебе здесь не рады. Если б ты получил то, чего на самом деле заслуживал, давно уже дышал бы через дырку в ребрах, — Траслоу вытащил пачку смятых банкнот из нагрудного кармана солдата.

— Везет в карты, да?  - И с женщинами.

 У пенсильванца был вздернутый нос и обаяние наглеца.

 - Лежи спокойно и держи рот на замке, парень, или на этом твоя удача закончится, — Траслоу открыл флягу солдата и, обнаружив в ней полдюйма воды, предложил ее Старбаку. Тот, несмотря на жажду, отказался, и Траслоу осушил флягу.  Старбак приподнялся, чтобы обозреть близлежащие кусты. Капитан Медликотт шикнул на него, велев пригнуть голову, но Старбак проигнорировал приказ мельника. Очередная волна криков оповестила о возобновившейся атаке мятежников, и на этот раз пара десятков янки появились всего лишь в двадцати шагах от укрытия Старбака. Группа северян встала на колено и дала залп, прежде чем вновь отойти назад.  Двое янки упали при отступлении, сраженные пулями мятежников, оставшиеся несомненно продолжили бы отступление, не появись из леса им на подмогу отряд знаменосцев. Высокий седой офицер взмахнул саблей в сторону мятежников.

 - Vorwärts! Vorwärts! [9]- закричал офицер, и отступавшие солдаты, приободрившись, развернулись и дали залп по своим преследователям.

Два ярких шелковых квадрата знамён выделялись на фоне затянутого дымом темного пейзажа. Одним был замызганный и потрепанный в боях звездно-полосатый флаг, а вторым — фиолетовое знамя с вышитым на нем орлом и девизом, который Старбак не смог разобрать. 

— Vorwärts! — вновь закричал седой офицер.  

— Это что, чертовы немцы? — удивился Траслоу. Сержант безо всякой на то причины ненавидел немецких иммигрантов, виня их за правила и предписания, начавшие наводнять его прежнюю страну. "Американцы были свободным народом, — часто повторял он. — А потом пришли чертовы пруссаки навести в нашей стране порядок".

 - Мы пенсильванские немцы, — ответил пленный.

 - Так значит, ты жалкий потомок сучьих ублюдков, — буркнул Траслоу.

Старбак наконец смог разобрать надпись, написанную готическими буквами на втором знамени — " Gott und die Vereinigten Staaten [10]", гласилa онa, и Старбака внезапно осенило, что этот флаг будет неплохим трофеем. 

— Пли! — отдал команду седовласый офицер, и очередной залп немцев обрушился на атакующих мятежников. Немцы радостно заревели, осознав, что их упорство застало противника врасплох.

 - Мы можем взять этих мерзавцев, — сказал Старбак.  Сержант бросил взгляд на капитана Медликотта:

 - Но без помощи этого трусливого ублюдка.

 - Тогда справимся и без помощи трусливого ублюдка, — согласился Старбак. Он ощутил эйфорию солдата, на чьей стороне был бесценный эффект неожиданности. Эту схватку он бы не проиграл. Он взвел курок и обернулся к своей роте.

— Мы дадим один залп по этим немецким сволочам, а потом погоним их с нашей земли. Безжалостно и быстро, ребята, запугаем ублюдков до смерти. Готовы?  Солдаты ухмыльнулись, дав понять, что они в порядке и готовы. Старбак улыбнулся в ответ. Временами он гадал, могло ли что-нибудь в целом свете сравниться с подобными мгновениями сражения. Нервные минуты ожидания прошли, уступив место дикому возбуждению. Он взглянул на пленного.

 - Ты останешься здесь, янки.  

— Ни с места не сдвинусь, — пообещал тот, на самом деле решив бежать, как только его оставят без присмотра. 

— Встать! — прокричал Старбак. Его закружил пьянящий порыв страха и возбуждения. Он осознавал искушение следовать приказам Медликотта и оставаться в укрытии целым и невредимым, но ему также хотелось унизить мельника. Старбак хотел доказать всем, что на поле битвы он лучший, а подобную доблесть не выкажешь, отсиживаясь в кустах.

— Цельсь! — крикнул он, и большая часть сбившихся в кучу янки расслышала отданный приказ и в страхе принялась оглядываться по сторонам, но они опоздали. Солдаты Старбака были уже на ногах со вскинутыми винтовками. И тут всё пошло не по плану.  

— Остановитесь! — закричал Медликотт.

— Ложись! Это приказ! Ложись! — запаниковал мельник. Он бежал по оврагу, вопя на людей Старбака и даже сбив некоторых из них на землю. Остальные пригнулись, но все были сбиты с толку.  

— Пли! — скомандовал Старбак, и вспышка редких винтовочных огоньков прорезала тьму.

 - Ложись! — яростно размахивал руками Медликотт.  

— Поднимайтесь и стреляйте! — рассвирипел Старбак.

— Встать! Пли!  Солдаты опять поднялись и нажали на спусковые крючки, произведя осветивший сумерки нестройный залп.

 - В атаку! — прокричал Старбак, словно это был боевой клич.  Седой офицер развернул пенсильванцев в сторону неожиданной угрозы с фланга. Вмешательство Медликотта подарило янки несколько секунд драгоценного времени, достаточных, чтобы половина роты построилась в неровную стрелковую шеренгу под правым углом к остальному батальону. Теперь эта полурота противостояла беспорядочному наступлению Старбака, и увидев, как янки вскинули винтовки к плечу, он понял, что стоит на грани катастрофы.  С такого близкого расстояния их сметет даже полурота. Его охватила паника. Он почувствовал искушение ринуться направо и нырнуть под укрытие ближайших кустов, простое желание сбежать, но потом пришло спасение. Атаковавшая пенсильванцев с юга рота мятежников дала сокрушительный залп, и второпях построенная шеренга рассеялась. Залп, который должен был уничтожить Старбака, так и не был произведен. Вместо этого знамена Союза качнулись и упали, когда сломленные янки начали отступать.  От невероятного чувства облегчения боевой клич Старбака перешел в леденящий кровь и бессвязный вопль, когда он во главе своих солдат вырвался на опушку леса. Янки в синем мундире замахнулся на него прикладом, но Старбак легко отбил удар и в свою очередь ткнул солдата прикладом, сбив того наземь. Ружейный выстрел едва не оглушил его, стрелявший сделал шаг назад и зацепился за лежащую на земле ветку. Роберт Декер одним прыжком подскочил к нему с тем же громким воплем, как и повергнутая в ужас жертва. Лишь Траслоу двигался вперед молча. Его зоркие глаза высматривали места, где враг мог перехватить инициативу. Он увидел, как одного из новых рекрутов Легиона, Исайю Кларка, свалил наземь здоровый пенсильванец. Траслоу выхватил свой охотничий нож и дважды полоснул им, а потом оттолкнул умиравшего пенсильванца в сторону, чтобы его тело не завалилось на Кларка.  

— Вставай, парень, — велел он Кларку.

— Тебя не сильно ранило. Ничего такого, что бы не вылечил глоток виски.  Пенсильванцы бежали. Полосы американского флага исчезли на севере, но синее знамя с орлом и витиеватой немецкой надписью нес прихрамывавший сержант. Старбак побежал за ним, приказывая сдаваться. Капрал-янки заметил Старбака и выхватил револьвер, который снял с мертвого офицера мятежников, но в барабане не оказалось патронов, и револьвер просто щелкнул вхолостую.  Капрал выругался по-немецки и попытался пригнуться, но штык Старбака вспорол ему живот, а приклад Исы Уошбрука размозжил череп, и капрал упал. С юга накатывалась огромная волна вопящих мятежников. Седовласый офицер выхватил знамя с орлом у хромавшего сержанта и размахивал навершием как неуклюжей алебардой.  Сержант упал ничком и закрыл голову руками. Офицер, яростно вопя, споткнулся о распластанное тело. Растянувшись на земле, он пытался нашарить револьвер в поясной кобуре, но нависший над ним Старбак с силой всадил штык меж ребер. Старбак заорал, и его крик, несущий в себе облегчение, смешанное с каким-то исходящим изнутри животным чувством, потонул в вопле умирающего пенсильванца. Старбак с силой надавил, пока сталь окончательно не остановилась, и оперся о приклад. Траслоу тем временем вырвал знамя с орлом из скрюченных и внезапно ослабевших рук умирающего, чьи длинные седые волосы окрасились в кроваво-красный цвет. Старбак, которого одолели примитивные инстинкты дикаря, отобрал у Траслоу знамя и потряс им в воздухе, разбрызгивая капли крови с полотнища:

 - Мы сделали это! — воскликнул он, обращаясь к Траслоу.

— Мы сделали это!

 - Именно мы, — многозначительно добавил сержант, покосившись в сторону по-прежнему прячущегося Медликотта.

 - Я набью морду этому ублюдку, — ответил Старбак. Он обернул полотнище вокруг лакированного древка.

— Коффмэн! — закричал он, ища лейтенанта, чтобы передать ему флаг.

— Коффмэн! Чтоб тебя, куда ты делся, Коффмэн? 

— Я здесь, сэр, — слабый голос лейтенанта донесся откуда-то из-за поваленного дерева.

 - Господи! — выругался Старбак. Немощный тон наводил на мысль о Коффмэне, вот-вот потеряющем сознание. Старбак бегом пересек поляну, перепрыгнул через дерево и обнаружил юного лейтенанта стоящим на коленях с выпученными глазами и побледневшим лицом. Но ранен был не он. Коффмэн был в порядке, просто находился в шоке. Ранен был Таддеус Бёрд, добряк-полковник. Мертвенно бледный и истекая кровью, он лежал у поваленного дерева. 

— Господи, Нат, больно-то как, — с трудом признес полковник.

— Я прибыл, чтобы забрать вас, но меня подстрелили. И револьвер забрали, — он попытался выдавить улыбку.

— Он даже заряжен не был, Нат. Всё забываю его зарядить.

 - Только не вы, сэр, только не вы! — Старбак упал на колени, забыв и про захваченное знамя, и про труса Медликотта. Перед глазами внезапно всё расплылось.

— Нет, Дятел, только не ты! — ибо подстрелили лучшего воина бригады.  Через все поле, от склонов Кедровой горы до вытоптанных кукурузных полей к западу от дороги, наступали мятежники, освещаемые заходящим солнцем, которое казалось раздувшимся шаром красного пламени, окутанным клубами пушечного дыма. Вечерний ветерок понес дымные облачка над головами убитых и раненых.  Четырем орудиям — Элизе, Луизе, Мод и Анне — внезапно нашлась работенка: у кромки леса появились, словно волчьи стаи, солдаты в сером. Артиллеристы открыли огонь прямо поверх голов своей же отступающей пехоты. Разрывающиеся у погруженного в тень леса снаряды оставляли клубы серого дыма.

 - Передки сюда! Шевелитесь! — майор артиллерии, лишь секунду назад пытавшийся прочесть в свете заходящего солнца последние строки засаленной книги "Мечты холостяка" [11], осознал, что орудия необходимо переместить севернее, иначе батарея окажется в руках врага.

— Коня мне! — закричал он. Пока собирали орудийную прислугу, батарея вела огонь. Лейтенант, лишь недавно выпустившийся из Вест-Пойнта, заметил конную группу офицеров-мятежников у опушки леса.

 - Прицел влево! — закричал он, и расчет налег на рычаги, разворачивая дубовый лафет Элизы.

— Цельсь! Один оборот вверх! Зарядить шрапнель! — зарядный картуз затолкали в вычищенный ствол, и сержант проткнул саржевую упаковку с порохом сквозь запальное отверстие. 

— Шрапнели нет, сэр! — доложил канонир, наклонившись над ящиком с боеприпасами. 

— Заряжайте ядро, заряжайте что угодно, но поживее, Христа ради! — лейтенант не отрывал глаз от соблазнительной мишени.  Ядро забили в ствол. Сержант затолкал фрикционный запал в запальное отверстие и отошел в сторону со шнуром в руках.

 - Орудие готово! — сообщил он. Передок Элизы, доставленный шестеркой лошадей, остановился позади, готовый к погрузке орудия.

 - Пли! — скомандовал лейтенант.  Сержант потянул за шнур, и фрикционный запал был приведен в действие. Огонь воспламенил порох, и десятисантметровое железное ядро понеслось через окутанное дымом поле. Отдача была настолько велика, что орудие, словно несущийся на полной скорости поезд, откатилось назад на добрых десять шагов, подмяв под себя и раздавив ноги двух лошадей, запряженных в повозку. С диким ржанием они рухнули на землю, напугав других лошадей, которые забились в ужасе. Одна из них выломала ось повозки, другая сломала ногу о передок, и за какое-то мгновение организованное отступление артбатареи из-за перепуганных лошадей превратилось в кошмар. Один из артиллеристов пытался освободить уцелевших коней, но не смел приблизиться к ним, опасаясь бьющихся в агонии животных.

 - Пристрелите их, Бога ради! — прокричал сидевший в седле майор. Над его головой просвистела пуля. В огненных сумерках зазвучал жуткий вопль мятежников.  Одна из лошадей ударила пытавшегося освободить животных канонира в бедро, и с дикими криками он рухнул на землю со сломанной ногой.  Шрапнельный снаряд, выпущенный мятежниками, разорвался в нескольких шагах, и объятую ужасом кучу вопящих людей и лошадей накрыло осколками. Другие три орудия уже были прикреплены к своим передкам. 

— Пошел! — закричал майор.

— Пошел, пошел, пошел! — и почерневших Луизу, Мод и Анну быстро увезли. В поручни передков мертвой хваткой вцепились канониры, пока кучеры с силой хлестали напуганных лошадей. Дымящаяся же Элиза осталась на месте, покинутая всеми, после того как второй снаряд мятежников обрушился на кровавое месиво из плоти, сбруи и судорожно дергающихся лошадей. Взметнулся фонтан крови, и лейтенанта, командовавшего Элизой, вырвало. Придя в себя, он медленно похромал на север.

 Капитан Этерингтон провел преподобного доктора Старбака мимо брошенного орудия и кровавой, бьющейся в конвульсии кучи, оставшейся от расчета. Священник, потерявший свой цилиндр, беспрестанно оборачивался в седле — вглядываясь туда, где наступала под своими грязными знаменами шеренга одетых в серое солдат. На одном из мятежников он заметил свой цилиндр, но нахмурился он не поэтому, а из-за мучившего его вопроса — почему Господь допустил их поражение?  Почему благую цель, которую преследовала избранная Богом же нация, беспрестанно сопровождают катастрофы? Ведь если Господь благословил Соединенные Штаты, страна, без сомнения, должна процветать, но ничего подобного не происходило и в помине. А значит, какой бы благой ни была их миссия, этого недостаточно. Может быть, лидеры нации и верны идее сохранения Союза, но пока они с равнодушием относятся к избавлению от рабства, Господь, несомненно, продолжит обрушивать на них свою кару. А значит, освобождение должно свершиться еще скорее. Снова уверовав в благородство своей миссии, преподобный Старбак с развевающимися на ветру волосами поскакал дальше, в безопасное место.

 В миле от преподобного Элияла Старбака, у поросшего лесом хребта, где атака северян, достигнув пика, была отбита, остановился генерал Вашингтон Фалконер в сопровождении офицеров штаба. Сидя верхом, они рассматривали поле битвы. Две пехотные бригады янки отступали через широкое пшеничное поле. Их торопили прибывшие артиллерийские батареи, раз за разом обстреливающие спешащие шеренги шрапнелью и ядрами. В ответ огрызалась лишь одна батарея северян.

 - Не будем выставлять себя мишенями, — объявил Фалконер и отъехал за деревья, укрывшись от обстрела.

 Свинерд остался один. Он спешился и готов был вести первую цепь бригады вниз по склону. Другие части мятежников уже на четверть мили ушли от леса, но бригада Фалконера выступила позже и до сих пор пробиралась сквозь деревья. Свинерд видел, как Фалконер укрылся в лесу, поэтому без зазрения совести извлек фляжку с виски и поднес ко рту. Опустошив ее, он обернулся, чтобы прикрикнуть на наступающую шеренгу и поторопить солдат, но, стоило ему повернуться, как над головой словно проревел всесокрушающий вихрь. Из легких выбило весь воздух. Он пытался закричать, но не мог выдавить даже слабого звука. Ноги его внезапно подкосились, застрявший в горле виски на вкус вдруг стал кислым. Он рухнул на землю за мгновение до того, как что-то треснуло за спиной, словно оглушительно грохнула створка ворот, ведущих прямиком в ад. Свинерда ослепило, словно десяток солнц одновременно бил ему в глаза, заливая всё нестерпимым светом. Он лежал на спине, не в состоянии шевельнуться, едва дыша, а ослепительный свет продолжал заполнять собой его поле зрения еще несколько секунд, пока, наконец, утомленный алкоголем мозг не плюнул окончательно на попытки осознать, что же с ним произошло. Он впал в беспамятство, сабля выскользнула из безвольной руки. Ядро, выпущенное обреченной Элизой, пролетело в нескольких сантиметрах от головы Свинерда и врезалось в дуб, росший за его спиной. Ствол дерева был расщеплен снарядом пополам и принял форму буквы Y, и его гладкая внутренняя поверхность напоминала только что отлитый брусок золота. Бригада Фалконера прошла мимо лежащего ничком полковника. Никто даже не попытался остановиться и помочь, никто не наклонился над ним, чтобы проверить, жив полковник или мертв. Некоторые плюнули на него, другие с удовольствием бы обчистили его карманы, но офицеры гнали шеренги вперед, и марширующая по пшеничному полю бригада спешила присоединиться к погоне за отступающим противником. В конце концов полковника Свинерда обнаружили капитан Старбак и сержант Траслоу. Бёрда они отнесли к полевому госпиталю доктора Дэнсона, где тот уверил их, что рана в груди полковника может оказаться не смертельной. Они сделали вид, что поверили его заверениям.  

— Я и похуже раны видел, и ничего — выжили, — сообщил Дэнсон, наклоняясь над бледным, едва дышащим Бёрдом в фартуке, покрытым засохшей кровью.

— Дятел — та еще упрямая птица, — заявил Дэнсон, — так что шансы у него неплохие. Еще некоторое время Траслоу и Старбак топтались рядом, пока Дэнсон осматривал рану, но осознав, что толку от них никакого, а от ожидания становится лишь хуже, они двинулись за ушедшей вперед бригадой и натолкнулись на бесчувственного Свинерда. Солнце почти зашло, и поле битвы освещалось жемчужным вечерним светом, просачивающимся сквозь дым, верхнюю границу которого еще золотило солнце. Черные стервятники с растрепанными крыльями слетелись вниз и принялись терзать мертвую плоть своими крючковатыми клювами. 

— Помер, ублюдок, — прокомментировал Траслоу, глядя на распростертого на земле Свинерда.

 - Или пьян, — ответил Старбак. — По-моему, пьян.

 - Кто-то хорошо намял ему физиономию, — заметил сержант, указывая на разбухший желтовато-коричневый синяк на голове Свинерда.

— Он точно не того?

 Старбак, присев на корточки, наклонился ближе:

 - Скотина еще дышит.

 Траслоу оглядел поле, усеянное воронками от снарядов и черными контурами мертвых тел. 

— И что вы с ним будете делать? — спросил он. — Сукин сын пытался нас всех похоронить, — добавил он на всякий случай — вдруг Старбака одолеет тяга к милосердию.

 Нат выпрямился. Свинерд лежал перед ним, абсолютно беспомощный, с запрокинутой головой и торчащей вверх бородой, испачканной засохшим табаком и слюной. Полковник глубоко дышал, и при каждом вдохе в горле слышался легкий хрип. Старбак подобрал валяющуюся на земле саблю Свинерда и приставил тонкое острие к бороде полковника, словно собираясь пронзить костлявую шею. Свинерд не шевельнулся от прикосновения стали. Поборов искушение надавить сильнее, Старбак отвел клинок в сторону. 

— Он того не стоит, — произнес он и насадил на саблю принесенную случайным ветерком и налетевшую на Свинерда брошюрку. — Пусть у засранца поболит голова, — добавил он, и мужчины удалились.

 Вернувшись к дороге, федеральные войска предприняли последнюю попытку изменить положение вещей. Отступающая пехота обменивалась залпами с наступающими мятежниками, которых к тому же упрямо обстреливала последняя артбатарея янки, оставшаяся, чтобы прикрыть отступление северян. Теперь же казалось, что орудиям угрожал захват, ибо мятежники почти сблизились с канонирами-северянами на дистанцию винтовочной стрельбы. Они могли перестрелять лошадей еще до того, как орудия будут готовы к транспортировке. Ради сохранения батареи Первому пенсильванскому кавалерийскому приказали атаковать. Сто пятьдесят всадников на свежих, откормленных лошадях выстроились в три шеренги по пятьдесят человек. Горн протрубил сигнал к выступлению, и кони тряхнули головой, вскинув гриву. Первая шеренга кавалеристов рысью проскакала мимо орудий. За ней наступала вторая шеренга, за второй — третья, и каждая цепь оставляла перед собой достаточно пространства, чтобы обойти мертвых или умирающих лошадей. Сабли с лязгом были извлечены из ножен, сверкнув кроваво-красным отблеском в последних солнечных лучах этого дня. Некоторые кавалеристы оставили сабли в ножнах, предпочтя им револьверы. Над первой шеренгой атакующих развевался посаженный на пику остроконечный сине-белый флажок. Пушки прицепили к передкам, артиллерийские принадлежности убрали в ящики или подвесили снаружи. Канониры торопились, понимая, что благодаря кавалерии у них появилось несколько драгоценных мгновений на бегство. Всадники пустили коней быстрой рысью, копыта вздымали за собой клубы пыли. Три цепи растянулись в поле по обе стороны от дороги, разделяющей открытые поля, урожай с которых уже был собран. Удила и цепи ножен позвякивали при движении.

 Пехота конфедератов остановилась перед кавалеристами. Раздался дробный стук металла — шомполы проталкивали пули вниз по стволу, прижимая их к пороховым зарядам. Почерневшими от пороха пальцами солдаты вставляли медные капсюли. 

— Ждем, пока не подойдут ближе, ребята! Ждем! Ждем! — прокричал офицер. 

— Цельтесь в лошадей, ребята! — произнес сержант.

 - Ждем! — снова закричал офицер. Солдаты еще формировали строй, и всё больше их прибегало, чтобы занять свое место в шеренгах. Горн северян протрубил снова, на этот раз отрывисто, и лошади перешли на галоп. Пику с флажком на конце опустили так, что кончик ее смотрел прямо на выжидающую пехоту, чьи неровные темно-серые шеренги растянулись поперек дороги. У дальнего хребта горели костры, от которых медленно поднимался дым, образуя мрачную пелену на темнеющем небе, где уже зажглась вечерняя звезда — холодная сверкающая точка над покрытыми дымом склонами Кедровой горы. За южными лесами медленно поднималась яркая и резко очерченная, словно клинок, луна. Пехота спешила к дороге, торопясь присоединиться к ружейным залпам, что были уже готовы встретить приближающихся всадников. В последний раз разнесся дерзкий сигнал горна. 

— В атаку! — закричал офицер, и кавалеристы, пришпорив огромных коней, погнали их во весь опор и с криками понеслись вперед. Фермеры, они выросли на плодородной земле Пенсильвании. Их предки точно так же гнали своих лошадей навстречу сражениям в старушке Европе и битвам, в которых дрались за свободу Америки. А ныне потомки этих людей тоже опустили свои сабли, чтобы острие клинка вонзилось, словно копье, в грудь мятежника. Высохшая земля задрожала под копытами лошадей.

 - В атаку! — снова закричал офицер, и это единственное слово словно боевой клич разнеслось по всей округе. 

— Пли! — донеслось в ответ со стороны мятежников.  Пятьсот винтовок сверкнули пламенем в ночи. Лошади ржали, падали и умирали.

 - Заряжай!  Шомполы гремели и скребли в горячих стволах. Выброшенные из седла всадники, шатаясь, стремились отойти от творящегося у дороги безумия. Ни один кавалерист из первой шеренги не удержался в седле, и ни одна лошадь не устояла на ногах. Вторая шеренга тоже понесла тяжелые потери, но выжившие продолжали напирать — рты их были искривлены в крике, сверкающие сабли обнажены, всадники приближались к останкам первой шеренги, где вопящие лошади бились в конвульсиях и густая кровь выплескивалась из ран судорожно дрожащих животных. Всадник из второй волны перепрыгнул сквозь кровавое месиво, но его тут же встретили две пули. Выкрикивающие свой клич мятежники, ведя постоянный огонь, шли вперед. Сброшенный с лошади всадник побежал назад, но через несколько шагов его согнуло пополам и стошнило кровью. Лошади продолжали жалобно ржать, пока их кровь черными ручейками стекала на пыльную дорогу, собираясь в густые лужи. Всадники последней шеренги остановились, не доскакав до остатков второй. Некоторые кавалеристы открыли огонь из револьверов, стреляя поверх кровавой преграды, представлявшей собой останки первых отрядов. В ответ же снова сверкнуло пламя ружейного залпа, который дали наступающие мятежники. Выжившие кавалеристы с силой потянули удила на себя, разворачивая коней. Отступление янки вызвало радостные вопли со стороны противника. Вслед им раздался сухой треск винтовочных выстрелов, и еще несколько седел опустело. Одна лошадь, прихрамывая, потащилась в сторону, другая рухнула на сноп пшеницы, третья, лишившись седока, понеслась на запад. Выжившие всадники поскакали на север, а спасенные от захвата орудия потащили в сторону Калпепера. Сто шестьдесят четыре всадника атаковали целую армию. Семьдесят из них вернулись живыми.  И теперь, когда наконец наступила ночь, теплый ветерок приносил запах крови.  Поле битвы у подножия Кедровой горы поглотили тьма и усеявшие небо облака. Тучи закрыли луну, хотя большая часть ярких звезд искрилась на северной стороне небосвода.  Раненые стонали и просили дать им глоток воды. Выжившие прочесывали лес и пшеничное поле в поисках раненых, оказывая им посильную помощь, а другие грабили их и обшаривали мертвецов. Между телами рыскали еноты, а потревоженный блуждавшей среди деревьев раненой лошадью скунс пустил свою вонючую струю вдобавок к смраду с поля битвы.  Новая линия фронта мятежников проходила теперь на позициях, с которых янки начали этот день, в то время как сами янки отошли на север, создав новую линию обороны поперек дороги на Калпепер. Курьеры приносили Бэнксу сведения о всё больших силах северян, спешащих на юг от Манассаса, на случай если атака мятежников перейдет в полномасштабное наступление в северном направлении. Калпепер необходимо удержать, приказал генерал Поуп, хотя этот приказ не остановил некоторых ударившихся в панику янки, которые забивали фургоны награбленным в брошенных домах добром и отправляли их на север, потому что грозная кавалерия мятежников уже начала обходить город с запада и востока, чтобы отрезать армию генерала Бэнкса.  Другие фургоны привозили с поля битвы первых раненых. Городской суд, прекрасное здание с арками и башней со шпилем, приспособили под госпиталь, где хирурги работали всю ночь в свете свечей и масляных фонарей. Они знали, что заря принесет им еще больше изувеченных тел, и среди них могут оказаться и мстительные мятежники. В темноте скрежетали медицинские пилы, раненые стонали, рыдали и молились. Генерал Бэнкс написал свое донесение на реквизированной ферме, обчищенной солдатами-северянами, которые восприняли приказ генерала Поупа кормиться за свой собственный счет как разрешение грабить дома южан. Бэнкс сидел на пустом пороховом бочонке, два других бочонка служили ему столом. Он обмакнул металлическое перо в чернила и написал, что одержал победу. Эта победа, как он себе признавался, не была громкой, но всё же ею оставалась, он описал, как малочисленное войско северян сражалось и сдержало мощное наступление мятежников на север. Как и подобает хорошему политику, он писал, мысля исторически, превратив сражение в повесть о непреклонной доблести, способной встать в один ряд с подвигом спартанцев, защитивших Грецию от вторжения персидских полчищ.  В шести милях к югу его визави тоже претендовал на победу. Сражение ничего не решило, но поле битвы осталось за Джексоном, так что генерал преклонил колени в молитве, возблагодарив всемогущего Господа за очередное проявление его милости. Когда молитвы генерала были закончены, он отдал краткие приказы на утро — собрать раненых, предать земле мертвых и обойти поле битвы в поисках оружия, которое поможет делу Конфедерации. Затем, завернувшись в старое одеяло, Джексон заснул на земле рядом с затухающим костром.  Сон обеих армий тревожили раздававшиеся времени от времени выстрелы нервничающих часовых. Вдобавок настороженные канониры северян то и дело посылали кувыркающиеся снаряды на юг, в сторону вспышек костров, отмечавших места, где южане пытались отдохнуть посреди ужасов сражения. Полевые костры мерцали красным пламенем, постепенно затухая, когда ночь заявила свои права, пока, наконец, на израненные поля не опустилось хрупкое перемирие.  И в этой беспокойной ночи бесшумно пробирался патруль.  Он состоял из четырех солдат, каждый носил на руке белую нашивку с красным полумесяцем. Патруль возглавлял капитан Мокси, любимый адъютант Фалконера, а три солдата были из роты капитана Медликотта. Медликотт любезно предоставил Мокси трех солдат, хотя не испросил на то разрешения майора Пола Хинтона, принявшего на себя командование Легионом от раненого Таддеуса Бёрда. Хинтон подобно Мокси и Медликотту имел нашивку с красным полумесяцем, но его лояльность по отношению к Фалконеру была не вполне очевидной, потому что свою нашивку он умышленно так вымарал в грязи и истрепал, что на ней едва можно было разобрать эмблему Фалконера. Знай Хинтон про миссию Мокси, он несомненно предотвратил бы это безумие еще до его начала.  С собой они прихватили винтовки, но ни одна не была заряжена. Каждому из трех рядовых была обещана награда в пять долларов, и не банкнотами, а монетами, в случае если миссия закончится успешно. 

— Может быть, придется проломить пару голов, — предупредил капитана Мокси Фалконер, — но никакого кровопролития. Мне не нужны похоронные процессии, ясно?

 - Конечно, сэр. Но миссия оказалась смехотворно легкой. Патруль прокрался сквозь ряды Легиона мимо кольца часовых, чьей обязанностью было поглядывать вперед, а не назад. Мокси прокладывал путь между спящими, обходя затухавшие костры, направляясь к месту, где под звездами спала восьмая рота Старбака. Подойдя поближе, Мокси поднял руку, опасаясь, как бы одна из ротных собак не проснулась, подняв лай.  Проблемы, сделавшие эту миссию необходимой, начались чуть раньше этим вечером, когда солдаты бригады Фалконера варили себе ужин из тех крох еды, которые им удалось своровать или наскрести у себя в ранцах. Капитан Прайор, новый адъютант генерала Фалконера, пришел к Старбаку с требованием передать захваченное знамя пенсильванцев.

 - На каком основании? — спросил Старбак.

 - Генерал его требует, — наивно ответил Прайор. Томас Прайор был новичком в бригаде и не мог уяснить размеры существующей между Старбаком и Фалконером вражды.

— Я пришел его забрать. 

— Если я вас правильно понял, Фалконер желает заявить, что это он захватил знамя? — спросил Старбак.  Прайор покраснел от столь бесчестного обвинения.

 - Уверен, что генерал так не поступит, — ответил он.  Старбак посмеялся над наивностью адъютанта.

 - Возвращайтесь и передайте генералу Фалконеру, с моими наилучшими пожеланиями, что он может явиться сюда и попросить знамя собственной персоной.  Прайор хотел было настоять, но нашел Старбака довольно-таки непреклонной личностью, даже пугающей, и вернулся к генералу с беспомощным ответом, а тот к его удивлению не возмутился дерзостью выходки Старбака. Прайор приписал реакцию генерала благородству, но в действительности Фалконер был разъярен и едва скрывал свое негодование. Он хотел заполучить знамя, полагая, что имеет на него права, разве знамя не захватили люди, находящиеся под его командованием? Следовательно, он считал этот флаг своей собственностью, вот почему в половине четвертого утра капитан Мокси со своей троицей затаился рядом с тем местом, где устроила привал рота Старбака.

 - Там, — прошептал один из людей Мокси и указал туда, где лежал, свернувшись калачиком под одеялом лейтенант Коффмэн.

 - Ты уверен, что оно у него? — прошептал в ответ Мокси.  

— Не сомневайтесь.  

— Оставайтесь здесь, — велел Мокси и крадучись пошел по сухой траве, пока не добрался до спящего лейтенанта и не заметил свернутый флаг, наполовину скрытый под одеялом Коффмэна. Мокси остановился и схватил Коффмэна за горло, тем самым его разбудив.

 - Одно слово, — шикнул Мокси, — и я перережу тебе глотку ко всем чертям.  Коффмэн дернулся, но Мокси левой рукой прижал его к земле. Правой Мокси схватил флаг и начал вытаскивать его из-под одеяла.

 - Держи рот на замке, — прошипел он Коффмэну, — или награжу твоих сестриц сифилисом.

 - Мокси? — Коффмэн с Мокси были земляками.

— Это ты? - Заткнись, парень, — сказал Мокси. Он наконец высвободил знамя и попятился, сожалея, что не сумел отделать спящего Старбака, но всё же довольный тем, что не пришлось рисковать его разбудить. У Старбака была репутация бойца, как и у всей его роты, которая считалась самой бесшабашной в Легионе, но во время рейда Мокси все солдаты Старбака спали.

— Бежим! — шепнул Мокси своему отряду, и они бесшумно ускользнули с захваченным трофеем.  Коффмэн дрожал в темноте. Он размышлял, стоит ли ему разбудить Старбака или Траслоу, но был напуган. Он не мог понять, зачем Мокси понадобилось красть знамя, и не мог вынести мысли, что подвел Старбака. Именно капитан Старбак пристыдил генерала Фалконера, заставив его выплатить лейтенанту жалование, и Коффмэна ужасало, что теперь Старбак будет на него зол, и перепуганный, он просто лежал не двигаясь, прислушиваясь к отдаленным крикам и стонам, раздававшихся из едва светившихся палаток, где хирурги отнимали конечности и извлекали расплющенные пули из разорванной и окровавленной плоти. Таддеус Бёрд лежал в одной из палаток доктора Дэнсона, еще живой, но с лицом таким же бледным, как парусина палатки, в которой он спал.  Положение еще лежавших на поле битвы людей было еще хуже. Они проваливались и выныривали из болезненного забытья, иногда просыпаясь от криков других солдат, слабыми голосами звавших на помощь, или от ржания медленно умиравших в ночи раненых лошадей. Небольшой ночной ветерок дул с севера, где перепуганные янки ждали новой атаки мятежников. Беспокойные артиллеристы-янки то и дело выпускали снаряды, которые шлепались и взрывались на вытоптанном кукурузном поле. Комья земли со стуком падали на землю, небольшое облачко горького дыма дрейфовало на север и мгновенно раздавался хор перепуганных голосов, а потом вновь затихал. То тут, то там огни фонарей указывали, что кто-то ищет своих друзей или пытается спасти раненых, но так много людей валялись в крови, и так мало было спасителей. Всеми покинутые, солдаты в муках умирали за несколько ужасных часов.  Полковник Гриффин Свинерд не умер и не звал на помощь. Полковник спал, и на рассвете, когда первые лучи солнца выглянули из-за вершины Кедровой горы и осветили поле, где лежали начавшие разлагаться трупы и стонущие раненые, он разлепил заспанные веки.  В тридцати милях к северу, где состав за составом входил на станцию Манассаса, наполняя ночь стуком вагонов, шипением клапанов и тошнотворным запахом дыма, Адам Фалконер наблюдал за выгрузкой лошадей, купленных на деньги преподобного Элияла Старбака. Животные были напуганы звуками и резкими запахами незнакомого места и нервно прядали ушами, закатывали глаза и жалобно ржали, пока их вели между двумя рядами людей во временный загон, устроенный из пустых армейских фургонов.  Капитан Билли Блайз, купивший и доставивший лошадей в Манассас, сидел на козлах с вытянутыми ногами и наблюдал, как Адам осматривал лошадей.  

— И правда отличные лошади, Фалконер, — сказал Блайз.

— Сам подбирал. Знаю, что выглядят не очень, но нет ничего такого, что не исправят несколько дней кормежки. Блайз закурил сигару, ожидая вердикта Адама. Тот благоразумно молчал, дабы не спровоцировать стычку с Блайзом. Лошади выглядели чудовищно. Адам видел, как лошадей и получше забивали на живодерне.  Том Хакстейбл был ротным сержантом Адама. Выходец из Лузианы, он предпочел сражаться за Север, чтобы не портить отношений с женой, уроженкой Нью-Йорка. Хакстейбл презрительно сплюнул, завидев привезенных лошадей.

 - Это не лошади, сэр, — обратился он к Адаму.

— Разрази меня гром, если это лошади. Горбатые мулы, вот кто они, — он вновь сплюнул.

— С провислой спиной, хромые и с глистами. Думаю, Блайз прикарманил себе половину денег.

 - Ты что-то сказал, Том Хакстейбл? — с ухмылкой спросил Билли Блайз, не слезая с козел.  Вместо ответа сержант Хакстейбл опять плюнул. Адам сдерживал гнев, пока осматривал двадцать перепуганных лошадей и пытался найти хоть какое-нибудь качество, компенсирующее их недостатки, но в бледном свете фонарей лошади выглядели жалким сборищем. Опухоли суставов, крутые бабки, провислые спины и текущие носы. Лошадь с плохими легкими следует отправить на бойню, а этих лошадей отдали людям Адама. Фалконер бранил себя за то, что не отправился покупать лошадей сам, но майор Гэллоуэй настоял на том, что опыт Блайза в торговле лошадьми был одним из преимуществ полка. 

— Что думаете, Фалконер? — с издевкой спросил Блайз.

 - Сколько вы за них заплатили?

 Блайз беззаботно помахал сигарой.

 - Отвалил кучу денег, парень, кучу денег.

 - Тогда вас провели, — Адам был не в силах скрыть горечи.

 - Просто не осталось лошадей на выбор, паренек, — Блайз намеренно обозвал Адама "пареньком", надеясь спровоцировать вспышку гнева. Блайз был доволен своей ролью заместителя Гэллоуэя и не видел необходимости в привлечении Фалконера третьим офицером полка.

— Армия уже закупила всех хороших лошадей, так что опоздавшим приходится довольствоваться остатками. Вы хотите сказать, что не сможете управиться с этими лошадьми?  

— Думаю, эта серая с дурным норовом, — сказал капрал Кемп. Харлан Кемп, как и Адам, был виргинцем, непоколебимым в верности Соединенным Штатам. Вместе со всей семьей он оставил свою ферму и перебрался на север.

 - Что ж, тогда лучше пристрелить ее, — весело заключил Блайз.

 - Но не из купленного вами оружия, — взорвался Адам.

— Если оно такого же качества, как и ваши лошади.

 Блайз рассмеялся, довольный тем, что заставил Адама вспылить.

 - Я достал вам настоящее оружие, Фалконер. Револьверные винтовки Кольта, совсем новые, в заводских упаковках из Коннектикута.  Револьверные винтовки Кольта немногим отличались от револьвера, разве что удлиненным стволом, но барабан давал возможность произвести шесть выстрелов за время, в которое вражеский стрелок произведет лишь один. Оружие не отличалось особой точностью, но майор Гэллоуэй полагал, что небольшой группе всадников необходимо вести скорее массированный огонь, нежели прицельный, и утверждал, что сорок всадников с шестью выстрелами в запасе стоили больше двух сотен солдат с их однозарядными винтовками.

 - Это ненадежное оружие, — пробормотал Адаму сержант Хакстейбл. — Я сам видел, как весь барабан взорвался и снес голову парню.

 - И у нее слишком длинный ствол, — добавил Харлан Кемп. — Очень трудно будет держать ее в седле.

 - Ты что-то сказал, Харлан Кемп? — вызывающе спросил Блайз.

 - Я говорю, что Кольт — неподходящее оружие для всадника, — ответил Кемп.

— Нам следует вооружиться карабинами.

 Блайз засмеялся.  

— Вам повезло, что у вас вообще есть оружие. С учетом того, как расходятся оружие и лошади, вы, ребята, у последнего соска. Так что вцепитесь в него и причмокивайте посильней.

 Хакстейбл пропустил мимо ушей грубость Блайза.

 - А вы что думаете, сэр? — обратился он к Адаму.

— На этих тварях нельзя ездить. Этой падалью можно только червей кормить.  Адам безмолвствовал, и Том Хакстейбл сокрушенно покачал головой.

 - Майор Гэллоуэй не позволит нам ездить на таких клячах, сэр.

 - Полагаю, что не позволит. — отозвался Адам. Сегодня вечером майор Гэллоуэй получил приказ от генерала Поупа, в котором, предположительно, конному полку Гэллоуэя давались распоряжения относительно первых разведок боем, но Адам знал, на этих доходягах они далеко не уедут.

 - Так что же мы будем делать, сэр? — спросил Харлан Кемп, и все люди Адама окружили его, чтобы услышать ответ. Адам взглянул на жалких и больных лошадей. Худые бока и шелудивая шерсть. На мгновение он почувствовал искушение предаться отчаянию, недоумевая, почему все помыслы людей питает злоба и зависть, но после взгляда на ухмыляющуюся физиономию Блайза все зарождающиеся сомнения захлестнула волна решимости.  

— Мы поменяем лошадей, — объявил Адам обеспокоенным солдатам.

 - Мы поведем этих кляч на юг и обменяем их на лучших лошадей Виргинии. Мы обменяем их на быстрых как ветер и сильных как скала коней, — он захохотал, увидев озадаченную физиономию Блайза. Адама не разобьют, потому что он знал, где достать этих лошадей, лучших лошадей, и как только он их добудет, то посеет панику в рядах врага. Плевать на Билли Блайза, Адам будет сражаться.

Глава четвертая

Субботним утром, на следующий день после сражения, занялся душный и влажный день. Свинцовые тучи затянули небо, усилив духоту, ставшую еще нестерпимей от густой вони, витавшей над полем битвы подобно предрассветному туману. С первыми лучами солнца, когда солдаты неохотно поднимались со своих импровизированных постелей, майор Хинтон разыскал Старбака.

— Я сожалею о событиях прошлой ночи, Нат, — сказал Хинтон.

В разговоре с новым командиром Легиона Старбак дал свою краткую и пренебрежительную оценку рейда Вашингтона Фалконера для кражи захваченного знамени. Бостонец был раздет до пояса, а его щеки и подбородок намылены мылом для бритья, добытым в захваченном артиллерийском передке. Старбак заточил бритву о свой ремень, нагнулся поближе к осколку зеркала и принялся водить длинным лезвием по щекам.

— Так что будешь делать? — спросил Хинтон, определенно беспокоящийся, что Старбака спровоцируют на необдуманный поступок.

— Ублюдок может оставить эту тряпку себе, — ответил Старбак. В действительности он не знал, как поступить с захваченным знаменем. Он думал, что, возможно, отдаст его Таддеусу Бёрду или отошлет Салли Траслоу в Ричмонд. — Чего мне действительно хотелось, так это захватить звездно-полосатый флаг, — признался он Хинтону, — а это знамя с орлом стояло для меня на втором месте, так что, думаю, сукин сын может оставить его себе.

— Все равно Мокси очень глупо поступил, — заметил Хинтон, испытав непередаваемое облегчение от того, что Старбак не собирался превращать ночной инцидент в повод для мести. Он смотрел, как Старбак вглядывается в осколок зеркала для бритья. — Почему бы тебе не отрастить бороду? — спросил он.

— Потому что все кроме меня ее отращивают, — ответил Старбак, хотя на самом деле тут была замешана девушка, как-то раз сказавшая ему, что бритым он выглядел лучше. Он принялся скоблить верхнюю губу. — Я собираюсь прибить чертова Медликотта.

— Нет, не собираешься.

— Медленно. Так, чтобы чувствовал.

Майор Хинтон вздохнул.

— Он запаниковал, Нат. Это может случиться с каждым. Может, в следующий раз на его месте окажусь я.

— Чертов ублюдок едва не прикончил меня своей паникой.

Майор Хинтон поднял украденную банку крема для бритья Рассела и повертел его крышку, наблюдая, как Старбак чистит лезвие.

— Ради меня, Нат, — наконец попросил он, — ты забудешь обо всем этом? Ребята и так расстроены из-за Дятла, им не нужны распри между капитанами. Пожалуйста, Нат! Ради меня!

Старбак вытер лицо чистым куском парусины.

— Угости меня сигарой, Пол, и я забуду о существовании этого облезлого, трусливого, подлого и кастрированного ублюдка.

Хинтон передал ему сигару.

— Дятел идет на поправку, — сказал он, его голос потеплел, стоило ему переменить тему разговора, — по крайней мере, он не так уж плох. Док Билли полагает, что он даже сможет перенести поездку в фургоне до железнодорожной станции, — Хинтон очень волновался из-за того, что сменил любимого всеми полковника, хотя и сам был не менее популярным офицером.

Он был легким в общении и крупного сложения мужчиной, фермером по профессии, человеком церкви по убеждениям и солдатом по прихоти истории. Хинтон надеялся прожить остаток своих дней в приятной, богатой сельской местности округа Фалконер, наслаждаясь обществом семьи, своими угодьями и охотой на лис, но война надвинулась и на Виргинию, поэтому Пол Хинтон взял в руки оружие, выполняя свой долг патриота.

Но всё же ему не очень нравилось военное дело, он полагал, что главной его обязанностью было вернуть как можно больше солдат Легиона домой. Для солдат Легиона это стремление не осталось незамеченным, и они его любили.

— Мы остаемся на своих позициях, — сказал Хинтон Старбаку. — Мне приказали выделить одну роту для сбора с поля битвы стрелкового оружия, а другую — для доставки раненых. Кстати, о раненых, — добавил он после секундного замешательства, — ты не видел вчера Свинерда? Он пропал.

Старбак тоже слегка смешался, но затем поведал правду.

— Мы с Траслоу видели его прошлой ночью, — он ткнул сигарой в сторону леса, где его рота сражалась с пенсильванцами. — Он лежал по эту сторону леса. Мы с Траслоу решили, что ему уже ничем не помочь, и просто оставили его там.

Хинтон был достаточно сообразителен, чтобы понять, что Старбак оставил Свинерда умирать.

— Я пошлю кого-нибудь позаботиться о нем, — заявил он. Следует предать его земле.

— Зачем? — воинственно спросил Старбак.

— Чтобы ободрить бригаду, конечно же, — ответил Хинтон, покраснев оттого, что произнес подобное. Он повернулся, чтобы взглянуть на большой столб дыма, поднимавшийся из-за леса от костров полевых кухонь северян. — Приглядывай за янки, Нат. Они еще не разбиты.

Но этим утром янки не проявляли враждебных намерений. Их пикеты пробовали продвигаться вперед, но послушно останавливались, стоило аванпостам мятежников открыть огонь, так что обе армии спокойно стояли в непосредственной близости друг от друга. Пошел дождь, сперва несильный, но после полудня зарядил не на шутку. Рота Старбака спряталась под деревьями на опушке леса под укрытием из покрытых дерном веток. Солдаты разлеглись под ним и смотрели на серую местность, по которой хлестал ливень.

В обеденное время, когда дождь перешел на моросящий, капрал Ваггонер попросил у Хинтона разрешения провести молитвенное собрание. После завершения сражения не предоставлялось возможности провести службу, а многие из легионеров хотели вознести благодарственные молитвы. Хинтон охотно дал свое согласие, и более пятидесяти солдат собрались возле побитых снарядами кедров.

Вскоре к ним присоединились и другие солдаты бригады, и к тому моменту когда дождь утих, под деревьями собралась почти сотня человек, слушая, как капрал Ваггонер читал Книгу Иова. Брат-близнец Ваггонера погиб в сражении у подступов к Ричмонду, и после его смерти Питер Ваггонер всё больше становился убежденным фаталистом.

Старбак не был уверен, что мрачная набожность Ваггонера пойдет на пользу Легиону, но многим из солдат нравилось слушать импровизированные молитвенные службы и библейские чтения капрала. Старбак не присоединился к их кругу, но отдыхал неподалеку, поглядывая на север, где между дальними лесами виднелась оборонительная линия янки — свежевырытые земляные укрепления, прерываемые поспешно установленными артиллерийскими батареями. Знакомые слова молитвы, хоть Старбак и признавал это с неохотой, действовали на него успокаивающе.

Эта идиллия была нарушена богохульственным возгласом сержанта Траслоу.

— Хрень Господня! — выругался сержант.

— В чем дело? — встрепенулся Старбак. Он было задремал, но теперь проснулся и вдруг увидел причину брани Траслоу. — О Господи, — произнес он и сплюнул.

Потому что полковник Свинерд не был мертв. Вообще-то, похоже, он даже не был ранен. На лице у него расцвел синяк, прикрытый широкополой шляпой, которую он, вероятно, подобрал среди брошенного на поле битвы хлама, и теперь полковник шагал сквозь строй бригады со свойственным ему волчьим оскалом.

— Он пьян, — сказал Траслоу. — Нам следовало вчера пристрелить засранца.

Голос Питера Ваггонера дрогнул, когда полковник подошел к импровизированному молитвенному собранию. Свинерд остановился у кружка присутствующих и безмолвно принялся разглядывать людей с раскрытыми библиями и непокрытыми головами, всех пугал его зловещий взгляд. Полковник всегда поднимал на смех эту посконную набожность, хотя до сих пор держал свое презрение на коротком поводке. Его зловещий вид убил молитвенное настроение, воцарилась мертвенная тишина. Ваггонер сделал пару храбрых попыток продолжить чтение, но затем умолк.

— Продолжай, — прохрипел Свинерд.

Вместо этого Питер захлопнул библию. Сержант Филлипс из постоянно уменьшавшегося арканзасского батальона майора Хаксалла встал, чтобы предотвратить неприятности.

— Может быть, хотите присоединиться к нашей молитве, полковник? — нервно предложил сержант.

Щека Свинерда подергивалась, пока он раздумывал над ответом. Сержант Филлипс беспокойно облизывал губы, а остальные закрыли глаза в безмолвной молитве. А потом, к удивлению всех присутствующих, полковник Свинерд снял шляпу и кивнул Филлипсу.

— С удовольствием, сержант, в самом деле.

Согласие полковника так удивило сержанта, что он не смог вымолвить ни слова. По рядам молящихся прошел шумок, но своего удивления вслух никто не высказал. Свинерд, на его лице теперь ясно выделялся синяк, был смущен внезапной тишиной.

— То есть, если вы примете меня, — добавил он неестественно робким тоном.

— Мы приветствуем любого, — сумел выговорить сержант Филлипс. Пара офицеров из кружка пробормотала свое согласие, но никто из них не обрадовался появлению Свинерда. Все в группе молящихся были убеждены, что полковник затеял тонкую игру, чтобы посмеяться над ними, но не могли понять суть этой игры и не знали, как ее остановить, поэтому неохотно поприветствовали его.

— Может, позволите мне произнести пару слов? — предложил Свинерд Филлипсу, судя по всему принявшему на себя бразды правления молитвенным собранием. Филлипс кивнул, и полковник, нервно теребя шляпу, окинул взглядом перепуганное собрание. Полковник попытался заговорить, но слова замерли у него на устах. Он откашлялся, сделал глубокий вздох и предпринял очередную попытку заговорить. — Я видел свет, — сказал он.

Очередная волна ропота пробежала по рядам сидящих.

— Аминь, — отозвался Филлипс.

Свинерд мял шляпу в дрожащих руках.

— Я был великим грешником, сержант, — продолжил он и умолк. Он по-прежнему улыбался ненавистной всем улыбкой, но сидящие ближе к Свинерду солдаты могли заметить, что в его улыбке было больше смущения, нежели сарказма. Они увидели и выступившие на глазах полковника слезы.

— Пьян, как шлюшка на Четвертого июля, — с удивлением заметил Траслоу.

— Не уверен, — ответил Старбак. — Думаю, он трезв.

— Значит, утратил последние остатки разума, — высказался Траслоу.

Сержант Филлипс был более великодушен:

— Мы все были грешниками, полковник, — заявил сержант, — и лишены славы Божьей.

— Я был грешником пострашнее других, — Свинерд, по-видимому, вознамерился публично покаяться в грехах и заявить о вновь обретенной вере. Он смахивал слезы и так исступленно мял шляпу, что она выпала у него из рук. Он не поднял ее. — Моя дорогая матушка растила меня в христианской вере, — продолжил он, — и в дни своей молодости я принял в сердце Христа на молитвенном собрании, но с того времени превратился в грешника. Великого грешника.

— Мы все грешили, — успокоил его сержант Филлипс.

— Но вчера, — добавил Свинерд, — я опомнился. Меня едва не убили, я почувствовал над собой шелест крыльев ангела смерти, вдыхал зловонное дыхание бездонной пропасти, чувствовал жар ее пламени и знал, лежа там, на поле, что заслужил столь ужасную кару, — он остановился, едва справляясь с тяжелыми воспоминаниями. — Но затем Он, славься имя его, вернул меня из бездны к свету.

Среди сидевших раздался стройный хор возгласов "Аминь" и "Аллилуйя". Все они были истинными христианами, поэтому, хотя и ненавидели этого человека лютой ненавистью, наиболее добросердечные из них молились о спасении его души, и теперь, когда их молитвам внял Господь, благодарили его за проявление милости к грешнику.

По щекам Свинерда текли слезы.

— Я также знаю, что в прошлом был нечестен по отношению ко многим из здесь собравшихся. Всем этим людям я приношу свои извинения и прошу у них прощения.

Извинение быль столь искренним, что собравшиеся с той же прямодушностью его приняли. Затем Свинерд огляделся в поисках Старбака среди шалашей.

— Но одному человеку я должен принести еще большие извинения, — заявил полковник.

— Вот чёрт, — выругался Старбак и нырнул в тень своего укрытия.

— Засранец умом тронулся, — сказал Траслоу. — Скоро у него пена изо рта пойдет и под себя ходить станет. Нам нужно отвести его куда подальше и избавить от страданий.

— Нам следовало пристрелить его, когда была такая возможность, — согласился Старбак и умолк, потому что Свинерд уже покинул кружок и шагал к шалашу Ната.

— Капитан Старбак? — обратился к нему Свинерд.

Старбак взглянул в лицо своему врагу.

— Слушаю вас, полковник, — бесстрастно ответил Старбак. Он заметил, что полковник попытался привести свою внешность в порядок. Его борода была отмыта, волосы расчесаны, а мундир вычищен. Его щека всё еще нервно подергивалась, руки дрожали, но было видно, что полковник прилагает огромные усилия, чтобы держаться твердо и спокойно.

— Могу я переговорить с вами, Старбак, — попросил Свинерд, через секунду добавив: — Пожалуйста.

— Вы пьяны? — резко спросил Старбак. Свинерд обнажил в улыбке свои гнилые желтые зубы. — Пьян лишь от милости Божьей, Старбак, только от его божественной милости. И с его помощью я никогда больше не притронусь к спиртным напиткам.

Траслоу сплюнул, демонстрируя, что ни слову не верит. Свинерд не обратил внимания на это оскорбление, протянув руку в знак того, что желает пройтись со Старбаком.

Старбак неохотно вылез из своего шалаша, вскинул на плечо винтовку и последовал за полковником. На Старбаке были новые ботинки, снятые им с мертвого пенсильванца. Обувь была новой и тесной, но Старбак считал, что через пару дней они разносятся. Хотя теперь, смущенно шагая рядом со Свинердом, он почувствовал, что натер ноги.

Новости об обращении полковника разнеслись по всей бригаде, и солдаты гурьбой повалили к линии пикетов, чтобы своими глазами в этом убедиться. Некоторые, по-видимому, приписывали религиозное обращение полковника очередной пьяной выходке и довольно ухмылялись при виде пьяного идиота, но Свинерд казался глух к вызванному его появлением вниманию.

— Вы знаете, почему вчера я послал вашу роту вперед? — спросил он Старбака.

— Урия Хеттеянин, — коротко ответил Старбак. Свинерд на мгновение задумался, но затем, видимо, из его смутных воспоминаний детства всплыла притча о Давиде и Вирсавии.

— Да, — согласился он. — Я собирался подставить вас под пулю. Мне действительно жаль.

Старбак гадал, как долго продлится показная искренность Свинерда, и полагал, что лишь до той поры, когда жажда полковника одолеет его набожность, но оставил свой скептицизм при себе.

— Смею предположить, что вы следовали чужим приказам, — сказал он вместо этого.

— Всё равно это остается грешным деянием, — искренне заявил Свинерд, таким образом недвусмысленно подтвердив, что приказ подставить роту Старбака исходил от Вашингтона Фалконера, — и я прошу у вас прощения, — Свинерд закончил свое признание, протянув руку.

Терзаемый сомнениями Старбак всё же пожал протянутую руку.

— Не будем больше затрагивать этот вопрос, полковник, — сказал он.

— Вы хороший солдат, Старбак, отличный солдат, а я не облегчал вам жизнь. Ничью жизнь, если быть честным, — угрюмо признался Свинерд. Полковник всхлипывал, когда делал свое нерешительное признание в кружке молитвенного собрания, но теперь, казалось, пришел еще в более удрученное состояние. Он отвернулся и принялся смотреть на север, где в далеких полях можно было разглядеть группы янки за ближайшей лесополосой. В этот день ни один человек с обеих сторон не проявлял воинственности, даже снайперы, любившие убивать с дальнего расстояния, и те зачехлили стволы. — У вас есть библия? — внезапно спросил Старбака полковник.

— Конечно же, есть, — Старбак нащупал в нагрудном кармане небольшую библию, которую прислал ему брат. Джеймс надеялся, что библия приведет Старбака к раскаянию, подобному тому, что теперь меняло Свинерда, но Старбак хранил библию скорее по привычке, чем по необходимости. — Хотите? — спросил он, протягивая книгу полковнику.

— Я подыщу себе другую, — отказался Свинерд. — Я просто хотел убедиться, что у вас есть библия, потому что уверен, она вам понадобится, — Свинерд улыбнулся, заметив подозрительное выражение лица Старбака. Полковник несомненно желал, чтобы его улыбка выглядела дружелюбной, но это гнусная ухмылка только пробудила свойственную Старбаку подозрительность. — Хотел бы я выразить словами, что произошло со мной вчера вечером и нынче утром, — признался он Старбаку.

— Ощущение было такое, словно меня поразила молния. Но я не чувствовал боли. Не чувствую ее и сейчас, — он коснулся лилового синяка у правого виска. — Помню, как лежал на земле и слышал голоса. Не мог пошевелиться, не мог и слова вымолвить. Голоса обсуждали мою смерть, и я понял, что для меня настал момент Страшного суда, я ощутил страх, жуткий страх, что буду приговорен к аду. Мне хотелось рыдать, Старбак, и в своем страхе я призвал Господа. Я вспомнил, чему учила меня матушка, все уроки моего детства, и воззвал к Господу. И он услышал меня.

Старбаку довелось слышать признания слишком многих раскаявшихся грешников, чтобы быть тронутым или поверить в душевный перелом полковника. Несомненно, Свинерд перенес шок, и, вероятно, намеревается коренным образом изменить свою жизнь, но Старбак в равной мере был убежден и в том, что все перемены Свинерда растворятся в винных парах еще до заката солнца.

— Желаю вам всего наилучшего, — скептически пробормотал он.

— Нет-нет, вы не понимаете, — заговорил полковник со свойственной ему прежней грубостью, своей изувеченной левой рукой схватив Старбака за локоть, не давая юноше уйти. — Когда я очнулся, Старбак, то обнаружил свою саблю, вонзенную в землю рядом с моей головой, и на нее было насажено послание. Вот это послание, — полковник вытащил из кармана порванные и смятые листки, всунув их в руку Старбаку.

Старбак разгладил листки, увидев название трактата, "Освобождение угнетенных", и что он был отпечатан в Бостоне, на Энн-стрит. На обложка был изображен полуголый негр, рвавшийся из сломанных оков к кресту, озаренному божественным сиянием. Сброшенные оковы были прикреплены к гирям с названиями "Рабство", "Заблуждение", "Безнравственность", а под гирями написано имя автора памфлета — преподобного доктора Элияла Старбака.

Старбак почувствовал обычный порыв неприязни к любым упоминаниям о существовании отца и вернул трактат полковнику.

— Так в чем же состояло адресованное вам послание? — недовольно поинтересовался он. — Что рабство — это грех пред Господом? Может, следует вернуть негров в Африку? Вы это намереваетесь сделать со своими рабами? Освободить их?

Никто другой не заслуживал свободы в той же степени, как эти два раба, подумал Старбак.

Свинерд покачал головой в знак того, что Старбак всё еще его не понимает.

— Я и не знаю, что думать о рабстве. Боже милостивый, Старбак, в моей жизни предстоит еще столько изменить, неужели вы не понимаете? Рабство тоже, но не по этой причине Господь оставил сей трактат рядом со мной прошлой ночью. Вы не понимаете? Он оставил его там, чтобы дать мне задание!

— Нет, — ответил Старбак, — я не понимаю.

— Мой дорогой Старбак, — с готовностью продолжил Свинерд. — Меня вернули со стези порока в самое последнее мгновение. В самый последний момент, когда уже стоял на краю адского пламени, я был спасен. Дорога в ад, ужасное путешествие, Старбак, хотя и доставляет удовольствие в самом начале. Теперь вы понимаете, что я пытаюсь вам сказать?

— Нет, — ответил Старбак, опасаясь, что понял, что именно имел в виду полковник.

— Полагаю, вы понимаете, — пылко заявил Свинерд. — Потому что я считаю, что вы находитесь у самых истоков этой дороги вниз по наклонной плоскости. Смотря на вас Старбак, я вижу самого себя тридцатилетней давности, вот почему Господь послал мне памфлет с вашим именем на нем. Это знак свыше, призывающий меня спасти вас от греха и вечных мук. И я собираюсь претворить это в жизнь. Вместо того, чтобы убивать вас, как приказал мне Фалконер, я дам вам вечную жизнь.

Старбак сделал паузу, закурив сигару, взятую им у седого пенсильванского офицера, который так отчаянно пытался защитить свои знамена. Вздохнув, он выпустил дым мимо помятого лица Свинерда.

— Знаете что, полковник? Грешником вы мне нравились больше.

Свинерд поморщился.

— Сколько времени мы знакомы?

Старбак пожал плечами.

— Полгода.

— За все это время, капитан Старбак, вы хоть назвали меня "сэр"?

Старбак взглянул полковнику в глаза.

— Нет, и теперь не собираюсь.

Свинерд улыбнулся.

— Вам придется, Старбак, придется. Мы станем друзьями, мы с вами, и я наставлю вас на путь истинный.

Старбак выпустил в дождливый ветер очередное облачко дыма.

— Я никогда не мог понять, полковник, почему каждый ублюдок, всю свою жизнь прозябавший в грехе, в тот момент, когда до ужаса перепугается, делает полный поворот и пытается помешать другим наслаждаться жизнью.

— Вы хотите сказать, что нет никакой отрады на пути добродетели?

— Я хочу сказать, что мне пора вернуться к своей роте, — ответил Старбак. — Еще увидимся, полковник, — он нарочито дерзко коснулся своей шляпы и отправился обратно к солдатам.

— Итак? — этим вопросом Траслоу подразумевая новости о полковнике.

— Вы были правы, — ответил Старбак. — Безумец бредит.

— Так что же изменилось?

— Теперь он пьян своим Господом, — объяснил Старбак, — вот что изменилось, — он пытался говорить о Свинерде пренебрежительно, но часть его души была охвачена тем же адским пламенем, что привело полковника к Богу. — Но даю ему время до заката, — продолжил он. — К тому времени он накачается виски вместо Бога.

— Виски действует быстрее Бога, — заметил Траслоу, но, уловив тоску в голосе своего капитана, протянул ему оловянную флягу. — Отведайте этого, — приказал ему сержант.

— Что это?

— Лучшее средство от хандры. Пять центов за кварту. Том Кенби приготовил его две недели тому назад.

Старбак взял фляжку.

— Разве вы не знаете, что потребление кустарного виски противоречит армейским законам?

— Скорее армейским законам противоречат кошачьи концерты с женами офицеров, — парировал Траслоу, — но ведь это вас никогда не останавливало.

— Туше, сержант, в самую точку, — сдался Старбак. Он хлебнул, и крепкое спиртное мгновенно уняло все страхи адского пламени, и под сгущающимися тучами он заснул.

Бюрократы федерального правительства, может, и не сочли нужным финансировать конную бригаду Гэллоуэя, но генерал Поуп незамедлительно разглядел все выгоды от нахождения под рукой всадников-южан, способных вести разведку за линией фронта, и отдал майору такое множество приказов, что даже раз в десять превосходящее по численности кавалерийское соединение едва ли смогло бы с ними управиться и за месяц, не то что за неделю, отпущенную Поупом майору.

Главным заданием было определить, перемещал ли генерал Роберт Ли свои войска от Ричмонда. Ставка северян в Вашингтоне приказала оппоненту Ли, генералу Макклелану, отвести армию из ее расположения близ столицы мятежников, и Поуп опасался, что Ли, прознав про этот приказ, возможно, уже спешит на помощь Джексону. Он также боялся, что мятежники могут собирать войска в долине Шенандоа, и приказал Гэллоуэю произвести разведку местности у Голубого хребта.

И словно этих двух заданий было недостаточно, Поуп желал вдобавок побольше разузнать о диспозиции Джексона, так что Гэллоуэй вынужден был послать всадников на юг, запад и восток. Гэллоуэй с честью вышел из этого положения, поведя отделение под своим командованием на юг, а Билли Блайзу было приказано пересечь Голубой хребет и разнюхать расположение войск мятежников в долине Шенандоа.

Тем временем Адаму нужно было сменить навязанных ему Блайзом лошадей. Майор Гэллоуэй попытался заверить Адама в том, что Блайз купил этих дрянных лошадей без злого умысла.

— Уверен, он сделал всё возможное, — заявил майор, пытаясь сохранить сплоченность своего эскадрона.

— Не сомневаюсь в этом, — согласился с ним Адам, — и именно это меня и беспокоит.

Но Адам, по крайней мере, знал, где можно было найти лошадей, и Гэллоуэй дал ему свое согласие на рейд при условии, что на обратном пути он разведает правый фланг армии Джексона. Адам отправился исполнять оба задания через три дня после того, как далекие звуки битвы у Кедровой горы сотрясли душный летний воздух.

Адам обнаружил поджидавшее его подразделение Блайза в двух милях от фермерского дома в окрестностях Манассаса, являющегося штаб-квартирой Гэллоуэя.

— Надумал проехаться с вами, Фалконер, — сказал Блайз, — увидев, что нам в одну сторону.

— Разве? — холодно спросил Адам.

— Черт, а почему бы нет? — ответил Блайз.

— Долина Шенандоа находится в том направлении, — произнес Адам, указав на запад, — а мы едем на юг.

— Что ж, — лениво улыбнулся Блайз, — мое воспитание джентльмена не позволяет учить другого джентльмена, как в рот титьку брать. Я сам выберу путь до долины, если вы ничего не имеете против.

Адаму не оставалось ничего другого, как смириться с компанией Блайза. Сержант Хакстейбл вполголоса высказал свое подозрение, что Блайзу просто хотелось последовать за Адамом и отобрать всех лошадей, которых тот для себя найдет, но едва ли Адам мог запретить своему коллеге-офицеру сопровождать его. Не мог он и оторваться от Блайза на своих ужасных клячах, и таким образом два дня сорок всадников со скоростью черепахи ползли на юг. Блайз не выказывал никаких признаков спешки или желания повернуть к одному из перевалов через Голубой хребет. Он пропустил перевал Честера, затем перевал Торнтона, и наконец и перевал Пауэлла, намекая тем самым, что знал лучший путь через горы на юг.

— Вы глупец, если собираетесь проехать по перевалу Рокфиш, — заявил Адам. — Я достоверно знаю, что мятежники будут охранять этот проход.

Блайз улыбнулся.

— Может, я вовсе и не собираюсь идти через перевал.

— Другим способом вам не удастся перевести лошадей через горы.

— Может, я и не собираюсь пересекать никакие горы.

— Вы не подчинитесь приказу Гэллоуэя? — спросил Адам.

Блайз нахмурился, словно его разочаровала несообразительность Адама:

— Полагаю, нашей главной задачей, Фалконер, является безопасность наших ребят, особенно если поразмыслить о том, что армия конфедератов будет не в восторге от южан, разъезжающих в синей форме янки, так что не в моих намерениях подвергаться чрезмерному риску. Для этого в распоряжении Эйба Линкольна есть все эти ребята из Массачусетса и Пенсильвании, и если кто-то и собирается десяток раз намять бока конфедератам, то это они, а не мы. Важнейшая задача для нас, Фалконер, — просто пережить эту войну, — Блайз прервал свою затянувшуюся тираду, закурив сигару.

Перед всадниками простиралась пологая долина с пересекавшими ее изгородями и зажиточной на вид фермой в южной оконечности.

— А что приказал мне сделать Гэллоуэй, Фалконер, — продолжил Блайз, — так это разузнать, сколько мятежников скрывается в долине Шенандоа, и полагаю, что прекрасно смогу с этим справиться и не пересекая никаких чертовых гор. Я могу сделать это, просто остановив поезд, идущий из перевала Рокфиш, и расспросив пассажиров. Разве я не прав?

— Предположим, пассажиры вам соврут? — предположил Адам.

— Черт, еще не родилась женщина, сумевшая мне соврать, — с улыбкой парировал Блайз. Он хохотнул и обернулся. — Сет?

— Билли? — откликнулся сержант Сет Келли.

— Полагаю, нам стоит убедиться, что никто из этих отбросов-мятежников не околачивается у фермы. Прихвати пару ребят и осмотрись там.

Сет Келли велел двум мэрилендцам следовать за ним и повел их через окаймлявший долину лес.

— Думаю, мы подождем их здесь, — обратился Блайз к остальным солдатам. — Располагайтесь как дома.

— Вы говорите, что нашей главной обязанностью является пережить войну? — спросил Адам Блайза, когда солдаты удобно разместились в тени листвы деревьев.

— Потому что я считаю, что именно после войны для нас начнется настоящая работа, Фалконер, — весело ответил Блайз. — Даже более, я считаю, это наша христианская обязанность — пережить войну. Север выиграет. Это и младенцу ясно. Черт побери, на стороне Севера люди, орудия, корабли, заводы, железные дороги и деньги, а у южан груды хлопка, куча риса, штабеля табака и ленивых ниггеров больше чем в доброй половине Африки.

У Севера навалом всякого добра, а у Юга даже и слепой надежды нет! Рано или поздно, Фалконер, мы получим отшлепанный по мягкому месту Юг и чертовски довольный Север, а когда наступит этот день, то должны быть уверены, что мы, верные южане, получим свою справедливую награду. Мы будем теми славными южанами, Фалконер, кто захватит власть на Юге. Мы заживем припеваючи. Будем купаться в молочных реках с кисельными берегами, выбирать себе девушек, деньги для нас будут как раз плюнуть. И неужели вы хотите рискнуть всем этим, схлопотав пулю в живот?

Адам расслышал смешки солдат, разделявших точку зрения Блайза. Другие нахмурились, и Адам решил своими словами поддержать идеалистов.

— У нас есть задание. Ради него мы и вызвались добровольцами.

Блайз кивнул, словно Адам привел неоспоримый факт.

— Черт возьми, Фалконер, как никогда согласен с вами. Черт меня дери, если бы я смог провести разведку до самой Раппаханнок, не было бы на свете человека счастливей меня. Чёрт, да я бы разведал всю местность до самой реки Пи Ди, если бы только мог, дошел бы даже до Суони [12]! Да ну его ко всем чертям, я бы разведал последнюю богом забытую речушку на этой земле ради моей страны, если бы только мог, но я не могу! Просто не в состоянии этого сделать, Фалконер, и вы знаете почему?

Тут Билли Блайз доверительно положил руку на локоть Адама и столь близко нагнулся к нему, что от запаха его сигары у Адама закружилась голова.

— Мы бессильны что-либо сделать, Фалконер, вот вам моя печальная истина. Мы даже не можем свернуть к борделю и вернуться обратно на наших лошадях, этих горбатых четырехногих кусках поросячьего дерьма. В чем состоит главная обязанность кавалериста?

— Ухаживать за своей лошадью, Билли, — ответил один из его людей.

— Разве не сам Бог глаголет его устами? — отозвался Блайз. — Так что полагаю, ради безопасности наших лошадей нам стоит ехать спокойно и неторопливо и не дать янки продырявить наши шкуры до конца войны. А это что еще за чертовщина, дьявол меня разрази? — последняя реплика была ответом на два ружейных выстрела, раздавшихся где-то неподалеку от фермы. Для человека, недавно проповедовавшего политику избегания любого рода неприятностей, он выглядел на удивление спокойным. — Полагаю, нам стоит проехаться вперед, разузнать, цел ли старина Сет, ребята, — обратился он к своим людям, и солдаты неторопливо взобрались в седла и достали винтовки Кольта из седельных кобур.

— Думаю, вашим ребятам стоить остаться здесь и быть настороже, — обратился Блайз к Адаму. — Я не хочу этим сказать, что жду каких-либо осложнений, но заранее ни в чем нельзя быть уверенным. Эти леса полны разного рода бродяг, и любой из этих засранцев злобен, как змея, и вдвойне коварен. Так что остерегайтесь партизанов, пока мы убедимся, что Сет не отправился на встречу со своим творцом.

Адам наблюдал из-за деревьев, как Блайз повел своих солдат к ферме, ничем не отличавшейся от большинства усадеб в виргинской части Пидмонта. Адам часто мечтал, как устроится на одной из таких усадеб, подальше от притязаний и богатства своего отца. Двухэтажный дом выделялся подоконниками из белых досок и был окружен прекрасной широкой верандой, вокруг которой, в свою очередь, располагались беспорядочные, но яркие цветочные клумбы.

Широкий огород простирался между домом и большим из двух амбаров, которые образовывали две стороны двора, а две другие составляла изгородь. Фруктовые деревья усеивали склон, спускавшийся от дома к искрившейся в отдалении речушке. Вид усадьбы внезапно навеял на Адама ностальгию и чувство сожаления. Казалось странным, что война добралась и до этого прекрасного уголка.

А на самой ферме сержант Сет Келли поджидал на веранде капитана Блайза. Келли, долговязый худой мужчина с остроконечной бородкой и темными глазами, развалился в плетенном кресле с сигарой во рту и положив свои сапоги со шпорами на ограду веранды. Двое его людей стояли, прислонившись к столбам, венчавших по краям небольшое крыльцо. Келли вынул сигару из рта, когда капитан Блайз спешился на пожухлый от солнца газон.

— Нас обстреляли, Билли, — с ухмылкой провозгласил Келли. — Два выстрела произвели со второго этажа. Едва не пристрелили меня, вот так.

Блайз недовольно зацокал, покачав головой.

— Но ты ведь в порядке, Сет? Тебя не ранило?

— Промазали, Билли, промахнулись. Но у негодяев дома развевалась эта вот штуковина, — Келли показал ему небольшой флаг мятежников.

— Мда, плохи дела, Сет, плохи, — сказал Блайз, так же широко ухмыльнувшись, как и его сержант.

— Так и есть, Билли. Хуже некуда, — Келли затянулся сигарой.

Блайз провел свою лошадь через цветочные клумбы и привязал поводья к ограде веранды. Его люди спешивались, пока Блайз поднимался по ступенькам веранды и прикурил свою сигару от сигары Келли.

— Внутри кто-нибудь есть? — спросил Блайз сержанта.

— Две женщины и целый выводок щенков, — ответил сержант Келли.

Блайз вошел в дом. Пол веранды был из темного дерева и покрыт парой вязаных половиков. Возле лестницы стояли напольные часы, на их лицевой стороне указывалось, что изготовлены они были в Балтиморе. Пара оленьих рогов служила вешалкой, портрет Джорджа Вашингтона висел рядом с портретом Эндрю Джексона и деревянной дощечкой с выжженными на ней словами "Господь — Молчаливый Слушатель, внимающий всякой беседе в этом доме". Блайз бросил оценивающий взгляд на часы, Сет Келли и двое его людей проследовали за ним через прихожую на кухню, где трое детишек цеплялись за подолы двух женщин. Одна женщина была седа, другая моложе нее и держалась вызывающе.

Больше книг на сайте - Knigolub.net

— Так-так-так, — проговорил Блайз, остановившись в дверях кухни. — И кто у нас тут?

— Вам здесь нечего делать, — ответила ему молодая женщина. Ей было под тридцать, она, очевидно, и являлась матерью трех ребятишек. В руке она держала большой нож, нервно сжав его, когда Блайз вошел на кухню.

— Дело, которое привело нас сюда, мэм, является делом Соединенных Штатов Америки, — весело ответил Билли Блайз. Он прошел мимо старинного кухонного шкафа и взял из фарфорового блюда яблоко. Надкусив яблоко, он улыбнулся женщине помоложе. — Очень сладкое, мэм. Как и вы сами.

У женщины были темные волосы и миловидное личико с горевшими на нем глазами.

— Мне нравятся женщины с норовом, — сказал Блайз, — не так ли, Сет?

— Ты всегда западал на таких женщин, Билли, — Келли прислонил свою тощую фигуру к косяку двери.

— Вы, оставьте нас в покое! — выкрикнула пожилая женщина, почувствовав нависшую над ними угрозу.

— Ничего подобного я не собираюсь делать, мэм, — ответил ей Блайз.

Он опять надкусил яблоко. Двое ребятишек принялись реветь, заставив Блайза грохнуть огрызком яблока по кухонному столу. Куски расплющенного яблока разлетелись по всей кухне.

— Буду весьма вам обязан, мэм, если вы уймете плач своих детей! — гаркнул Блайз. — Не переношу хнычущих детей, нет уж, увольте! Подобные слюнтяи заслуживают порки! Порки! — последние слова прозвучали так громко, что оба ребенка, до ужаса перепугавшись, перестали плакать. Блайз улыбнулся их матери, выставив на обозрение куски яблока, застрявшие у него в зубах. — Так где же глава семейства, мэм?

— Его нет здесь, — вызывающе ответила женщина помоложе.

— Это по причине того, что он поднял оружие против законного правительства? — насмешливо спросил Блайз.

— Его здесь нет, — повторила женщина, после паузы добавив: — Здесь только мы, женщины и дети. Вы ведь не воюете с детьми и женщинами?

— Я сам решаю, с кем мне воевать, — ответил Блайз, — и мое дело выяснить, почему одна из вас, дамы, пустила пару пуль в моего милого сержанта, присутствующего здесь.

— В него никто не стрелял! — презрительно заявила пожилая женщина. — Это он стрелял из своего револьвера. Я собственными глазами это видела!

Блайз недоверчиво покачал головой.

— Ваши слова не сходятся с рассказом мистера Келли, мэм, а он не будет мне врать. Чёрт возьми, он сержант армии Соединенных Штатов Америки! Вы хотите сказать, что сержант армии Соединенных Штатов Америки лжет? — притворно ужаснулся Блайз. — Вы действительно пытаетесь внушить мне подобную мысль?

— Но никто не стрелял! — настаивала на своем женщина. Дети почти зарылись в ее юбки. Блайз приблизился к женщине, которая угрожающе подняла нож.

— Только пустите его в дело мэм, — спокойно сказал Блайз, — и вас повесят за убийство. Как ваше имя?

— Мое имя вас не касается.

— Тогда я вам скажу, что меня касается, мэм, — произнес Блайз, резко схватив и вырвав из руки сопротивляющейся женщины нож. Замахнувшись, он с силой вогнал его острое лезвие в стол. Затем, улыбнувшись женщине, он выпустил дым от сигары в пучок свисавших с балки трав.

— Так вот, мэм, мое дело, — продолжил он, — находится в соответствии с генеральным приказом номер пять, изданным генерал-майором армии США Джоном Поупом, дающим мне законное право и являещееся моей священной обязанностью, кормить и снабжать моих солдат любым продовольствием или товаром, обнаруженном нами в этом доме и могущем послужить нашему материальному обеспечению.

Это приказ, отданный мне моим главнокомандующим генералом, и как и подобает солдату, доброму христианину, по долгу службы я обязан подчиниться ему, — Блайз повернулся и ткнул пальцем в сержанта Келли. — Начните обыск, Сет! Ищите снаружи, наверху, на чердаке, в амбарах. Переверните здесь всё вверх дном! Вы остаетесь здесь, капрал, — приказал он одному из двух солдат, вошедших на кухню.

— Но у нас ничего нет! — возразила старуха.

— Предоставьте нам это решать, мэм, — ответил Блайз. — Приступай, Сет! Немедленно!

— Вы проклятые грабители, — бросила молодая женщина.

— Напротив, мэм, вы заблуждаетесь, — Блайз улыбнулся ей и, усевшись во главе стола, и достал из кожаной сумки у пояса отпечатанный бланк. Порывшись, он вытащил из кармана огрызок карандаша. Карандаш был плохо заострен, и он испробовал его на столе, оставшись довольным оставленными каракулями. — Нет, мэм, — продолжил он, — мы вовсе не грабители. Мы всего лишь пытаемся сплотить нашу Богом данную страну в единое целое, и нам необходима ваша поддержка. Но это не грабеж, мадам, так как дядюшка Сэм — добрый старикан, славный старичок, и он щедро заплатит вам за всё, что вы нам сегодня отдадите, — он расправил бланк, облизнул карандаш и выжидающе уставился на молодую женщину. — Ваше имя, дорогуша?

— Я вам не скажу.

Блайз перевел взгляд на пожилую женщину.

— Бабуля, мы не сможем заплатить вашей семье, не зная вашей фамилии. Так что, может, сообщите ее нам?

— Не говорите ему, мама! — воскликнула молодая женщина.

Старуха смешалась, но затем, по-видимому, решила, что огласка фамилии не нанесет им существенного вреда.

— Ротуэлл, — неохотно ответила она.

— Чертовски приятная фамилия, — сказал Блайз, записав ее в бланк. — Знал я семью Ротуэллов у себя дома в Блайзвиле. Хорошие баптисты, да и соседи тоже отличные. Теперь, мэм, может быть, вы знаете, какое у нас сегодня число?

Дом гудел от звуков солдатского смеха и тяжелого стука сапог по лестницам, затем неожиданно раздались одобрительные возгласы, когда в одной из комнат было обнаружено что-то ценное. Еще больше ног застучало по ступенькам. Молодая женщина взглянула на потолок, легкая тень страдания нахмурила ее лоб. — Сегодняшнее число, мэм? — повторил свой вопрос Блайз.

Старуха задумалась на мгновение.

— Вчера был день Господень, — сказал она, — значит, сегодня должно быть одиннадцатое.

— Господи, как быстро летит лето! Уже одиннадцатое августа, — не умолкал Блайз, проставляя дату, — тысяча восемьсот шестьдесят второго года от Рождества Христова. Этот дурацкий карандаш чертовски царапает.

Покончив с датой, он откинулся в кресле. Пот обильно проступил на его тучном лице и покрыл пятнами воротник мундира.

— Итак, дамы, этот кусок бумаги подтверждает, что я со своими людьми реквизирую любую мало-мальски имеющую для нас ценность вещь в этом доме. Абсолютно любую! А когда мы отберем необходимое, вы назовете мне стоимость продовольствия и всего остального имущества, я запишу эти цифры в бумагу и подпишу своим Богом данным именем.

А вот что касается вас дамы, то вам следует хранить эту бумажку как зеницу ока, и после окончания войны, когда мятежникам намнут бока и добрый дядюшка Сэм приветствует вас всех вновь под семейным крылышком, вы предъявите эту бумажку правительству, а правительство в своем милосердии и доброте выдаст вам всю сумму. Всю до последнего цента.

И еще одна небольшая деталь, которую вам сперва необходимо уяснить, — он сделал паузу, вынув сигару из рта и улыбнувшись перепуганным женщинам. — При предъявлении этой бумаги вы должны будете доказать, что оставались верны правительству Соединенных Штатов Америки с момента подписания этого документа вплоть до окончания войны. Всего лишь одно ничтожное доказательство того, что кто-либо в семье Ротуэллов носил оружие, или Господи помилуй, даже поднял его против Соединенных Штатов Америки, превратит эту бумажку в бесполезный мусор. А значит, вы не получите своих денег, дорогуша! — весело рассмеялся капитан.

— Вы чертов грабитель, — проговорила молодая женщина.

— Если вы будете паинькой, — продолжал издеваться Блайз, — то возможно, и получите свои деньги. Так нам говорит генеральный приказ номер пять, а мы обязаны следовать приказу номер пять, да поможет нам Господь.

Он встал. Так как он был высокого роста, плюмаж на его шляпе касался кухонных балок, когда он подошел к перепуганной семье.

— Но существует еще и генеральный приказ номер семь. Ничтожные вы людишки, слышали ли вы когда-нибудь о генеральном приказе номер семь? Нет? Что ж, генеральный приказ номер семь определяет меру наказания для любого из жителей, осмелившихся поднять оружие на солдата Соединенных Штатов Америки, а из этого дома стреляли по моим людям!

— Это ложь! — возразила старуха, ее крик заставил малышей опять расплакаться.

— Молчать! — рявкнул Блайз. Дети всхлипнули и задрожали, но всё же сумели сдержать рыдания. Блайз улыбнулся. — Приказом генерал-майора Поупа, наделенного властью президентом и конгрессом Соединенных Штатов Америки, мне надлежит сжечь дотла этот дом, дабы больше из него не стреляли.

— Нет! — воскликнула молодая женщина.

— Да, — сказал Блайз, всё еще улыбаясь.

— Но мы не стреляли! — упорствовала женщина.

— А я говорю, что стреляли, и когда дело дойдет до разбирательства, мэм, как вы думаете, чьему слову поверят президент и конгресс? Моему слову, слову офицера армии Соединенных Штатов, или вашему, жалобе хныкающей потаскухи отступников? Так кому же из нас, мэм, поверят? — он достал из кармана серебряный футляр и открыл его со щелчком, показав белые фосфорные головки шведских спичек.

— Нет! — женщина зарыдала.

— Капрал Кембл! — заревел Блайз, и Кембл отлип от кухонной стены. — Отведите ее в амбар, — приказал Блайз, указав на молодую женщину.

Женщина рванулась к ножу, торчавшему в столе, но Блайз оказался проворнее ее. Он отбил нож подальше, и, достав револьвер, наставил его женщине в голову.

— Я не черствый человек, мэм, я всего лишь торговец лошадьми, ставший солдатом, и как любой другой барышник несомненно предпочитаю удачные сделки. Так почему бы нам не обсудить всё в амбаре, посмотрим, сможем ли мы уладить дело мирным путем?

— Вы хуже, чем вор и грабитель, — ответила женщина, — вы предатель.

— Сэр? — Кембл был обеспокоен приказом Блайза.

— Уведите ее, Кембл, — повторил приказ Блайз. — Но никаких вольностей! Я сам с ней разберусь, — Блайз улыбнулся женщинам и детям. — Я так люблю войну, мэм. Я так сильно люблю зов войны. Думаю, война у меня в крови, в моей горячей крови.

Кембл увел женщину, оставив плачущих детей, в то время как Блайз отправился за своей долей награбленного, прежде чем насладиться главным удовольствием дня.

В первую субботу после битвы капитан Энтони Мерфи начал принимать ставки на то, как долго протянет без спиртного полковник Свинерд. Это было чудом, соглашался весь Легион, что полковник продержался две ночи подряд, даже несмотря на то, что его трясло всю первую ночь, и никто не верил, что он продержится еще две без помощи спиртных напитков.

Даже после заявленного им преображения полковника ощутимо трясло, так сильно было переносимое им напряжение, и в пятницу вечером из его палатки доносились стоны, но всё же он перенес ту ночь. Перенес и следующую, а воскресным утром объявился на молитвенном собрании бригады с когда-то клочковатой, а теперь чистой и подстриженной бородой, вычищенными сапогами и с полной решимости улыбкой на изможденном лице.

Он истовее всех молился, оживленней всех выкрикивал "аминь" и громче всех затягивал гимны. И в самом деле, когда преподобный Мосс вместе с Легионом запел "О милосердия обитель, осталась ли капля милосердия для меня? Сменит ли Господь свой гнев на добродетель? Пощадит повелителя грешников, меня?", Свинерд взглянул прямо на Старбака и доверительно ему улыбался, пока пел.

После службы под открытым небом генерал Вашингтон Фалконер отвел в сторону своего заместителя.

— Вы корчите из себя полного идиота, Свинерд. Перестаньте.

— Это Господь превратил меня в идиота, сэр, и я благодарен ему за это.

— Я уволю вас со службы, — пригрозил ему Фалконер.

— Уверен, генерала Джексона обрадует известие о том, что его офицера уволили за любовь к Господу, сэр, — ответил Свинерд с оттенком своего прежнего лукавства.

— Просто перестаньте строить из себя идиота, — заворчал Фалконер и ушел восвояси.

Свинерд же разыскал капитана Мерфи.

— Слышал, вы принимаете ставки на меня, Мерфи?

Ирландец сперва покраснел, но затем признал, что это правда.

— Но я не уверен, что могу позволить вам поставить на самого себя, полковник, если вам этого хочется, — сказал Мерфи, — просто ребята могут посчитать вас заинтересованной стороной, сэр, вы следите за моей мыслью?

— Я не собираюсь держать пари, — ответил Свинерд. — Заключать пари грешно, Мерфи.

— Вот оно как теперь? — невинно спросил Мерфи. — Должно быть, это протестантский грех, сэр, и мне еще больше вас жаль.

— Но вы должны иметь ввиду, что со мной Господь, так что к моим губам не прикоснется ни капли спиртного.

— Очень рад это слышать, сэр. Святой во плоти, это про вас, сэр, — ирландец улыбнулся и ретировался.

Той же ночью, после того как Свинерд посетил молитвенное собрание Легиона, слышали, как он громко молился в своей палатке. Этот человек определенно находился в агонии. Он страстно желал спиртного, боролся с этим и призывал Господа помочь ему в его битве. Старбак и Траслоу вдоволь наслушались жалких страданий и направились в шалаш Мерфи.

— Еще один день Мерф, — Старбак протянул ему последние два доллара из своего недавнего жалования. — Два доллара на то, что завтра ночью к этому же времени он будет пьян в стельку, — озвучил свой вариант Старбак.

— Я тоже ставлю два бакса на завтрашнюю ночь, — добавил Траслоу, протягивая свои деньги.

— Вы и с два десятка других говорят то же самое, — неуверенно протянул Мерфи, и указал на двух солдат с ранцем, набитым банкнотами Конфедерации. — Добрая половина денег предвещает, что ему и эту ночь не сдюжить, другая половина дает ему время до завтрашнего заката. Я не могу предложить тебе приличную ставку, Нат. Я ударю по своему карману, если предложу тебе ставку лучше двух к одному. Едва ли стоит рисковать своими деньгами при таких ставках.

— Слушай, — ответил Старбак. В тишине все трое могли различить всхлипы полковника. Палатка полковника была освещена, и увеличенная в размерах тень Свинерда металась по всей палатке, моля Бога о помощи. Два его раба, как громом пораженные внезапной переменой поведения своего хозяина, бессильно сидели на корточках снаружи.

— Бедный ублюдок, — проговорил Мерфи. — Этого с лихвой хватит, чтобы отвратить от выпивки.

— Два к одному? — спросил Старбак. — На завтрашнюю ночь?

— Ты уверен, что тебе не хочется поставить свои деньги на сегодняшнюю? — спросил Мерфи.

— До сих пор он дотерпел, — заметил Траслоу. — И скоро заснет.

— Тогда на завтрашнюю ночь, — невозмутимо ответил Мерфи, сперва взяв два доллара у Старбака, а потом два доллара, поставленные сержантом Траслоу. Когда обе ставки были учтены в записной книжке Мерфи, Старбак прошелся мимо палатки полковника и заметил скорчившегося у входа лейтенанта Дейвиса.

— Какого черта…, - начал было Старбак, но Дейвис обернулся к нему, приложив палец к губам. Старбак вгляделся и заметил, что лейтенант проталкивал наполовину полную флягу бренди под полог палатки.

Дейвис отполз в сторону.

— У меня тридцать баксов горят, Нат, — прошептал он, встав на ноги, — так что надумал помочь своим деньжатам.

— Тридцать баксов?

— Сравнял шансы, — сказал Дейвис, смахивая пыль с панталон. — Полагаю, у меня беспроигрышный вариант. Только послушай этого придурка!

— Нечестно так поступать с человеком, — жестко бросил Старбак. — Ты должен стыдиться своего поступка! — он нагнулся, протянул руку под палатку и достал спиртное.

— Верни ее на место! — потребовал Дейвис.

— Лейтенант Дейвис, — сказал Старбак, — я лично вырву кишки из вашей чертовой пасти и засуну их в ваш вонючий зад, если еще раз замечу вас или кого-нибудь другого, пытающегося поставить под угрозу раскаяние этого человека. Вы хорошо меня поняли? — он надвинулся на высокого и бледного очкастого лейтенанта. — И я, чёрт вас дери, не шучу, Дейвис. Этот человек пытается искупить свои грехи, а вы способны тольк насмехаться над ним? Господь всемогущий, вот что действительно приводит меня в ярость!

— Ладно, ладно! — ответил Дейвис, напуганный приступом гнева Старбака.

— Я серьезно, Дейвис, — добавил Старбак, хотя лейтенант и не ставил под сомнение его искренность. — Я прибью тебя ко всем чертям, если еще раз попытаешься повторить свои фокусы, — сказал Старбак. — А теперь проваливай отсюда.

Старбак оставался на месте, пока лейтенант не скрылся в ночи, и затем облегченно вздохнул.

— Мы прибережем это для завтрашней ночи, — сказал он Траслоу, довольно размахивая оставленной Дейвисом флягой.

— И подложим ее в палатку Свинерду?

— Именно. Пусть Дейвис катится ко всем чертям со своими тридцатью долларами. Мне деньги нужнее.

Траслоу подошел к своему капитану.

— Что действительно любит этот страдающий ублюдок, так это добрый бренди.

— Что ж, может, нам и удастся его раздобыть завтра на поле битвы, — сказал Старбак, и эта находка казалась вполне возможной — несмотря на то, что после сражения прошло три дня, в лесу и в сломанных колосьях пшеничных полей еще лежали раненые. И в самом деле, мертвецов и раненых было так много, что лишь своими силами мятежники были не в силах отыскать всех, поэтому было заключено перемирие, и солдатам из армии генерала Бэнкса предоставили возможность спасти своих людей.

День перемирия занялся жарким и знойным. Большинству солдат Легиона было приказано помочь осмотреть подлесок в том месте, где захлебнулась атака янки, но роту Старбака заставили валить лес и сооружать огромный погребальный костер для сожжения павших лошадей пенсильванской кавалерии.

На главной дороге позади погребального костра вереница легких рессорных санитарных повозок везла раненых янки. Транспортные средства северян, специально построенные для нужд армии, составляли разительный контраст с фермерскими телегами и захваченными армейскими фургонами, которые использовали в качестве санитарного транспорта мятежники, так же как обмундированные и хорошо экипированные солдаты северян выглядели намного щеголеватей мятежников. Капитан из роты пенсильванцев, ответственный за погрузку санитарных повозок, подошел к людям Старбака, поинтересовавшись, который из оборванцев является их офицером.

— Дик Левергуд, — представился он Старбаку.

— Нат Старбак.

Левергуд по-дружески предложил Старбаку сигару и лимонад.

— Это из концентрата, — произнес он, извиняясь, что лимонад сделан из порошка, — но на вкус не так уж плох. Мне его мать прислала.

— Может, вы предпочли бы виски? — Старбак протянул Левергуду бутылку. — Хороший северный виски, — с озорством добавил Старбак.

К легионерам присоединились и другие пенсильванцы. Они обменивались газетами, а куски табака менялись на кофе, хотя самая оживленная торговля велась за доллары Конфедерации. Каждый северянин желал купить банкноту Юга, чтобы послать домой в качестве сувенира, и цена плохо отпечатанных денег южан с каждой минутой росла.

Солдаты устроили торговлю неподалеку от огромного погребального костра, сложенного из свежих сосновых бревен в шестьдесят футов длиной, на которые рота артиллеристов как раз складывала лошадей. Они использовали для этого телегу с прикрепленным к ней подъемным устройством. Настоящим предназначением повозки являлось вытаскивание сброшенных пушек, но сейчас ее подъемное устройство вздымало гниющие лошадиные туши на шесть футов над землей и скидывало их на поленья, где группа солдат с повязками, защищающими носы и рты от вони, вилами передвигала раздувшиеся трупы на нужное место. Еще два человека в масках обливали дрова керосинам.

Капитан Левергуд уставился на телегу.

— Это наша.

— Трофей, — подтвердил Старбак северное происхождение телеги, и в самом деле, на ее боку виднелись буквы "США".

— Нет-нет, — пояснил Левергуд. — Эта принадлежала нашей семье. Мы производим их в Питтсбурге. Раньше мы делали двуколки, коляски и конки, а теперь в основном производим повозки для армии. Сотню повозок в месяц, и правительство платит любую запрошенную цену. Вот что я вам скажу, Старбак, если хотите нажить состояние, работайте на правительство. За семитонную повозку оно платит гораздо больше, чем мы осмеливались просить за экипаж для четырех пар лошадей с кожаными сиденьями, печкой, шелковыми занавесками, турецкими коврами и серебряными лампами.

Старбак вытащил сигару.

— Так почему же вы подставляете себя под пули вместо того, чтобы делать в Питтсбурге повозки?

Левергуд пожал плечами.

— Хотел сражаться за свою страну, — он сделал это признание смущенным тоном. — Видите ли, я и помыслить не мог, что война продлится дольше чем одно лето.

— Мы тоже, — признался Старбак. — Считали, что одно хорошее сражение преподаст вам урок и подведет всему итог.

— Полагаю, мы медленно учимся, — любезно заметил Левергуд. — ну теперь-то уж это точно долго не продлится.

— Правда? — развеселился Старбак.

— Как мы слышали, Макклелан покидает полуостров. Его люди плывут на север и через пару недель его армия присоединится к нашей, и тогда мы набросимся на вас как стая волков. Армии Поупа и Макклелана вместе. Вас раздавят, как спелый виноград. Надеюсь, что в Ричмонде достаточно постелей, чтобы мы все смогли разместиться.

— Там хватает тюремных постелей, — ответил Старбак, — но матрасы не слишком мягкие.

Левергуд засмеялся, а потом повернулся на зазвучавший со стороны дороги голос.

— Прочтите это! Прочтите! Позвольте слову Божьему принести благодать вашим грешным душам. Сюда! Возьмите это и прочтите, возьмите и прочтите, — одетый в платье священника старик раздавал трактаты с седла, разбрасывая брошюры в сторону расположившихся у дороги солдат.

— Иисусе! — поразился Старбак.

— Преподобный Элиял Старбак, — произнес Левергуд, явно гордясь присутствием такой знаменитости. — Он вчера читал нам проповедь. У него редкий ораторский дар, как по мне. Кажется, он близок к нашему высшему командованию, которое обещало ему, что он прочтет первую проповедь в освобожденном Ричмонде, — Левергуд помедлил и нахмурился. — Вас тоже зовут Старбак. Вы родственники?

— Просто однофамильцы, — ответил Старбак. Он отошел к краю погребального костра. Сражение он встречал с очевидным мужеством, но не мог встретиться лицом к лицу со своим отцом. Он подошел к тому месту, где Иса Уошбрук стоял в карауле у сложенного в кучу вражеского оружия. — Дай мне свою винтовку, Уошбрук, — приказал он.

Уошбрука, лучшего стрелка роты, снабдили европейской снайперской винтовкой — тяжелым дальнобойным оружием с телескопическим прицелом вдоль ствола.

— Вы ведь не собираетесь убить этого человека? — спросил Левергуд, который последовал за Старбаком в сторону от дороги.

— Нет, — Старбак навел винтовку на отца, разглядывая его через телескопический прицел. Канониры разожгли огонь погребального костра для лошадей, и дым стал заслонять Старбаку видимость, а в исходящем от костра жаре образ расплывался в перекрестии прицела. К удивлению Старбака, отец выглядел счастливее, чем в последний раз, когда он его видел. Трупный запах и остатки сражения явно вызывали у него ликование.

— Адово пламя будет гореть ярче этих костров! — провозгласил мятежникам проповедник. — Оно будет гореть вечность и доставит вам невыносимые муки! Вот ваша судьба, если только вы немедленно не покаетесь! Господь простирает над вами руки свои! Покайтесь и будете спасены!

Старбак легонько дотронулся до спускового крючка и, устыдившись этого импульса, немедленно опустил винтовку. На мгновение показалось, будто отец глядит прямо на него, но без всякого сомнения, взгляду священника тоже мешал жар и дым, потому что он развернулся, не узнав сына, и направился обратно в сторону северян.

Пламя погребального костра взметнулось выше, когда жир из туш побежал вниз по поленьям. Последняя санитарная карета направилась на север, а с ней и последний фургон с мертвыми янки. Звуки горна теперь призывали оставшихся в живых янки вернуться к своим, и капитан Левергуд протянул руку.

— Думаю, еще увидимся, Нат.

— С удовольствием, — Старбак пожал руку северянину.

— Вообще-то, это какое-то безумие, — этими словами Левергуд выразил сожаление, что встретил такого приятного врага, а потом пожал плечами. — Но в следующую встречу будьте начеку. Нас поведет Макклелан, а он настоящий тигр. Он очень скоро вас разобьет.

Старбак однажды встречался с этим тигром и видел, как того разбили, но ничего не сказал ни об этой встрече, ни о поражении.

— Берегите себя, — сказал он Левергуду.

— И вы тоже, друг мой.

Северяне направились обратно, преследуемые зловонным дымом от горящих лошадиных туш.

— Вы знаете, что здесь был ваш отец? — за спиной Старбака внезапно раздался хриплый голос Свинерда.

Нат обернулся.

— Да, я его видел.

— Я разговаривал с ним, — сказал Свинерд. — Сказал, что имею честь быть командующим его сына. Знаете, что он ответил? — Свинерд сделал паузу, чтобы придать моменту драматизма, а потом усмехнулся. — Сказал, что у него нет сына по имени Натаниэль. Вы не существуете, по его словам. Вас вычеркнули из его жизни, уничтожили, прокляли и лишили наследства. Я сказал, что помолюсь за то, чтобы вы были прощены.

Старбак пожал плечами.

— Мой отец не из тех, кто прощает, полковник.

— Тогда вы сами должны его простить, — заявил Свинерд. — Но сначала подготовьтесь выступить, нас отводят обратно за Рапидан.

— Сегодня ночью?

— До рассвета. Это будет быстрый поход, так что велите своим ребятам не брать лишнее барахло. Мы же не можем нагружать их подобными вещами, а, Старбак? — Свинерд вытащил из кармана бутылку виски. — Я нашел это у себя в палатке, Старбак. Сразу после того как вы забрали ту бутылку. Я слышал, как вы бранили Дейвиса, и благодарен вам за это, но еще дюжина человек все равно принесли мне выпивку.

Старбак почувствовал приступ стыда из-за того, что собирался той же ночью вернуть виски Дейвиса обратно в палатку Свинерда.

— Вы чувствовали искушение? — спросил он полковника.

— Конечно же чувствовал. Дьявол еще от меня не отступился, Старбак, но я одержу над ним победу, — Свинерд оценил расстояние до погребального костра и метнул бутылку в огонь. Она приземлилась точно в цель, вызвав голубой всполох в центре костра. — Я спасен, Старбак, — сказал Свинерд, — так что велите друзьям Мерфи придержать выпивку для себя.

— Хорошо, полковник, так я и сделаю, — согласился Старбак и направился обратно к сержанту Траслоу. — Он спасен, а мы нищие, сержант, — заявил Старбак. — Полагаю, мы потеряли свои деньги.

Траслоу сплюнул в пыль.

— Засранец и одну ночь не продержится, — сказал он.

— А два бакса говорят, что продержится.

Траслоу на мгновение задумался.

— Какие еще два бакса? — наконец спросил он.

— Я выиграю у вас два бакса, если Свинерд продержится эту ночь.

— Забудьте.

Дым отнесло на север, где он смешался с темными тучами, сгрудившимися на летнем небе. Где-то под ними собирались армии Соединенных Штатов, чтобы отправиться на юг, и оказавшейся в меньшинстве армии Джексона оставалось только отступить.

Адам вместе со своим отрядом задержался на том месте, откуда мог обозревать далекий Голубой хребет. Он выискивал партизан, но сержант Том Хакстейбл поглядывал назад, в сторону фермы.

— Уютное местечко, — наконец прокомментировал он.

— Из тех мест, где можно провести всю жизнь, — согласился Адам.

— Но только не после того, как Билли Блайз закончит его обыскивать, — больше не мог скрывать своей обеспокоенности Хакстейбл. — Наше дело — охотиться на мятежников, — сказал он, а не преследовать женщин.

Адаму стало не по себе от этого прямого обвинения коллеги-офицера. Он подозревал, что оно может быть вполне обоснованным, но Адам всегда пытался истолковывать сомнения в пользу человека, и теперь пробовал найти остатки благородства в натуре Билли Блайза.

— Капитан просто расследует, что была за стрельба, сержант. Я ничего не слышал про женщин.

— Выстрелил Сет Келли, — заявил Хакстейбл, — не иначе.

Адам молча осматривал леса и поля на юге. Листва на деревьях застыла в неподвижном воздухе, когда он разглядывал ее в полевой бинокль.

— Человек должен иметь убеждения, видите ли, — заметил сержант Хакстейбл. — Человек без убеждений, капитан, — это человек без цели. Как корабль без компаса.

Адам по-прежнему молчал. Он повернул бинокль на север и рассматривал пустынную дорогу, а потом навел его на лесистый склон.

Хакстейбл переместил кусок жевательного табака от одной щеки к другой. В свой родной Луизиане он был бочаром, а потом стал подмастерьем у мебельщика в деревне своей жены в предместьях Нью-Йорка. Когда разразилась война, Том Хакстейбл посетил приходскую церковь с белым шпилем, преклонил колени в молитве на двадцать минут, а потом пошел домой, достал с крючка над камином винтовку, вытащил из ящика кухонного стола библию и взял из мастерской нож. Затем он велел жене как следует поливать тыквы и отправился в армию Севера. Его дед был убит британцами ради основания Соединенных Штатов Америки, и Том Хакстейбл не намеревался пустить эту жертву коту под хвост.

— Может, не мое дело это говорить, — безжалостно продолжал Хакстейбл, — но у капитана Блайза нет убеждений, сэр. Он и за дьявола станет драться, если ему хорошо заплатят.

Люди Адама придерживались того же мнения, что и сержант, и одобрительно забормотали.

— Мистер Блайз сражается за Север не по своей воле, капитан, — упрямо настаивал Хакстейбл. — Он говорит, что дерется за Союз, но по слухам, уехал из родного города, сбежав от линчевателей. Ходят разговоры о девушке, капитан. Белой девушке из хорошей семьи. Она говорит, что мистер Блайз взял ее силой и…

— Не желаю этого знать! — оборвал его Адам. А потом, решив, что был слишком груб, повернулся к сержанту с извинениями: — Уверен, что майор Гэллоуэй всё это учёл.

— Майор Гэллоуэй вроде вас, сэр. Порядочный человек, не верящий в зло.

— А вы верите? — спросил Адам.

— Вы видели плантации в самом сердце Юга, сэр? Да, сэр, я верю в зло.

— Сэр! — разговор был прерван одним из солдат, указывающим на север. Адам повернулся и поднял бинокль. Пару секунд он не видел ничего кроме расплывающихся очертаний листьев, а потом сфокусировал бинокль и заметил на вершине холма всадников. Он насчитал дюжину, но решил, что их еще больше. Они были не в форме, но с винтовками за плечами или в седельных кобурах. В поле зрения появилась и вторая группа всадников. Это наверняка были партизаны: всадники-южане, пробирающиеся по тайным тропам Виргинии, чтобы доставить неприятности армии Севера.

Хакстейбл пристально всматривался в далеких всадников.

— Капитан Блайз сбежит, — с отвращением заявил он.

— Его нужно предупредить. Поехали, — Адам повел свой отряд вниз по склону. Они пришпорили лошадей, направив их на восток. Как бы Адаму хотелось, чтобы животные не были такими клячами.

Высохшая лужайка перед сельским домом теперь представляла собой странное сборище мебели и домашней утвари, которые люди Блайза вытащили в поисках поживы. Там были ведра, плевательницы, картины, лампы и перевернутые кресла. Там находились высокие напольные часы, швейная машинка, две маслобойки, ночной горшок и сито. Некоторые солдаты примеряли одежду, а двое завернулись в женские шали. Один выкинул из окна верхнего этажа рулон материи, и яркая ткань водопадом полилась на крышу веранды и дальше вниз, где в цветочных клумбах были привязаны лошади.

— Где капитан Блайз? — спросил Адам одного из солдат в женской шали.

— В амбаре, кэп, но он вас не отблагодарит, если вы его там застанете, — ответил тот. В доме закричали дети. Адам бросил поводья сержанту Хакстейблу и побежал к амбару, у которого стоял на страже капрал Кембл.

— Вам туда нельзя, сэр, — с несчастным видом произнес капрал.

Адам ринулся мимо капрала, распахнул дверь и ворвался в амбар. Справа находились два пустых стойла, в центре возвышалась молотилка для овса, а дальний конец амбара заполняло сено. Блайз находился на сене, борясь с плачущей женщиной.

— Сука! — говорил Блайз, хлестая ее по щекам. Чертова сука!

Раздался звук разрывающейся ткани, и тут Блайз понял, что дверь распахнулась, и сердито повернулся.

— Какого чёрта вам надо? — он не узнал того, кто вторгся в амбар, силуэт находился против света.

— Оставьте ее в покое, Блайз! — потребовал Адам.

— Фалконер? Вот сукин сын! — Блайз вскочил на ноги и стряхнул с рук сено. — Я просто допрашиваю эту леди, и то, чем я здесь занимаюсь — не ваше чертово дело.

Женщина прижала остатки платья к груди и бросилась вперед.

— Он напал на меня, мистер! — обратилась она к Адаму. — Он собирался…

— Убирайтесь! — рявкнул Блайз Адаму.

Но Адам знал, что пришло время настоять на своем. Он вытащил револьвер, взвел его и нацелил в голову Блайза.

— Просто оставьте ее в покое.

Блайз улыбнулся и покачал головой.

— Вы просто мальчишка, Фалконер. Я на нее не нападал! Она мятежница! Она в нас стреляла!

— Никогда! — крикнула женщина.

— Отойдите от нее! — велел Адам. Он чувствовал, как стучит его сердце, и осознал свой страх, но понимал, что должен противостоять Блайзу.

— Застрели этого сукиного сына, который мешается под ногами, Кембл! — крикнул Блайз капралу через плечо Адама.

— Тронешь курок, капрал, и я тебя убью, — произнес из-за двери сержант Хакстейбл.

Блайз, похоже, нашел это безвыходное положение забавным, потому что ухмыляясь смахивал остатки сена с мундира.

— Она предательница, Фалконер. Проклятая мятежница. Вы знаете, каково наказание за убийство солдата-северянина? Читали генеральный приказ номер семь, так ведь? — он вытащил из кармана серебряную спичечницу.

— Просто оставьте ее в покое, — повторил Адам.

— Я и в мыслях не имел к ней приближаться, — заявил Блайз. — Но сучка пыталась помешать мне делать свою работу. А моя работа, Фалконер, заключается в том, чтобы сжечь этот дом дотла, как приказал генерал-майор Джон Поуп, — он начал чиркать спичкой, а когда она загорелась, бросил ее на сено. Когда женщина попыталась сбить пламя голыми руками, он расхохотался. Ее порванное платье распахнулось, и Блайз кивнул в ее сторону.

— Симпатичные сиськи, Фалконер. Или вам не с чем сравнивать, потому что вы никаких не видели? — Блайз захихикал, бросая на пол новые спички, от которых занимался огонь. — Так почему бы вам меня не пристрелить, Фалконер? Кишка тонка?

— Потому что не хочу сообщать партизанам, что мы здесь. Группа партизан находится в миле к северу. И они едут сюда.

Блайз на секунду уставился на Адама, а потом улыбнулся.

— Хорошая попытка, паренек.

— Может, пара десятков, — бесстрастно заметил из-за двери сержант Хакстейбл.

За спиной Блайза сено начало уже вовсю гореть. Женщина с плачем отпрянула от жара. Ее волосы растрепались, пряди свисали по обе стороны лица. Она закрыла грудь руками, плюнула в Блайза и выбежала из амбара.

— Спасибо, мистер, — сказала она, проходя мимо Адама.

Блайз смотрел, как она уходил, а потом снова перевел взгляд на Адама.

— Вы мне лжете, Фалконер?

— Хотите остаться и узнать? — спросил Адам. — Хотите рискнуть и встретиться с мужем этой женщины?

— Чертовы партизаны! — сержант Сет Келли внезапно выкрикнул это предупреждение откуда-то снаружи. — С милю отсюда, Билли!

— Вот же хрень Господня! — выругался Блайз и побежал мимо Адама, подзывая свою лошадь. — Пошли, ребята! Сматываемся отсюда! Берите, что сможете, и оставьте остальное! Быстрее! Быстрее!

Сено вовсю горело, из двери амбара валил дым.

— Куда? — спросил сержант Келли.

— На юг! Поехали! — Блайз отчаянно пытался покинуть ферму до появления партизан. Он схватил сумку с награбленным, вонзил в бока лошади шпоры и галопом поскакал в сторону леса.

Остальные в беспорядке последовали за ним. Адам со своим отрядом уехал последним. Они обнаружили Блайза в полумиле, в глубине леса, раздумывающим, по какой дороге направиться — на запад или на юг. Где-то вдалеке слышались мужские голоса, и их оказалось достаточно, чтобы Блайз выбрал дорогу на юг, обещавшую сделать побег более быстрым, поскольку она вела вниз по холму. Лошади отряда Адама устали, из их астматических легких со свистом вырывался воздух, а бока взмокли и побелели от пота, но Блайз всё равно ускорил бег, не остановившись, пока они не отъехали на добрых шесть или семь миль от фермы. Не было заметно никаких признаков преследования.

— Ублюдки, наверное, остановились, чтобы потушить пожар, — предположил Сет Келли.

— С этими партизанами никогда нельзя быть уверенным, — ответил Блайз. — Юркие, как змеи. Могут оказаться где угодно, — он нервно оглядывал лес.

Всадники остановились у ручья, бегущего на восток по залитой солнцем лесистой местности. Все лошади тяжело дышали, а пара охромела. Адам был уверен, что если бы партизаны за ними погнались, то все люди Блайза были бы убиты или захвачены в плен.

— Что теперь будем делать? — спросил Блайза один из солдат.

— Разузнаем, где мы находимся, чёрт возьми, — раздраженно огрызнулся Блайз.

— Я знаю, где мы находимся, — сказал Адам, — и знаю, куда мы направляемся.

Блайз тяжело дышал, а по его раскрасневшемуся лицу стекал пот. Он посмотрел на Фалконера.

— Куда? — отрывисто спросил он.

— Собираемся достать приличных лошадей, — ответил Адам, — а потом будем драться, как и должны были.

— Аминь, — произнес сержант Хакстейбл.

Блайз выпрямился в седле.

— Хотите сказать, что я не хочу драться, Фалконер?

На мгновение у Адама возникуло искушение принять вызов и заставить Блайза либо драться с ним, либо пойти на попятный перед лицом своих солдат. Но потом он вспомнил про партизан и понял, что не может позволить себе роскошь драться на дуэли так глубоко в тылу противника.

Блайз заметил колебания Адама и принял их за трусость. Он ухмыльнулся.

— Язык проглотили?

— Я еду на юг, Блайз, и мне плевать, поедете ли вы со мной или останетесь.

— Я вас отпущу, паренек, — произнес Блайз, развернул лошадь и поскакал на запад. Он планировал отвести своих людей к подножию холмов Голубого хребта, а потом следовать по горам на север, пока они не доберутся до расположения федералистов.

Адам смотрел, как Блайз уезжает, и знал, что их конфликт лишь отложен. Потом, когда настали сумерки, а лошади и люди отдохнули, он повел отряд на юг, туда, где собирался одержать победу.

Часть вторая

Глава пятая

Джексон, подобно укусившей змее, ранивший, но не добивший свою добычу, неожиданно отступил назад за Рапидан, таким образом очистив поле битвы у подножия Кедровой горы с его потемневшими участками выжженной земли и свежевырытыми могилами, на которых грифы-индейки жадно пировали вырытыми собаками останками.

Округ Калпепер остался за янки, и они рассматривали это как свою победу, хотя на самом деле никто не считал, что Джексон потерпел поражение. У змеи осталось жало, и это значило, что генералам Севера вновь придется его вырывать. Войска янки двигались на юг, расположившись лагерем вдоль северного берега реки Рапидан, а к югу от реки, в Гордонсвиле, железнодорожные вагоны подвозили новые войска мятежников из Ричмонда.

По обеим берегам реки распространилось тревожное ощущение, что вот-вот произойдут какие-то значительные события, и неизбежные слухи подогревали эти опасения. Мятежники боялись, что Потамакская армия Макклелана объединится с Виргинской армией Поупа, а если и эта перспектива была недостаточно пугающей, то северные газеты намекали, что янки выпустили из тюрем между Вашингтоном и канадской границей всех заключенных, переодели их в военную форму, вручили оружие и послали опустошать Виргинию.

В других слухах утверждалось, что Север собирает наемников в Европе, главным образом в Германии, и что каждому иностранцу обещан один акр территории индейцев за каждого убитого мятежника.

— Так я и знал, кончится тем, что мы будем воевать с немчурой, — заметил Траслоу, — но мы побили этих сволочей в семьдесят шестом, и в шестьдесят втором тоже разделаем.

Но самый настойчивый слух был о том, что Эйб Линкольн записывает в свою армию освобожденных рабов.

— Потому что больше не может найти никого, кто бы согласился против нас драться, — патриотично заявил лейтенант Коффмэн.

Большинство отметало слухи о вооруженных рабах как немыслимые, но через неделю после того, как Легион отступил от Кедровой горы, капитан Мерфи обнаружил подтверждение этих рассказов в "Вечерней газете Харфорда" двухнедельной давности, которая каким-то образом дошла до расположения южан.

— Смотрите! — крикнул Мерфи офицерам, пустившим вокруг костра кувшин с виски. — Это правда! — он развернул газету в сторону костра.

— "Конгресс разрешил президенту записывать в армию цветных", — вслух прочитал Мерфи. — "Конгрессмен Мэттисон из Нью-Джерси заявил, что чернокожее братство Америки жаждет собственной кровью внести лепту в великий крестовый поход, и таким образом, поскольку их детский и послушный характер вполне пригоден для воинской дисциплины, нет причин, по которым они не могут сражаться по меньшей мере столь же хорошо, как и предатели-мятежники".

Последние два слова были встречены хором насмешливых голосов. Потом состоялся спор об этой газетной заметке, и Старбак ощутил беспокойство в рядах офицеров. В мысли о том, что войско чернокожих явится, чтобы отомстить своим бывшим хозяевам, было что-то от ночного кошмара.

— Хотя сколько из нас когда-либо владели рабами? — возмущенно спросил лейтенант Дейвис.

— У меня было несколько, — тихо ответил Мерфи, а потом, после некоторой паузы, добавил: — Между прочим, я неплохо платил этим мерзавцам. Не думаю, что из нас, ирландцев, получаются хорошие рабовладельцы.

— У майора Хинтона дюжина рабов, — заметил лейтенант Пайн из четвертой роты Мерфи.

— А у Свинерда их было много за всю его жизнь, — сказал Старбак.

— Но больше нет, — озадаченно произнес лейтенант Дейвис. И в самом деле, ко всеобщему изумлению, как только Джексон отправил армию обратно за реку, полковник освободил двух своих рабов. Несмотря на то, что он был выходцем из наиболее известной семьи работорговцев Виргинии, он освободил превосходных негров стоимостью по меньшей мере тысячу долларов и послал их на север, к федералистам. Почему-то именно эта жертва, даже больше, чем поразительная способность полковника воздерживаться от выпивки, произвела на всю бригаду впечатление, что заместитель командующего и правда стал другим человеком. — Он даже сигары бросил курить, — добавил Дейвис.

Мерфи взял кувшин из рук Старбака.

— Только Богу известно, почему у вас, протестантов, такая малопривлекательная религия.

— Потому что это истинная религия, — вмешался лейтенант Эзра Пайн, — и нас ждет награда на небесах.

— А небеса, — настаивал Мерфи, — это место для всевозможных удовольствий, так ведь? То есть там будут реки, до краев полные лучшего виски, а коробки самых превосходных сигар будут дожидаться на каждом углу, и если все эти удовольствия вполне подходят для ангелов, то и для меня сгодятся. Да благословит тебя Господь, Пайн, — добавил Мерфи, поднося кувшин к губам.

Эзра Пайн хотел было начать теологический спор о природе рая, но ему пришлось заткнуться. Где-то в темноте солдат затянул любовную балладу, и эти звуки заставили офицеров замолчать. Старбак решил, что они задумались об этих ордах заключенных, немецких наемниках и мстительных освобожденных рабах, которые, по слухам, скапливались на противоположном берегу реки Рапидан.

— Если бы здесь был Ли, — разорвал тишину Мерфи, — он бы заставил нас рыть окопы. И все руки были бы в мозолях.

Все согласились, что Роберт Ли устроил бы сражение в обороне, но никто не понимал, как поступит Томас Джексон.

— Вот бы приехал Ли, — задумчиво произнес Мерфи, — потому что ничто на земле не остановит пулю лучше, чем пара ярдов доброй милой грязи.

На следующий день Старбак услышал первые слухи, и правда подтверждающие, что прибывает генерал Ли, чтобы принять командование силами мятежников у реки Рапидан. Старбак услышал об этом от старого друга, который приехал в Легион, размахивая двумя бутылками прекрасного французского вина.

— Мы взяли десять ящиков у янки в трех милях за Раппаханнок!

Этим ликующим оратором был француз, полковник Лассан, якобы являвшийся иностранным военным наблюдателем, но на самом деле он отправился вместе с кавалерией мятежников из чистого удовольствия поучаствовать в стычке. Он только что вернулся из рейда в глубокий тыл янки и привез новости о приготовлениях врага.

— Там целые ряды фургонов до самого горизонта, Нат! Многие мили, и все заполнены провизией, порохом и пулями.

— Это армия Макклелана? — спросил Старбак.

Лассан покачал головой.

— Это армия Поупа, но Макклелан скоро прибудет, — француз говорил об этом объединении армий, обещавшем хорошую драку, с настоящей радостью.

— А если прибудет Макклелан, — сказал Старбак, — и приедет Ли, то это означает многие мили окопов.

Француз бросил на Старбака удивленный взгляд.

— Бог ты мой, Ли не может позволить себе ожидание. Он рыл окопы, чтобы защитить Ричмонд, но здесь окопы не помогут, — он махнул рукой в сторону открытой местности, — и Ли придется сломить янки до того, как их армии объединятся. Ли не дурак, Нат. Он знает, каким местом свинья землю роет.

Старбак рассмеялся над этой причудливой фразой. Лассан говорил на превосходном английском, унаследованном от отца, но временами приправлял этот язык крестьянским диалектом Нормандии. Сам Лассан был не крестьянином, а профессиональным военным, который сражался в Италии, Крыму и Северной Африке и носил шрамы этих войн на своем лице вместе с закрывающей один глаз повязкой. Шрамы выглядели ужасно и могли бы до смерти перепугать ребенка, но сам Лассан был добродушным человеком, чьими главными грехами являлись женщина и война.

— Оба раза была опасная погоня, — с удовольствием поведал он Старбаку, — но к чему в этом гнусном и печальном мире еще и к скуке привыкать?

Теперь, привязав лошадь, француз расхаживал вместе со Старбаком по лагерю Легиона. Стояла такая погода, что никто не озаботился постройкой шалашей, предпочитая спать под открытым небом, так что лагерь представлял собой лишь сложенные в кучи пожитки среди остатков костров полевых кухонь. Старшина Толливер муштровал новобранцев, а не занятые в карауле ветераны либо спали, либо играли в карты, либо читали.

Лассан, который, похоже, взял на себя труд просветить Старбака в военных вопросах, объяснил, почему Ли не мог себе позволить оборонительную стратегию.

— Выкопайте окопы и разместите орудия за рекой, друг мой, и как вы остановите янки, если они просто обойдут ваши земляные укрепления? У вас недостаточно людей, чтобы охранять окопы от Чессапикского залива до Голубого хребта, так что вместо того, чтобы копать, вам нужно выступить и расстроить планы противника.

Это будет война маневров, война кавалерии! Конечно, вашей пехоте придется по-настоящему сражаться и умирать, вот для чего Господь создал пехоту, но мы, кавалеристы, проведем для вас разведку, — Лассан почесал лицо под заплесневевшей глазной повязкой. — Вот увидишь, Нат, тут станет горячо, когда прибудет Ли.

— Или когда атакуют янки, — заметил Старбак.

— Не атакуют. Слишком вялые. Север похож на человека, который слишком растолстел, чтобы быстро передвигаться. Он просто хочет накатиться на вас и раздавить всмятку, а вам нужно разрезать его на мелкие кусочки.

Несколько шагов Старбак прошел молча. Лагерь бригады остался у них за спиной, и теперь они двигались в сторону рощицы, заслонявшей южный берег реки Рапидан.

— Сможем ли мы выиграть эту войну? — наконец спросил француза Старбак.

— О да, — без колебаний ответил Лассан, — но это дорого обойдется. Если вы убьете достаточное число янки, они могут решить, что игра не стоит свеч. И еще вам понадобится удача, — француз говорил уверенно, но Старбака всё равно поразила эта мрачноватая установка. — Конечно, — продолжал Лассан, — если вы получите помощь Европы, то всё изменится.

— А мы сможем ее получить? — поинтересовался Старбак, словно этот вопрос не обсуждался без конца по всей Конфедерации.

Лассан покачал головой.

— Франция палец о палец не ударит, пока не начнет Британия, а Британия слишком сильно погорела в последней американской авантюре, так что не вмешается, если не будет уверена, что Юг способен выиграть войну и собственными силами, а в этом случае вам вообще не понадобится их помощь, и всё это означает, друг мой, что Югу придется сражаться и побеждать самостоятельно.

Они уже дошли до рощи, которая была переломана топорами солдат в поисках дров для костров, и Старбак засомневался, стоит ли двигаться дальше, но Лассан жестом пригласил его вперед.

— Хочу переговорить с тобой наедине, — сказал француз, ведя Старбака вниз, по едва заметной тропе, беспорядочно виляющей по подлеску. В листве щебетали голуби, и внезапно совсем близко раздалось стаккато постукивания дятла. — Мне нужно сказать тебе, — сказал Лассан, вполоборота повернувшись к Нату, — что я устроился в Ричмонде.

Старбаку это признание показалось странным и ненужным, возможно потому, что он не вполне понимал, что француз имел в виду под словом "устроился".

— В смысле основали бизнес? — спросил он.

— Боже ты мой, нет! — рассмеялся Лассан над этой идеей. — Моя голова не создана для коммерции, ни за что! Я о том, что обустроил жилье. На Грейс-стрит. Ты ее знаешь?

— Очень хорошо, — Старбака повеселила мысль о том, что Лассан может суетиться по дому.

— Это квартира, — объяснил Лассан. — У нас пять комнат над портняжной мастерской на углу Четвертой. Внизу — помещения для рабов, а на задах кухня, небольшой огородик с пряными травами, персиковое дерево и деревянная конюшня. Конечно, всё это в аренду, а кухонный дымоход чадит, когда ветер дует с запада, но во всём остальном вполне комфортабельное жилище.

Дожив до среднего возраста, Лассан никогда не считал комфорт одним из жизненных приоритетов и придал этому слову ироничный оттенок.

— У вас есть рабы? — удивился Старбак.

Лассан пожал плечами.

— В чужой монастырь со своим уставом не ходят, друг мой, — он вынул из кармана сигару, прикурил и протянул ее Старбаку, после чего закурил и сам. — Не могу сказать, что мне приятны были эти хлопоты, — продолжал он, — но я убедил себя, что рабам будет со мной лучше, чем с кем-либо еще. У меня есть конюх, две кухарки, они же прибираются в доме, и, конечно, горничная, которая занимается одеждой и прочей ерундой.

Его голос снова звучал смущенно. Мужчины добрались до старой проселочной дороги, которая уже заросла, но была достаточно широка, чтобы позволить им идти рядом друг с другом.

— Звучит так, будто вы нашли себе жену, — весело предположил Старбак.

Лассан остановился и взглянул другу в глаза.

— Я нашел компаньона, — очень серьезно произнес он. — Мы не женаты и не поженимся, но по крайней мере на сей момент подходим друг другу, — Лассан помедлил. — Это вы мне ее представили.

— О, — Старбак слегка покраснел, припоминая, что когда Лассан впервые пересек линию фронта, чтобы присоединиться к армии мятежников, он попросил Старбака отвести его в ричмондский дом удовольствий. Нат направил француза в лучший из подобных домов и самый эксклюзивный, тот, где работала Салли Траслоу. — Это Салли? — спросил он.

— Именно, — подтвердил Лассан. Его единственный глаз пристально изучал Старбака.

Пару секунд Старбак молчал. Салли была непокорной дочерью сержанта Траслоу и девушкой, в которую, как иногда думал Старбак, он и сам был влюблен. В начале года он просил ее выйти за него замуж, и временами Старбаку по-прежнему казалось, что у них мог бы получиться неплохой брак.

Он был рад, когда она покинула бордель ради прибыльного бизнеса со спиритическими сеансами, которые теперь стали знамениты на весь охваченный тягой к сверхъестественному Ричмонд, но без сомнений, этот ее успех имел некоторое отношение и к тому факту, что темный храм мадам Ройял, как нынче именовала себя Салли, прилегал к самому известному дому утех, и эта близость придавала визитам ее клиентов некий привкус разврата. Старбак даже питал некоторые надежды, что Салли решит завершить свой путь к респектабельности замужеством, но вместо этого она нашла любовника, и Старбак понимал, что таким мягким образом его предупреждают держаться подальше от постели Салли.

— Вам повезло, — сказал он Лассану.

— Она хотела рассказать вам сама, — объяснил Лассан, — но я настоял.

— Спасибо, — отозвался Старбак, гадая, почему внезапно его охватила ревность. У него не было для нее причин. В самом деле, если он так влюблен в Салли, то почему по ночам выскальзывает из лагеря бригады, чтобы посетить таверну, расположенную чуть южнее? Посещения таверны Маккомба находилось под запретом, но в одной из комнат на верхнем этаже работала рыжеволосая девица, и Старбак готов был рискнуть быть наказанным ради визита к ней. У него не было причин для ревности, повторил он себе, а потом зашагал по проселочной дороге на север. — Везучий вы человек, Лассан.

— Так и есть.

— И Салли тоже повезло, — галантно добавил Старбак, хотя всё равно чувствовал себя преданным.

— Полагаю, что да, — с облегчением заметил Лассан. — Я учу ее французскому.

Старбак не смог сдержать улыбки, подумав о Салли Траслоу, девушке с бедной фермы у Голубого хребта, обучающийся говорить по-французски. Но это было не так уж и странно, потому что Салли проделала долгий путь от неуютного дома своего отца. Она научилась вести себя в обществе, одеваться и разговаривать, и Старбак вновь почувствовал укол ревности, вспомнив исключительную красоту Салли, а потом снова подумал, что нечестно с его стороны ревновать, потому что столь же часто, как и о Салли, он думал о Джулии Гордон, бывшей невесте Адама Фалконера, и не знал, какая из девушек нравится ему больше, а может, по правде говоря, ему могла задурить голову любая, даже рыжая шлюха из сельской таверны.

— Рад за вас, Лассан, — произнес он с натужным великодушием, — правда.

— Спасибо, — просто ответил Лассан, а потом остановился рядом со Старбаком, там, где проселочная дорога выходила из рощи и бежала к реке. Когда-то на этом берегу стоял дом, но теперь от него осталась лишь торчащая труба камина и очертания каменного фундамента, поросшие густым спутанным кустарником. Противоположный берег покрывал тенистый лес, деревья нависали над бурлящим потоком, хотя прямо напротив дома проселочная дорога вела между двумя ивами к дальнему лесу. Лассан всмотрелся в эту далекую дорогу и нахмурился.

— Вы видите то же, что и я?

Старбак раздумывал об ослепительной красоте Салли и о более серьезном лице Джулии, но теперь, почувствовав, что его испытывают, всмотрелся в окружающий ландшафт, пытаясь разглядеть что-нибудь важное. Разрушенный дом, река, густой лес на противоположном берегу, а потом он заметил эту странность так же ясно, как и тренированный глаз Лассана.

Дорога, по которой они с Лассаном дошли до этого места, не заканчивалась у реки, а продолжалась на другом берегу. Это означало, что здесь был брод. Весьма странно, потому что предполагалось, что все переправы через Рапидан должны охраняться, чтобы предотвратить неожиданную атаку северян, но здесь находился пустой и не охраняемый брод.

— Потому что никто не знает, что здесь брод, — сказал Старбак. — Или, может, его размыло? — предположил он.

— Это очень просто выяснить, — сказал Лассан. Он инстинктивно остерегался появления у реки солдат, особенно у реки, разделявшей две армии, но пристально всмотревшись в противоположный берег через небольшой бинокль, убедился, что ни один янки не ждал в засаде, так что вышел на солнечный свет, снял сапоги со шпорами и отцепил саблю.

Старбак последовал за французом в реку с чистой и прозрачной водой, ее русло оказалось совсем мелким и покрытым гравием. По течению плыли длинные водоросли, в тени шныряли несколько рыбешек, но ничто не мешало продвижению Старбака и Лассана: вообще-то вода едва достигала им до колен. На противоположном берегу дорога резко поднималась из воды, но не настолько круто, чтобы лошади не смогли вытянуть из реки тяжелый орудийный передок.

— Если янки знают про этот брод, — произнес Лассан, — они смогут обойти вас в момент.

— Я думал, вы говорили, что они не собираются на нас нападать, — заметил Старбак, вылезая на северный берег.

— И я также сотню раз говорил, что от врага всегда нужно ждать неожиданностей, — заявил Лассан, усаживаясь в тени ивы и рассматривая противоположный берег. Он махнул рукой с сигарой вверх по течению. — Какие там стоят подразделения?

— Никаких, — ответил Старбак. — Наша бригада занимает самые западные позиции.

— Значит, янки и правда могут обойти вас с тыла, — тихо произнес Лассан. Несколько секунд он молча курил, а потом резко сменил тему, вернувшись к своему новому дому. — Салли надеется, что вы навестите нас в Ричмонде. И я тоже на это надеюсь.

— Спасибо, — неловко пробормотал Старбак.

Лассан усмехнулся.

— Я потихоньку привязываюсь к дому. Моя матушка была бы довольна. Бедная матушка. Я искатель приключений, а моя сестра живет в Англии, так что матушка сейчас довольно одинока.

— У вас есть сестра?

— Графиня Бенфлит, — Лассан скорчил насмешливую гримасу, произнося этот громкий титул. — Доминик замужем за английским аристократом, так что теперь у нее есть замок, пять взрослых детей и, наверное, раза в два больше любовников. По крайней мере, я на это надеюсь, — он бросил окурок сигары в воду. — Один из сыновей Доминик хочет сражаться на этой войне, и сестра спросила меня, за какую сторону ему следует драться. Я ответил, что за Север, если он хочет выглядеть респектабельно, и за Юг, если жаждет приключений.

Лассан пожал плечами, будто сообщая, что ему в любом случае плевать.

— Интересно, у этого брода есть название? — лениво произнес он.

— Брод Мертвой Мэри, — внезапно заговорил человек с противоположного края дороги, его голос так напугал Старбака, что он потянулся за револьвером. — Всё в порядке, масса! Сайлас совершенно безобиден.

Невидимый собеседник хихикнул, а потом кустарник зашевелился, и Старбак увидел, что за деревьями всего в нескольких футах скрывается старый негр. Старик, должно быть, наблюдал за ними уже довольно давно.

— Сайлас — свободный человек! — сказал негр, осторожно выйдя на дорогу и вытащив из своей замызганной одежды клочок бумаги, которая давно потеряла всякую законную силу. — Свободный! Масса Кемп дал Сайласу свободу, — он помахал разорванными и засаленными бумажными лохмотьями. — Да благословит Господь массу Кемпа.

— Сайлас — это ты? — спросил Лассан.

— Сайлас, — старик кивком подтвердил свое имя. — Безумный Сайлас, — добавил он, словно это определение могло пригодиться. Он жадно уставился на окурок в руках Старбака.

Лассан вытащил новую сигару, прикурил и протянул ее старику, который теперь присел на корточки у дороги.

— Ты живешь здесь, Сайлас?

— Вон там, масса, — Сайлас указал на развалины дома. — Там у Сайласа берлога, — он хихикнул, а потом обнаружил в глубине своего сознания что-то еще более смешное и чуть не завалился на спину, покатываясь от смеха.

— Сколько тебе лет, Сайлас? — спросил Лассан.

— Сайлас старше вас, масса! — снова засмеялся старик. — Теперь Сайлас папаша, он еще британцев видал.

— А почему это место называется бродом Мертвой Мэри, Сайлас? — поинтересовался Лассан.

Старик переместился на несколько дюймов ближе. Его одежда выглядела столь же старой, как и он сам, волосы были белы и вымазаны в грязи, а лицо испещрено глубокими морщинами. Вопрос Лассана стер с его лица веселье, сменившееся подозрительностью.

— Так ведь Мэри померла, — наконец сказал он.

— Здесь? — мягко настаивал Лассан.

— Пришли белые люди. Искали Сайласа, но Сайласа здесь не было. Ребенок мистрис Пирс пропал, понимаете? Они думали, что его взял Сайлас, и сожгли его дом. И сожгли жену Сайласа, — старик был готов разразиться слезами, уставившись на дом, где, как теперь заметил Старбак, в кустах под кирпичным дымоходом было выкопано что-то вроде норы. — Но оказалось, что ребенок никуда и не пропадал, — закончив рассказ, Сайлас вздохнул. — Теперь она уже выросла. Но Мэри Сайласа еще здесь.

Лассан зажег еще одну сигару и несколько секунд курил молча, а потом дружелюбно улыбнулся старику.

— Послушай, Сайлас. Сюда скоро придет много белых. Они будут копать окопы вон там, вдоль края леса, на вершине твоего луга. Они не причинят тебе вреда, но если у тебя в доме есть что-нибудь ценное, то унеси это и спрячь. Ты меня понял?

— Сайлас вас понял, масса, — уверенно заявил негр.

Лассан дал старику еще две сигары, а потом похлопал Старбака по плечу.

— Пора возвращаться, Нат.

Мужчины пересекли брод, натянули сапоги и пошли обратно через лес. Старбак хотел найти майора Хинтона, но того не оказалось на месте, и потому он направился в сопровождении Лассана к большому фермерскому дому, который служил штабом Вашингтона Фалконера.

Вашингтон Фалконер уехал в Гордонсвил, оставив командовать бригадой полковника Свинерда. Тот находился в гостиной дома, сидя под скрещенными флагами Легиона Фалконера, которые генерал развернул у стены комнаты. Один из флагов был собственным знаменем Легиона с семейным гербом Фалконеров, изображавшим три красных полумесяца на белом фоне с семейным девизом "Вечно пылающий" вокруг нижнего полумесяца. Флаг с желтой бахромой был размером в тридцать шесть квадратных футов, как и второй — новое боевое знамя Конфедеративных Штатов Америки.

Сначала флаг Конфедерации состоял из трех полос, двух красных и одной белой, со звездами на голубом поле в верхнем углу, но в безветренную погоду, когда флаг безжизненно провисал, он напоминал звездно-полосатый флаг, и потому был создан новый — алое знамя с голубым андреевским крестом, и на этом диагональном кресте с белой каймой находились тринадцать звезд. Старый флаг со звездами и тремя полосами по-прежнему являлся официальным знаменем Конфедерации, но когда солдаты отправлялись в бой, теперь они маршировали под новым боевым знаменем.

Военный департамент Конфедерации постановил, что пехотные полки должны иметь боевое знамя размером четыре на четыре фута, но подобный флаг был недостаточно большим для бригадного генерала Вашингтона Фалконера, который настоял на том, чтобы сделать из лучшего шелка флаг шесть на шесть футов с бахромой из золотых нитей. Генерал хотел, чтобы два флага Легиона были самыми прекрасными боевыми знаменами во всей Конфедерации, и заказал их на той же дорогой французской фабрике, которая произвела и наплечные нашивки с полумесяцами с несчастливой судьбой.

— Что означает, — сказал полковник Гриффин Свинерд, заметив, как француз восхищается роскошными знаменами, — что каждый снайпер в армии северян целится именно в них.

— Возможно, вы могли бы убедить Фалконера встать под ними? — непринужденно предложил Старбак.

— Да ладно, Нат. Давайте будем милостивы, — ответил Свинерд. Полковник был поглощен счетами бригады и, похоже, обрадовался, что его прервали визитеры. Он встал и пожал руку полковнику Лассану, извинившись, что генерала Фалконера нет в штабе, и настояв на том, чтобы покрытый шрамами французский офицер поведал, какие обстоятельства привели его в армию конфедератов.

— Угощайтесь лимонадом, полковник, — предложил Свинерд, выслушав рассказ, и указал на кувшин бледно-желтой жидкости, накрытый от ос тонким муслином.

— У меня есть вино, полковник, — Лассан вытащил одну из трофейных бутылок.

Свинерд поморщился.

— Капитан Старбак расскажет вам, что я поклялся не употреблять спиртного, полковник. Уже две недели к этому дню! — гордо добавил он. Воздержание произвело удивительные перемены во внешности полковника. Исчез землистый цвет лица, заметно снизилась обильная потливость, а подергивание щеки, из-за которого его лицо превращалось в гротескную гримасу, превратилось в слабый тик. Его глаза стали ясными и внимательными, он выпрямился и каждый день надевал чистое белье. — Я совершенно новый человек, — похвастался он, — хотя, увы, мое новое рождение не подарило мне способностей к математике, — он махнул в сторону бригадных гроссбухов. — Мне нужен кто-нибудь, разбирающийся в бухгалтерии, кто-нибудь образованный, вроде вас, Старбак.

— Только не я, полковник, — ответил Старбак. — Я был в Йеле.

— Значит, вы для чего-нибудь да пригодны, — настаивал Свинерд.

— Да не особенно-то, черт возьми, — сказал Старбак, — разве что умею находить не обозначенные на карте броды, — он подошел к нарисованной от руки карте этого района, разложенной на одноногом столике. — Вот тут, — объяснил он, — на расстоянии выстрела от расположения Легиона.

На мгновение Свинерд решил, что Старбак шутит, но потом подошел к карте.

— Правда? спросил он.

— Правда, — подтвердил Лассан.

— Вот тут, — Старбак указал место на нарисованной карандашом карте. — Называется брод Мертвой Мэри.

— Мы перешли через него, полковник, — продолжил рассказ Лассан, — глубиной по колено, годится для проезда артиллерии и так же широко открыт, как двери портового борделя в субботнюю ночь.

Свинерд крикнул, чтобы привели лошадь. Теперь, отпустив своих рабов, в качестве слуги он использовал Хайрама Кетли, слабоумного ординарца полковника Бёрда. Сам Бёрд находился на пути домой, в Фалконер, и должен был выжить, если рана не загноится. — У вас нет лошади, Старбак? — спросил Свинерд, когда к дому подвели его собственную кобылу.

— Нет, полковник. Не могу себе позволить ее содержать.

Свинерд приказал оседлать еще одну лошадь, а потом все трое поскакали через лес на север, к разрушенному дому у реки. Свинерд пересек брод и вернулся обратно.

— Наш господин и властелин, — сказал он Старбаку, — приказал мне не менять диспозицию бригады без его разрешения, но подозреваю, что даже Фалконер согласится, что здесь нужно поставить часовых, — он замолчал, отвлекшись на фигуру Безумного Сайласа, внезапно появившегося из-за кустов у своего разрушенного дома, словно выпрыгнувший из норы зверь. — Кто это? спросил Свинерд.

— Один бедолага, старик-чернокожий, — ответил Лассан. — Он здесь живет.

— Он что, череп тащит? — ужаснулся Свинерд.

Старбак пристально посмотрел на старика и ощутил внезапный шок, осознав, что предмет в руках Сайласа и правда был старым пожелтевшим черепом.

— Иисусе, — едва слышно вымолвил он.

— Скорее всего, он принадлежал Мертвой Мэри, — сухо предположил Лассан.

— Полагаю, он знает, что делает, — сказал Свинерд, когда Сайлас пересек реку и исчез в дальнем лесу, — и получше нашего.

Он снова обратил всё внимание на брод.

— Если мы не слышали об этом броде, то не думаю, что о нем знают янки, но даже если и так, мы не можем рисковать. Почему бы вам не привести сюда вашу роту, Старбак, вместе со второй и пятой? Я сделаю вас отдельным отрядом, то есть вы станете здесь лагерем. Конечно, вам придется окопаться, и я жду, что вы закончите земляные работы сегодня к закату.

На секунду Старбак не вполне понял значение слов полковника.

— Это значит, что я буду командующим? — спросил он.

— А кто же еще? Зубная фея? — обращение к Господу не вполне избавило Свинерда от грубости. — Конечно, вы будете командовать. Второй и пятой командуют лейтенанты, если вы вдруг не заметили. Но конечно, — добавил он, — если вы не чувствуете себя достаточно ответственным, чтобы принять командование? — он оставил этот вопрос висеть в воздухе.

— Я готов, сэр, и благодарю вас, — сказал Старбак, и увидев триумфальную улыбку на лице Свинерда, понял, что действительно назвал полковника "сэр". Но то был особый случай, первый раз, когда капитан Натаниэль Старбак был назначен командовать независимым отрядом.

— Думаю, что теперь брод в надежных руках, — довольный собой, заявил Свинерд. — Итак, полковник, — повернулся он к Лассану, — вы уж точно повидали больше приключений, чем кто бы то ни было. Как и я! — он поднял левую руку с отсутствующими пальцами. — Так что давайте обменяемся историями о шрамах. Отправляйтесь, Старбак! Приведите своих людей. Лошадь оставьте Кетли.

— Да, сэр, — отозвался Старбак, почувствовав себя на седьмом небе. Он будет охранять брод.

Присцилла Бёрд приняла на себя обязанности мужа в маленькой школе округа Фалконер, где днем за днем обучала пятьдесят три ученика от пяти до пятнадцати лет от роду. Она была хорошим учителем, терпеливой с тугодумами и требовательной с сообразительными, твердой в поддержании дисциплины, но с тех пор как началась война, было два звука, гарантировавшие нарушение всякого порядка в классной комнате. Один из них — звук марширующих колонн, а второй — цоканье копыт по дороге, и несмотря на осуждение Присциллы, старшие всегда отвечали на эти звуки, вскакивая со скамеек, чтобы выглянуть в окно, а если видели, как проходят солдаты, не обращая внимания на ее протесты, продолжали налегать на подоконник, чтобы подбодрить своих проходящих мимо героев.

Но когда августовские температуры подобрались к рекордной отметке, Присцилла стала столь же чувствительной к звукам копыт, как и дети. Она ждала возвращения раненого мужа с опасениями, страхом, любовью и облегчением, вот почему она больше не протестовала, когда ученики прилипали к окнам, потому что в той же степени жаждала исследовать каждый источник необычных звуков, доносившихся с улицы.

Не то чтобы войска проходили часто — с тех пор как год назад ушел из города Легион Фалконера, на улицах было совсем мало солдат. Горожане читали о сражениях в "Газете округа Фалконер", но приливы войны накатывались далеко от городских улиц.

И в самом деле, летом 1862 года в городе вообще не было заметно ни одного мундира, пока одним августовским днем, когда стояла такая жара, которую не помнили старожилы, звук скачущей кавалерии бросил детей к окнам классной комнаты. Присцилла присоединилась к ним, выискивая на улице повозку, которая могла бы везти ее мужа, но заметила лишь усталую группу всадников с оружием за плечами. Ученики приветствовали их криками, а Присцилла с упавшим сердцем почувствовала прилив жалости к этим истощенным людям и их плохоньким лошадям с продавленными спинами.

Пара кавалеристов улыбнулась детям, но большинство сохранили мрачное выражение лиц, проезжая мимо школы. Солдат было всего двадцать, но их появление наполнило город возбуждением в ожидании новостей.

— Вы с Джебом Стюартом? — повторял один мальчишка из школы. — Вы люди Джеба Стюарта, мистер? — снова вопрошал он.

— К чёрту Стюарта, черножопый ублюдок, — отозвался один из покрытых пылью всадников.

Присцилла нахмурилась, уставившись на них и едва смея поверить внезапно зародившемуся в душе подозрению. Эти люди носили синие мундиры, а не серые или коричневые, а загорелое и покрытое пылью лицо командира отряда внезапно показалось ей знакомым. У него была квадратная русая бородка и голубые глаза, встретившиеся со взглядом Присциллы. Он слегка улыбнулся и вежливо притронулся к краю шляпы. Это был Адам Фалконер.

— Назад! — крикнула Присцилла детям, — и в ее голосе было столько гнева и страха, что даже самые непослушные ученики подчинились.

Потому что в Фалконер вошли янки. Адам знал, что было не слишком разумно вести людей прямо в центр его родного города, но как только ему в голову пришла эта мысль, он уже не мог от нее отделаться. Он хотел продемонстрировать свою верность Северу перед лицом отцовских соседей, и именно болезненность этого предательского акта делала его таким вдохновляющим. Внезапно он почувствовал, что освободился и от отца, и от его денег, и это свобода заставила его отбросить всякую осторожность и привести своих кавалеристов в синих мундирах в самое сердце родного города.

— Сержант Хакстейбл! — крикнул Адам, увидев, как Присцилла Бёрд отпрянула от открытого окна школы.

— Сэр? — отозвался Хакстейбл.

— Разверните флаг, Хакстейбл. Нам нечего стесняться!

— Да, сэр, — ухмыльнулся Хакстейбл и приказал капралу Кемпу вытащить звездно-полосатый флаг из чехла. Кемп развернул полотнище и высоко поднял его на похожем на пику древке. Последний ученик у окна собрался было выкрикнуть приветствие, но внезапно замолчал, увидев развевающийся под ярким виргинским солнцем старый флаг. Адам, взглянув на знамя, ощутил знакомый комок в горле.

Для Адама проехать по Фалконеру под надлежащим флагом было незабываемым мгновением. Он гордо скакал в своем чуждом мундире, наслаждаясь изумлением на лицах горожан.

— Доброе утро, миссис Кобб! — радостно воскликнул он. — Как поживает ваш муж? Вы наверняка надеетесь на дождь для ваших овощей.

Он помахал рукой стоящей на крыльце банка бабушке Мэллори, потом поприветствовал кузнеца Мэттью Танни, стоявшего вместе с группой других выпивох, высыпавших из таверны Грили, чтобы понаблюдать за странной процессией всадников.

— Убери руки с ружья, Саузерли! — предупредил Адам пожилого человека, на чьем лице отразилась ярость. Солдаты Адама тем временем сняли с плеч винтовки Кольта.

— Предатель! — выкрикнул Саузерли, но держал руки на виду, пока покрытые пылью всадники с суровыми лицами проезжали мимо. Как заметили некоторые горожане, их лошади были паршивыми и нуждались в уходе.

— Постыдились бы, Фалконер, а ездит на такой кляче, — заметил Мэттью Танни.

Адам провел кляч мимо бакалейной лавки Спарроу, епископальной и баптистской церквей, здания суда и городской конюшни. Спящие собаки проснулись и выскочили на дорогу, пока мимо цокали копытами лошади. Адам задержался у конюшни, чтобы прикоснуться к шляпе в приветствии в сторону изможденной худой женщины.

— Я так сожалею о Джозефе, миссис Мэй, — сказал он, — искренне сожалею.

Миссис Мэй просто уставилась на него в явном шоке. Некоторые горожане последовали за всадниками, но как только Адам миновал мельницу Медликотта, находившуюся на восточной окраине Фалконера, он поторопил отряд, оставив любопытных позади.

— Они пошлют за помощью, — предупредил Адама сержант Хакстейбл.

— Ближе Росскилла ее не найти, — заверил сержанта Адам, — а мы закончим до того, как кто-нибудь сумеет съездить туда и обратно. И никто в Росскилле не услышит этот шум! — добавил он, когда кто-то в городе стал дергать за веревку колокола на здании суда. Колокол по-прежнему возвещал тревогу, когда Адам повернул свой отряд в сторону белых ворот, открывавшихся в окаймленную вековыми дубами аллею.

За дубами находился заливной луг, где по брюхо в прохладной воде стояли коровы, а в конце аллеи возвышался широкий уютный дом, увитый плющом, защищавшим доски от ветра и взбиравшимся на крутую остроконечную крышу.

Часовую башню над входом в конюшню венчал флюгер в форме мчащейся лошади. Единственным признаком войны были две бронзовые шестифутовые пушки, стоящие по бокам главного входа. Обе были куплены Вашингтоном Фалконером в начале войны в ожидании того, что Легиону понадобится собственная артиллерия, но в спешке, сопутствующей отправке на первое сражение, орудия бросили, и Фалконер решил, что проще использовать их в качестве украшения сада.

Адам указал Хакстейблу на конюшню.

— Скорее всего, там вы найдете полдюжины приличных лошадей, — объяснил он, а остальные пасутся на нижним полях. Я вас туда отведу, когда закончу дела в доме.

Хакстейбл помедлил, прежде чем уйти.

Приятное местечко, — сказал он, рассматривая дом.

— Дом, милый дом, — усмехнулся Адам.

Они находились в Семи Источниках, семейном поместье, где Вашингтон Фалконер держал конюшни, славившиеся лучшими лошадьми во всей Виргинии. Именно там Адам намеревался сменить лошадей для своих кавалеристов, и не просто сменить, а выбрать из лучших арабских скакунов, усиленных более выносливой американской породой, в результате чего получались быстрые, послушные и выносливые лошади, которые могли выдерживать долгие холодные зимы в невысоких холмах и лесистых долинах Виргинии, а также пуститься в стремительный галоп на финишной прямой в изматывающем стипль-чезе.

Адам рискнул заехать так глубоко на юг, чтобы снабдить своих людей лучшими лошадьми в Америке, лошадьми, которые были быстрей и выносливей лучшей и прославленной кавалерии Юга. И действительно, ведь эти лошади принадлежали кавалерии южан, потому что правительство в Ричмонде приказало реквизировать для нужд армии всех ездовых лошадей, но Адам знал, что его отец решил проигнорировать эти распоряжения. Лошади Фалконера, по мнению отца Адама, были слишком хороши, чтобы растрачивать их на войну, и конюшни продолжали существовать.

Адам вошел в дом. Он не знал, захочет ли его видеть мать, но намеревался в любом случае выразить ей свое почтение, хотя войдя в прихожую, украшенную четырьмя портретами — Вашингтона, Джефферсона, Мэдисона и Вашингтона Фалконера — он столкнулся с Нельсоном, личным слугой отца. Адам удивленно застыл.

— Отец здесь? — спросил он не без дрожи, потому что хотя и чувствовал, что крадя пару десятков лошадей из Семи Источников совершает прекрасный и дерзкий поступок, не особо жаждал встретиться во время этих действий с отцом.

Нельсон покачал головой, а потом приложил палец к губам и бросил взгляд наверх, словно предупреждая Адама об опасности. Затем Нельсон пригласил Адама следовать по коридору, ведущему в кабинет Вашингтона Фалконера. Адам последовал за чернокожим.

— Мистресс послала Джона в Роквилл, мистер Адам, — произнес Нельсон, когда удостоверился, что никто из домашней прислуги его не подслушает. — Молодой мастер Финни прибежал сюда из города и рассказал, что вы приехали с солдатами, так что мистресс послала молодого мастера Финни за помощью.

Адам улыбнулся.

— Значит, никто сюда не приедет еще по меньшей мере часа полтора.

— Возможно, — согласился Нельсон, — но мистресс говорит, что вас нужно здесь задержать. Говорит, что вы умом тронулись, мистер Адам. Говорит, что вас нужно запереть, пока доктор не осмотрит.

Они дошли до кабинета, и Нельсон закрыл дверь, чтобы они могли остаться наедине.

— Говорят, вы начисто помешались, мистер Адам, — сказал слуга.

— Они так и будут говорить, — печально признал Адам. Он знал, что его родители не могут вынести, что он предал Виргинию, и никогда не примут убеждение Адама, что спасение Виргинии лежит в воссоединении с Союзом. Он выглянул из окна и заметил, как несколько мальчишек-конюхов в панике разбегаются от сержанта Хакстейбла. — А ты что здесь делаешь, Нельсон? — спросил он слугу.

— Генерал послал меня кое-что привезти, — уклончиво ответил Нельсон. Он был преданным слугой, гораздо старше своего хозяина, и командовал тремя более молодыми чернокожими, служившими генералу камердинерами и личными поварами. Нельсон, как и все слуги Вашингтона Фалконера, был свободным человеком, хотя свобода, по опыту Адама, редко вытаскивала негра из бедности или лишала его нужды выказывать раболепное почтение перед любыми белыми, и Адам подозревал, что внешне подобострастный Нельсон внутри был полон тайного негодования, как и большинство рабов. Вашингтон Фалконер, с другой стороны, слепо доверял Нельсону и снабдил его пропуском, позволяющим свободно путешествовать по всей принадлежащей Конфедерации Виргинии.

Адам подошел к огромной карте Виргинии, висящей на стене кабинета.

— Ты думаешь, я сошел с ума, Нельсон?

— Вы знаете, что я так не думаю, мистер Адам.

— Думаешь, я ошибаюсь?

Нельсон помедлил, а потом пожал плечами. Где-то в глубине дома раздался неодобрительный женский голос и прозвенел колокольчик.

— Мистресс захочет со мной увидеться, — сказал Нельсон.

— Где мой отец? — спросил Адам. — Здесь? — он ткнул пальцем в полуостров к востоку от Ричмонда, где в последний раз видел Легион.

Нельсон снова помедлил, словно взвешивая, сдерживает ли его Рубикон верности от того, чтобы перейти на сторону Адама.

— Генерал здесь, — ответил он, показав пальцем на берега реки Рапидан к западу от дороги, ведущей из Гордонсвила в Калпепер. — Вот тут они сражались против генерала Бэнкса, — Нельсон передвинул палец на дорогу в Калпепер, — а потом снова отступили. Думаю, они просто выжидают.

— Чего? Когда Север атакует?

— Не знаю, сэр. Но на пути сюда, сэр, я видел столько войск, марширующих на север. Думаю, скоро будет сражение.

Адам вгляделся в карту.

— Как там мой друг Старбак? — спросил он, наполовину с иронией, но всё же с интересом к судьбе человека, который когда был его ближайшим другом.

— Потому-то генерал и послал меня сюда, сэр, — загадочно признался Нельсон, а потом, когда Адам озадаченно нахмурился, слуга махнул рукой в сторону разложенного на письменном столе генерала флага. — Мистер Старбак захватил этот флаг, сэр, у янки. Генерал забрал его у мистера Старбака и велел мне привезти его сюда, чтобы тут сохранить. Это знамя пенсильванцев, сэр.

Адам пересек кабинет и приподнял покрытый пороховыми пятнами, обгорелый и изодранный пулями пурпурный флаг. Он разгладил вышитого орла с длинными когтями над написанным по-немецки девизом "Gott und die Vereinigten Staaten".

— "Бог и Соединенные Штаты", — пробормотал вслух Адам, и от вида захваченного знамени северян ему внезапно пришла в голову восхитительная идея. Он вернулся к карте и попросил Нельсона описать расположение бригады Фалконера, а пока Адам слушал слугу, эта идея начала казаться ему всё более осуществимой. Он вспомнил страстное желание преподобного Элияла Старбака заполучить боевое знамя мятежников, и Адам внезапно понял, как сможет осуществить это желание.

Пока, однако, он удовольствовался тем, что конфисковал пенсильванское знамя.

— Я верну его законным владельцам, — сказал он Нельсону, — но сначала посещу матушку.

— И вашу сестру, — добавил Нельсон, — она тоже наверху. Но ненадолго, хозяин. Молодой Джон быстро скачет.

— Ненадолго.

Под окном кабинета люди сержанта Хакстейбла седлали своих новых прекрасных лошадей. Адам улыбнулся при виде этого зрелища и направился к двери кабинета. Господь хочет, решил он, чтобы эти лошади пронесли его к успешному маневру, после которого Север будет трубить в фанфары, а Юг сгорать от стыда.

А потом громко зазвонил колокольчик его матери, и Адам поднялся по лестнице, настроившись на битву.

К закату брод Мертвой Мэри был должным образом защищен. У кромки леса Старбак выкопал линию из пятнадцати окопов для стрельбы из винтовки, невидимую с противоположного берега реки. Выкопанную красную землю сбросили в подлесок, а брустверы окопов скрыли кустарником и гнилыми поленьями, так что если бы враг попытался перейти реку, его встретил бы ружейный залп из безлюдного на вид леса.

Застава авангарда скрывалась в развалинах дома Сайласа, откуда четверо солдат присматривали за дальним лесом, но основная часть из ста тридцати человек Старбака расположилась в двух сотнях ярдов за окопами. Они разбили там лагерь и ожидали на случай, если понадобится подкрепление тем, кто стоит на посту у развалин дома или в окопах.

Полковник Свинерд удобрил увиденное.

— Вы послали кого-нибудь за реку? — поинтересовался он.

— Сержанта Траслоу, — доложил Старбак, а тот вернулся и сообщил полковнику о том, что обнаружил на противоположном берегу.

— Ничего, — сказал Траслоу. Он плюнул струю табака, подтянул штаны и рассказал, как провел дюжину человек по проселочной дороге на том берегу до самого конца леса.

— Там есть несколько троп, где-то с милю. А потом ферма. там живет семья по фамилии Кемп, но их нет, — он снова сплюнул. — Любители янки, — объяснил он одновременно и свои плевки, и отсутствие семьи Кемп. — Видел около фермы соседку. Она живет еще в полумиле к северу и говорит, что уже много недель не видала живого янки.

— Видно, вам предстоит здесь маленько отдохнуть, капитан, — сказал Свинерд. — Вы не думали выставить пикеты на том берегу?

— Предпочел бы не ставить, — ответил Старбак. — не хочу, чтобы кто-нибудь подстрелил своего по ошибке.

— Я велел той бабе на ферме Кемпа держаться подальше от реки, — добавил Траслоу. — А капитал сказал то же самое старому ниггеру.

— Но пост с часовым в сотне ярдов по той дороге даст вам преимущество во времени, чтобы поднять подкрепление, — указал Свинерд.

Траслоу ответил за капитана:

— Я натаскал на дорогу дюжину упавших бревен, полковник. Еще не родился такой янки, который прошел бы по той дороге, не разбудив мертвого.

Свинерд кивнул в знак одобрения, а потом повернулся и посмотрел на запад, где вдоль реки шла еще одна дорога.

— А эта куда ведет? — спросил он.

— К лейтенанту Дейвису и его двенадцати солдатам, — объяснил Старбак. — Там развалины амбара, его не видно. Это наш западный пикет.

— Кажется, вы всё предусмотрели! — одобрил Свинерд. — Включая, надеюсь, необходимость угостить меня ужином? А после него, капитан, вы, без сомнения, позволите мне вознести короткую молитву для тех людей, которые заботятся о своей душе?

Старбак пожал плечами.

— У нас маловато еды, полковник. Не то что вам тут не рады, но ужин состоит всего лишь из грубого риса, рагу из белки и кофе из гороха, если вам по счастью он достанется. Но я остаюсь здесь.

Он хотел увидеть, как над рекой опускается ночь, чтобы понять, чего ожидать, когда поставит последних караульных.

— Не слишком утомляйтесь, — посоветовал Свинерд, а потом зашагал обратно, туда, где через листву просачивались дымки костров полевых кухонь. Старбак остался у кромки леса и наблюдал, как настала темнота, и над дальним лесом взошла луна, посеребрив бегущие по гравийному руслу неглубокие воды. Он шел вдоль окопов, переполненный гордостью, потому что он первый раз командовал самостоятельно.

Если кавалерийский патруль янки отправится на юг и поведет себя достаточно глупо, преодолев поваленные деревья, Старбак вступил бы в собственное сражение, и если бы он себе в этом признался, он жаждал драться в этом сражении, потому что знал, что победит. Он наполнил бы серебристый брод кровью и добавил бы кучку призраков янки к беспокойной душе Мертвой Мэри.

Река быстро журчала, луна отбрасывала черные тени, а Старбак молился, чтобы Господь послал ему свою собственную, действительно собственную маленькую битву.

Глава шестая

Бывали времена, когда генералу Вашингтону Фалконеру нужно было позабыть о проблемах бригады. Такие времена, по его словам, давали возможность посмотреть на бригаду с дальней перспективы, как он это называл, хотя большинство офицеров подозревали, что эта "дальняя перспектива" служила лишь для того, чтобы облегчить неприязнь генерала к доставляемым кампанией неудобствам.

Вашингтон Фалконер вырос в роскоши и никогда не терял вкуса к образу жизни баловня судьбы, поэтому месяц жизни в полевых условиях и армейская кухня неизбежно заставляли его отправиться на поиски отеля с чистыми простынями на хорошо набитом матрасе, где горячую воду приносили, стоило потянуть за шнур колокольчика, а пища не была затвердевшей, с червями или протухшей.

Генерал даже считал, что заслуживает этой праздной роскоши, ведь разве он не содержит Легион на собственные деньги? Другие с энтузиазмом отправились на войну, но Вашингтон Фалконер к энтузиазму добавил и толстый кошелек. В самом деле, лишь немногие в Конфедерации столько потратили на полк, сколько Вашингтон Фалконер, так почему же он не может время от времени награждать себя некоторыми соблазнами цивилизации?

И вот, когда бригада должным образом расположилась лагерем на западном фланге армии Джексона, генерал Фалконер вскоре нашел причину посетить Гордонсвил ради комфортной ночи. Предполагалось, что он не должен покидать бригаду без разрешения генерала Джексона, но будучи уверенным, что такое разрешение он не получит, Фалконер нашел собственное оправдание.

— Мне нужны очки, — беззаботно сообщил он Свинерду. — В последние дни я не могу рассмотреть на карте мелкие детали.

И под этим медицинским предлогом он взобрался на коня и в сопровождении капитана Мокси направился на восток. Город находился всего в трех часах езды, так что вряд ли этот проступок можно было назвать серьезным, и Свинерд получил строжайшие инструкции ничего не предпринимать без разрешения Фалконера, а если возникнет непредвиденная ситуация, то в Гордонсвил должен быть немедленно послан гонец.

Генерал посчитал, что даже полный идиот поймет этот простой приказ, а Свинерд, по мнению Фалконера, таковым и являлся. Он был идиотом с бутылкой, но теперь выставлял себя еще более подозрительным идиотом с этой нелепой привязанностью к Святому Духу.

Собственная душа генерала воспарила в то самое мгновение, когда он выехал из лагеря. Он всегда ощущал подобное воодушевление, оставляя позади мелочные и вызывающие раздражение дела бригады, где ничто нельзя было сделать прямым путем и даже простейший приказ вызывал кучу вопросов, препятствий, непонимание и даже чистое неповиновение, и чем больше на него наваливалось этих разочарований, тем больше он убеждался, что корень всех этих проблем лежал во враждебности людей вроде Таддеуса Бёрда, полковника Свинерда и Натаниэля Старбака. Особенно капитана Натаниэля Старбака.

Взять простой вопрос с нашивками с полумесяцем. Не так уж просто оказалось заполучить эти эмблемы из ткани, потому что во времена военного дефицита в Конфедерации подобные материалы были роскошью, но Фалконеру удалось изготовить эмблемы во Франции, а потом контрабандным путем провезти в Уилмингтон на быстром корабле, пробившемся через блокаду. Одна только стоимость нашивок заслуживала уважения! И конечно же, предполагаемой функцией эмблем тоже стоило восхититься, ведь красный полумесяц должен был как пробудить гордость у солдат бригады Фалконера, так и послужить знаком отличия в дымном хаосе сражения.

И что из этого вышло? Ухмыляющиеся солдаты использовали нашивки в качестве игральных фишек или дарили их подружкам.

Другие чистили эмблемами винтовки или пришивали их в качестве заплаток на заднюю часть штанов, это оскорбительное поведение вынудило генерала ввести суровые наказания для всех, кто не прикрепит эмблему с красным полумесяцем к кителю, после чего возникли религиозные протесты против ношения символа Магомеда в христианской стране. Солдаты написали в газеты своих городов и устроили молитвенные собрания, чтобы замолвить перед Господом слово за языческую душу Вашингтона Фалконера, а семь армейских капелланов донесли эти протесты до самого Военного департамента, заставив Фалконера объяснять, что полумесяц является не религиозным символом, а лишь частью фамильного герба, но это разъяснение лишь вызвало новые жалобы по поводу восстановления в Америке аристократических привилегий.

Кампания против нашивок являлась отвратительной мешаниной лжи, а теперь всё дело и вовсе пошло прахом, потому что те, кто не желал носить полумесяцы, просто утверждали, что потеряли эмблему в сражении. Всё это означало, что Вашингтону Фалконеру не оставалось другого выбора, как признать поражение, поражение, которое было еще горше от его убеждения в том, что дирижировал всем этим конфликтом Натаниэль Старбак. Только Старбак мог выдумать религиозные возражения или изобрести фантастическую версию, что ношение эмблемы унизит солдат бригады до положения европейских крепостных.

Но даже воспоминания об этом унижении отступили, когда Вашингтон Фалконер скакал по летней дороге в сторону Гордонсвила. Он предвкушал удовольствие от хорошей ванны, чистой постели и обильного стола, и эти ожидания были в полной мере вознаграждены, когда он вошел в холл отеля "Рапидан Хаус" и с удивлением обнаружил там четырех старых друзей из Ричмонда, чей визит в город по счастливому стечению обстоятельств совпал с его собственным.

Двое из них были конгрессменами Конфедерации, а другие два, как и сам Фалконер, директорами железной дороги Ориндж-Александрия. Четверо друзей входили в комиссию, которая должна была сообщить Военному департаменту, как можно улучшить систему снабжения армии, но до сих пор ни один из них не рискнул выбраться дальше дома терпимости по соседству с отелем. К счастью, все четверо читали и восхищались статьей в "Ричмондском наблюдателе" с описанием того, как в последнем сражении бригада Фалконера захватила вражеское знамя, и теперь настояли, чтобы генерал со своим адъютантом присоединились к ним и поведали собственную версию этого триумфа.

Фалконер скромно рассказал эту историю, заявив, что не видел тот момент, когда пали вражеские знамена, хотя эта скромность имела под собой точный расчет — внушить слушателям прямо противоположное.

— Знаменосец был огромным немецким детиной, не так ли, Мокс? — обратился генерал за подтверждением к своему адъютанту.

— Так точно, сэр, — ответил Мокси, — и я чертовски рад, что с ним пришлось иметь дело вам, а не мне.

— Тот парень получил полдюжины пуль, — генерал прикоснулся к сделанной из слоновой кости ручке револьвера, — а он всё продолжал идти вперед. Некоторые из этих северян действительно храбрецы, но, конечно, ни один мерзавец не сравнится с нашими ребятами.

И тут генерал отдал должное солдатам-южанам, описав их как соль земли, неограненный алмаз, честных воинов, и каждый комплимент сопровождался тостом, так что скоро понадобилось заказать еще одну бутылку виски.

— Не сказать, чтобы виски был хорошим, — заявил один из конгрессменов, — но даже самый плохой виски лучше, чем вода.

— Как и нимфы по соседству, — вставил другой политик. — Гордонсвилские шлюхи не особо соблазнительны, но даже худшие из них лучше жены.

Все шестеро рассмеялись.

— Если у вас нет спешных дел, — предложил Фалконеру один из директоров железной дороги, — может, и сами желаете оседлать парочку леди?

— С удовольствием, — ответил Фалконер.

— За наш счет, — заявил второй директор, а потом из вежливости пригласил и капитана Мокси.

— Что касается меня, то сегодня вечером я предпочту мулаточку, — сказал самый толстый из конгрессменов, вливая в себя еще один стакан виски. — И лучше получить удовольствие сегодня, потому что завтра нам всем придется делать вид, что мы заняты. Нельзя позволить Бобби Ли считать, что мы прохлаждаемся.

— Ли? — спросил Фалконер, скрывая испуг. — Ли здесь?

— Завтра прибудет, — ответил железнодорожник. — Сегодня утром заказали поезд.

— Предполагается, что никто из нас не осведомлен о назначении поезда, — признался второй, зевая, — но это правда. Ли приезжает, чтобы принять на себя командование.

— Что скажете о Ли, Фалконер? — мимоходом спросил один из конгрессменов.

— Я его едва знаю, — ответил генерал, что было явной отговоркой, потому что семья Фалконеров была хорошо известна в виргинском светском обществе, как и семья Ли, и Вашингтон Фалконер был знаком с Робертом Ли почти всю жизнь, но всё равно не мог понять его теперешнего возвышения.

Ли начал войну, имея значительную репутацию, но ничего с этой хорошей позиции не достиг, хотя при этом, совершенно не прилагая усилий, чем Фалконер мог только восхищаться, Ли поднялся до командующего армией Северной Виргинии. Единственное объяснение, которое Фалконер мог дать этому феномену, заключалось в том, что лидеры Конфедерации были обмануты солидными манерами Ли и уверовали, что за спокойными и заслуживающими доверия глазами генерала скрывалось глубокомыслие, но Фалконер не мог в этом признаться даже двум из этих лидеров.

— Меня беспокоит, что он слишком осторожен, — вместо этого произнес Фалконер, — хотя, конечно, осторожность в настоящий момент может оказаться правильной тактикой.

— В смысле, позволить врагу подойти к нам поближе? — предположил толстый конгрессмен.

— В данный момент, да, — подтвердил Фалконер, — потому что мало смысла самим нарываться на неприятности. Пусть разобьются о наши бастионы, да? — он улыбнулся, уверенным тоном произнося эти слова, но в глубине души прибытие завтра в Гордонсвил генерала Ли его беспокоило, в этом случае город наверняка заполнят офицеры-конфедераты высокого ранга, которые будут коситься на Фалконера, узнав, что он покинул свою бригаду без разрешения, а неприязнь Каменной стены Джексона нужна была Фалконеру в последнюю очередь.

Джексон уже с подозрением относился к Фалконеру из-за того, что генерал запоздал с контратакой у Кедровой горы, хотя, к счастью, захват вражеского знамени значительно укрепил репутацию Фалконера, но даже в этом случае Джексон мог оказаться могущественным врагом, особенно учитывая, что "Ричмондский наблюдатель" в той же степени поддерживал Джексона, как и Фалконера. В общем, решил Фалконер, настал момент тактического отступления.

— Полагаю, эти новости означают, что нам следует вернуться в лагерь нынешним же вечером, Мокс, — сказал Фалконер, повернувшись к адъютанту. — Если сюда приезжает Ли, вне всякого сомнения, у него есть для нас приказы, к которым нужно быть готовыми.

Капитан Мокси скрыл свое удивление столь скорым отъездом и разочарование тем, что лишился удовольствий дома терпимости по соседству.

— Я распоряжусь подать лошадей, сэр, — ответил Мокси, и когда усталых животных оседлали, оба офицера, так и не приняв ванну, не говоря уже о более изысканном городском досуге, направились на запад, к надвигающимся сумеркам. В отеле один из конгрессменов отметил, что стране действительно повезло иметь на службе такого преданного и дисциплинированного человека, как Вашингтон Фалконер, и трое его коллег торжественно согласились с этим мнением, а потом встали с кресел и поспешили в соседний дом.

Настала уже полная темнота, когда Вашигтон Фалконер добрался до фермы, где располагался его штаб. Полковник Свинерд еще не спал, сидя при свечах под скрещенными знаменами Легиона Фалконера и пытаясь разобраться в беспорядочных счетах бригады. При виде Фалконера он встал, спрятав свое удивление внезапным возвращением генерала, и доложил о событиях дня. Двоих человек арестовали за пьянство в таверне Маккомба, и они ожидали наказания до утра.

— Я думал, что запретил ходить в таверну, — сказал Фалконер, вытягивая правую ногу, чтобы Мокси мог стянуть сапог.

— Именно так, сэр, — подтвердил Свинерд.

— Но невозможно удержать мерзавца от выпивки, вы это хотите сказать, Свинерд? — язвительно спросил Фалконер.

— Я собирался сказать, сэр, что у Маккомба работает пара шлюх, и многие рискуют ради них.

— У Маккомба есть женщины? — прорычал Фалконер. — Тогда нужно арестовать этих мерзких тварей! Будь они прокляты. Я не хочу, чтобы половина бригады подцепила сифилис, — он закурил сигару, вполуха слушая, как Свинерд продолжает доклад, но притворяясь, что весь внимание, Фалконер на самом деле думал о том, насколько же ему отвратительно новое проявление идиотизма Свинерда.

Старый пьяница Свинерд совершенно не попадался на глаза, он был досадной помехой, конечно же, но предсказуемой помехой, небольшой ценой за поддержку его кузена, издателя "Ричмондского вестника". Но новый Свинерд стал человеком, выставляющим свои моральные качества напоказ с усердием, которое Фалконер находил раздражающим.

Если раньше Свинерд понятия не имел о том, что творится в бригаде, теперь он был постоянно занят и так же постоянно докладывал Фалконеру о жалобах и вносил предложения. Сегодня это была проблема с партией капсюлей из ричмондского арсенала. По меньшей мере половина из них оказалась с дефектом.

— Тогда отправьте всю эту чертовщину обратно! — рявкнул Фалконер.

— Мне нужна ваша подпись, — заметил Свинерд.

— Разве вы не можете ее подделать?

— Могу, но предпочел бы не подделывать.

— Будь проклята ваша нерешительность, дайте тогда мне, — сказал Фалконер.

— И с прискорбием сообщаю, что появились еще трое дезертиров, сэр, — продолжил Свинерд, положив список дезертиров рядом с нуждающимся в подписи генерала документом. Руки Свинерда дрожали, не от беспокойства, а потому что трезвость еще не вполне успокоила его опустошенное алкоголем тело.

— Кто сбежал? — спросил Фалконер с опаской. Он ненавидел дезертиров, воспринимая это преступление как критику своей власти.

— Два человека Хаксалла, — доложил Свинерд, имея в виду арканзасский батальон, — и Хаксалл подозревает, что они направились домой, а третий — один из новичков из Ричмонда, который решил, что жена ему изменяет. Тот же самый, что сбежал пару недель назад.

— Так поймайте мерзавца опять и на сей раз пристрелите его, — велел Фалконер, прихлопнув раздражающую его мошку. — И как, чёрт возьми, им удалось сбежать? Разве часовые не расставлены?

— Все трое находились в составе рабочей партии, которая относила боеприпасы на позицию Старбака, сэр, — поведал Свинерд.

Фалконер вытащил левую ногу из рук Мокси и поднял глаза на бородатое и покрытое шрамами лицо Свинерда.

— Объяснитесь, — с угрозой сказал он.

Свинерд прекрасно знал, что упоминание имени Старбака поставит его в рискованное положение, но полковник обладал как мужеством военного, так и силой, проистекающей из вновь приобретенной веры, и потому уверенно рассказал про обнаружение брода, о котором никто не подозревал, и как Старбак предложил поставить переправу под охрану.

— Я дал ему три роты, сэр, и проинспектировал на закате. Он хорошо окопался, и с флангов его тоже не обойти.

— Чёрт побери! — воскликнул Фалконер, стукнув по столу рядом с креслом. — Какие я вам дал приказы? — он помедлил, но не в ожидании ответа. Вообще-то генерал не стал бы слушать никаких ответов, потому что все разочарования последних месяцев внезапно переполнили его и вырвались наружу.

Как вулкан, чья расплавленная лава слишком долго таилась под коркой холодного твердого камня, Фалконер взорвался, раскалившись от ярости, которая и не особо была связана с обсуждаемой проблемой. В самом деле, ведь если бы Свинерд просто рассказал Фалконеру, что на открытом фланге бригады был обнаружен неохраняемый брод, генерал, без сомнения, приказал бы двум или трем ротам застрельщиков наблюдать за переправой, но упоминание Старбака моментально привело Фалконера в бешенство.

В течение нескольких мгновений его ярость была так глубока, что Фалконер был не состоянии говорить, но потом слова хлынули из него, и в пятидесяти ярдах от фермы солдаты в страхе слушали, а те, что расположились чуть дальше, поспешили подойти поближе, чтобы услышать эту яростную речь. Свинерд, говорил Фалконер, просто никчемный слабак, который перестал сосать из своей чертовой бутылки, но тут же ухватился за титьку новой религии.

— Бога ради, придурок, встаньте уже на собственные ноги!

Это было несправедливо, потому что единственной причиной ярости Фалконера было то, что Свинерд осмелился взять на себя ответственность и переместить часть бригады без разрешения генерала, но в первые мгновения поток этого раскаленного добела гнева не имел четкой цели, а просто тек туда, куда позволяли обиды Фалконера, а потому генерал направил свою ярость на воспитание Свинерда, его внешность и работорговлю, которой занималась его семья. Затем Вашингтон Фалконер прошелся по перерождению полковника, насмехаясь над его набожностью и называя ее фальшивой, а новоприобретенную деловитость позёрством.

Это был впечатляющий взрыв. Вашингтон Фалконер уже чувствовал себя обманутым, потому что пришлось сократить пребывание в Гордонсвиле, но теперь этот поток злости подпитывала горечь из-за предательства сына, неприязнь к Старбаку и ослиное упрямство, с которым бригада отвергала все его простейшие приказы. Два десятилетия им пренебрегала жена и презирал ее чертов брат, школьный учитель, и теперь всё это вылилось в отвратительный поток проклятий, извергаемых Фалконером, который орал Свинерду оскорбления, и наконец, когда он вынужден был понизить голос с почти визга до просто громкого, чтобы перевести дыхание, то освободил Свинерда от должности.

— Можете считать, что находитесь под арестом! — закончил генерал.

В комнате воцарилась тишина. Мокси с белым от страха лицом прислонился к знаменам на стене, а от изумленных слушателей снаружи не последовало ни звука. Щека Свинерда задергалась от тика, он сжимал и разжимал покалеченную левую руку, но в конце концов заговорил самым спокойным тоном.

— Вынужден выразить свой протест, сэр, — начал он.

— Можете протестовать сколько угодно, чёрт вас подери, но толку от этого не будет! С меня довольно! Довольно! Вы либо пьяны, либо молитесь, либо валяетесь на спине, либо стоите на коленях, и в обеих позициях от вас не больше проку, чем от охромевшей суки. Вы под арестом, Свинерд, так что убирайтесь с глаз долой. Убирайтесь! — выкрикнул приказ Фалконер, не состоянии больше ни мгновения выносить присутствие этого человека. Потом он в одном сапоге заковылял на веранду.

— Майор Хинтон! — выкрикнул он в темноту, в уверенности, что вызов будет передан и быстро исполнен. — Майор Хинтон! Подойдите сюда!

Наконец-то генерал начал командовать.

Старбак поужинал в лагере, сидя у небольшого костра вместе с Томасом Траслоу и Коффмэном. Ночь была теплой и сырой, темнота сгущалась по мере того, как тучи всё выше поднимались над Голубым хребтом. Некоторое время деревья серебрила луна, а потом ее свет затуманили и накрыли саваном облака. Ужин состоял из куска кукурузного хлеба и жирной ветчины. Кукуруза была скверного помола, и Старбак сломал зуб о кусок попавшегося в хлебе кукурузного початка. Он выругался.

— Любимый хлеб дантистов, — сказал Траслоу, когда Старбак выплюнул кусок початка вместе с частью зуба, а потом сержант приоткрыл губы в отвратительной ухмылке, чтобы показать, сколько у него отсутствует зубов. — Половину сам вытащил, а остальные выдернул старина Макилванни. Он копал колодцы и подрабатывал дантистом.

Старбак зажмурился от боли, откусив во второй раз.

— Не знаю, зачем было Господу изобретать зубы, — сказал он.

— Не знаю, зачем было Господу изобретать янки, — добавил Траслоу.

— Потому что иначе тут были бы только индейцы и мексиканцы, отстреливающие христиан, — неожиданно заметил лейтенант Коффмэн.

— Я знаю, зачем Господь изобрел молодых лейтенантов, — заявил Траслоу. — Чтобы тренироваться на них в стрельбе, — он поднялся на ноги, потянулся и взял винтовку в готовности отправиться в пикет в окопах у реки. — Хоть бы дождь пошел, — сказал он.

Старбак повел новую смену часовых через лес, где в ночи мерцала белым река. Противоположный берег был совершенно черным, ничего нельзя было разглядеть, единственным освещением являлись крохотные белеющие и исчезающие искры костра. Там, на западе, где собирались тучи, темноту над горами разорвала вспышка молнии, и неожиданный голубоватый отблеск высветил силуэт полуразрушенного амбара, где залег пикет, охраняющий идущую вдоль реки проселочную дорогу. Сейчас им командовал сержант Мэллори, и он послал Эдварда Ханта назад, к Старбаку.

— Капитан! Капитан! — позвал Хант.

— В чем дело?

— Боб считает, что на дороге стоит какой-то сукин сын.

Старбак поднялся на ноги.

— Траслоу! Я спущусь к амбару.

Ответом на это заявление был неясный рев, а потом Старбак последовал за Хантом вдоль реки.

— Это всё та молния, — объяснил Хант.

— Ты видел человека?

— Человека и лошадь, — бодро заявил Хант. — Как свои пять пальцев.

Старбак был настроен скептически. За последний год он узнал, насколько обманчивой может быть ночь. Кусты, на которые днем-то и внимания не обратишь, ночью превращались в чудовищную угрозу. Стадо коров можно было принять за стремительную вражескую кавалерию, но с такой же легкостью целый батальон врагов можно было спутать с кукурузным полем. Ночь будила воображение, а воображение боялось врагов и тосковало по безопасности, заставляя темноту соответствовать своим желаниям. Теперь Старбак направился к месту размещения пикета за сломанной стеной амбара. Сержант Мэллори нервничал.

— Там кто-то есть, сэр, — сказал он. — Мы все его видели.

Старбак не видел ничего кроме темноты и слабого мерцания реки.

— Вы его окликнули? — спросил он.

— Нет, сэр, — ответил Мэллори.

Старбак положил винтовку на бруствер и поднес ладони ко рту.

— Кто идет? — крикнул он во все легкие.

Ответом была тишина, лишь дул слабый ветерок и журчала река.

— Мы что-то видели, сэр, — настаивал Мэллори.

— Правда видели, сэр, точно, — подтвердил один из солдат.

— Уверены, что это не старик-чернокожий? — уточнил Старбак.

— Там был человек и лошадь, сэр, — возразил Мэллори.

Старбак снова крикнул и снова не получил ответа.

— Может, они уже убрались отсюда к чертовой матери? — предположил капитан, и как раз когда он произносил эти слова, далекие горы снова прорезала извивающаяся молния, ее тонкая косая линия прочертила силуэт трех вершин, но ближе, гораздо ближе, всполох молнии высветил стоящую рядом с лошадью фигуру не далее как в пятидесяти шагах впереди, по крайней мере, так показалось Старбаку, у которого была лишь секунда, чтобы сфокусировать взгляд и привыкнуть к резкому контрасту белой вспышки и полной тьмы.

— Кто вы? — крикнул он, когда молния погасла, оставив лишь запечатленный на сетчатке образ, согласно которому у человека была сабля в ножнах и карабин.

Никто не ответил. Старбак взвел винтовку, с удовольствием почувствовав твердость взведенного курка, пощупал пальцем, чтобы убедиться, что капсюль на месте, и нацелил оружие чуть выше того места, где, по его мнению, стоял человек. И нажал на спусковой крючок.

По долине разнесся звук выстрела, отразившись эхом от леса на противоположном берегу, а потом затихнув, как раскат грома в далеких горах. Пламя от винтовки высветило несколько квадратных ярдов травы за амбаром, но не достигло одинокого, молчаливого и неподвижного человека, которого Старбак точно разглядел во время вспышки молнии.

— Стук копыт, сэр, — возбужденно произнес Мэллори. — Слышите?

И совершенно определенно, на фоне шума реки раздался стук копыт и звон сбруи.

— Приближается кавалерия! — Старбак криком предупредил сидящих в окопах позади. Он начал перезаряжать винтовку, а пикетчики Мэллори выставили свои винтовки через стену. — Дадим залп по мерзавцам, — приказал Старбак, а потом запнулся, потому что стук копыт шел не с запада, а из-за спины, из расположения бригады. Он обернулся и увидел среди деревьев над бродом движущиеся огоньки, и через несколько секунд понял, что это был фонарь, который нес всадник.

— Старбак! — окликнул тот капитана. Это был майор Хинтон. — Старбак!

— Отставить, — сказал Старбак солдатам. — Майор?

Из-за деревьев появился второй всадник.

— Старбак! — выкрикнул он, и в свете фонаря Старбак разглядел Вашингтона Фалконера. Затем появилась крысиная физиономия Мокси, а потом три всадника пустили лошадей в галоп по открытому пространству у развалин обиталища Безумного Сайласа.

— Старбак! — снова закричал Фалконер.

— Сэр? — Старбак повесил наполовину заряженную винтовку за плечо и пошел навстречу командиру бригады.

Лошадь Фалконера беспокоила далекая гроза, и она шарахнулась в сторону от прогрохотавшего в горах раската грома. Фалконер одернул животное хлыстом.

— Я отдал приказ, мистер Старбак, чтобы без моего разрешения не производилось никаких изменений в дислокации. Вы не подчинились этому приказу!

— Сэр! — запротестовал майор Хинтон, желающий отметить, что Старбак лишь подчинился указаниям Свинерда. Сам Хинтон весь день был занят в военном трибунале бригады, иначе сам бы согласился с приказом полковника Свинерда. — Капитан Старбак получил приказ, сэр, — начал Хинтон.

— Молчать! — прогремел Фалконер. — Это заговор, майор Хинтон, чтобы подорвать мой авторитет в бригаде. Нынче этому заговору будет положен конец. Майор Хинтон, немедленно отведите эти три роты обратно в расположение Легиона. Капитан Мокси, сопроводите капитана Старбака в штаб. Вы арестованы, мистер Старбак.

— Сэр, — начал было протестовать Старбак.

— Молчать! — рявкнул Фалконер. Его лошадь прижала уши и мотнула головой.

— Там на дороге всадник, — сделал еще одну попытку Старбак.

— Я сказал, молчать! — крикнул Фалконер. — Мне плевать, мистер Старбак, даже если бы на той дороге был сам архангел Гавриил. Вы ослушались моих приказов и теперь арестованы. Сдайте винтовку майору Хинтону и следуйте за капитаном Мокси.

Фалконер ждал, пока Старбак подчинится, но северянин упрямо сохранял неподвижность.

— Или вы намереваетесь и этого приказа ослушаться? — спросил Фалконер, подчеркнув свою угрозу, расстегивая кобуру револьвера. Траслоу и Коффмэн, чьи лица едва можно было различить в тусклом свете фонарей, наблюдали за ними с опушки леса.

Старбак внезапно почувствовал нехороший порыв ударить Фалконера, но потом Пол Хинтон наклонился с седла и забрал его винтовку.

— Всё в порядке, Нат, — пробормотал он успокаивающе.

— Отнюдь не всё в порядке! — вспыхнул Фалконер. Этот вечер, так плохо для него начавшись с поспешного бегства из Гордонсвила, превратился в триумф. — Дисциплина — это главная обязанность военного, майор, — продолжил Фалконер, — а наглость Старбака разлагает весь полк. Больше этого не будет, Боже мой, ни за что! Грядут перемены!

Восток озарила молния, прорезав ночь над горами, и в ее неожиданном свете блаженная радость на лице Фалконера стала очевидной. Он столкнулся со своими недругами и одолел обоих, и генерал чувствовал ликование солдата в первый раз с тех пор, как надел мундир своей страны.

А Старбак был под арестом.

Старбака поместили в палатку полковника Свинерда. Смущенный рядовой из первой роты стоял в карауле снаружи, а внутри Старбак обнаружил Свинерда, неуклюже сидящего на походной постели и прижимающего к груди то, что Нат принял за библию. На складном столике горела восковая свеча, отбрасывая тусклый свет болезненно-желтого цвета. Полковник сидел со склоненной головой, волосы спадали вдоль худого лица. Старбак сел на другой конец кровати и возвестил о своем присутствии ругательством.

— Заразная болезнь, — загадочно откликнулся Свинерд, больше никак не поприветствовав своего товарища по заключению, — вот кто я такой, Старбак. Я заразная болезнь. Инфекция. Чума. Нечистый. Иду не в ногу. Вы когда-нибудь ощущали, что идете не в ногу со всем человечеством? — задав этот вопрос, полковник поднял голову. Его глаза налились кровью. — Вот что я вам скажу, Старбак, мир станет без меня лучше.

Старбак, встревоженный его словами, более пристально вгляделся в предмет в руках полковника. Сначала он предположил, что это библия, но теперь опасался, что это револьвер, но вместо этого увидел открытую бутылку.

— О нет, — сказал Старбак, пораженный собственным разочарованием. — Вы напиваетесь?

Свинерд не отвечал. Он просто уставился на бутылку, поворачивая ее в руках, словно никогда раньше ничего подобного не видел.

— Что вам сказал Фалконер? — спросил он наконец.

— Немного, — ответил Старбак, — используя бесстрастный тон, чтобы показать свое неповиновение. — Сказал, что я ослушался приказа.

— Вы выполняли мои приказы, но Фалконеру всё равно. Он вас ненавидит. Он и меня ненавидит, но вас больше. Считает, что вы забрали его сына, — полковник продолжал рассматривать бутылку, а потом устало покачал головой. — Я не пью. Сделал глоток и выплюнул. Но собирался ее выпить. А потом пришли вы.

Он поднес бутылку к свече, с которой капал воск, и слабый свет отразился в зеленом стекле и янтарной жидкости.

— Ее дал мне Фалконер. Сказал, что я это заслужил. По его словам, это лучший в Америке виски, из округа Бурбон в Кентукки. Сегодня никакой дряни, ничего вызывающего похмелье или дурь в голове, ничего раскалывающего мозги или даже специального с красной этикеткой, в общем, никакого самогона, — упоминание о дрянном виски явно всколыхнуло какие-то воспоминания, и полковник сомкнул веки, словно от приступа боли. — Нет, сэр, — продолжал он печально, — только лучший виски из округа Бурбон для Гриффина Свинерда. Чистый, как слеза, видите? — он снова поднес бутылку к свече. — Разве это не прекрасно?

— Вам это не нужно, полковник, — мягко произнес Старбак.

— Нет, нужно, Старбак. Мне нужен либо Господь, либо виски, и должен вам признаться, виски гораздо удобнее Господа. Доступнее Господа и предсказуемее. Виски, Старбак, не предъявляет к вам требований, как Господь, но спасение, которое он предлагает, столь же надежно, как и от Господа, даже если и не такое долгое, как Божье спасение, но всё равно это истинное и испытанное средство от жизненных невзгод. Виски — это утешение, Старбак, и самая действенная помощь в моменты неприятностей, в особенности когда происходит из округа Бурбон в штате Кентукки, — он медленно взболтнул бутылку, неотрывно глядя на ее содержимое. — Вы собираетесь читать мне проповедь, Старбак?

— Нет, сэр, мне проповедовали всю мою проклятую жизнь, и это не принесло ни мне, ни проповеднику ни черта хорошего.

Свинерд поднял бутылку к носу и понюхал. Вдыхая запах алкоголя, он закрыл глаза, а потом поднес горлышко бутылки к губам. На секунду Старбак решил, что полковник собирается влить виски в глотку, но потом Свинерд снова опустил бутылку.

— Думаю, проповеди не принесли вам ничего хорошего, Старбак, потому что вы сын священника. Возможно, они скорее вам навредили, чем помогли. Если все дни напролет человеку твердят, чтоб держался подальше от женщин и выпивки, то чего ж ему еще искать, когда он сорвется с поводка?

— Вы потому их ищете? — спросил Старбак.

Полковник покачал головой.

— Мой отец не был священником. Он ходил в церковь, конечно же, но священником не был. Он был работорговцем, Старбак. Так было написано на фасаде нашего дома. Алыми буквами в три фута высоты: "Джос Свинерд, работорговец". Полковник вздрогнул при этих воспоминаниях. — Приличные люди к нам не подходили, Старбак, только не к работорговцу. Они присылали своих надсмотрщиков и управляющих, чтобы купить человеческую плоть.

Моего отца не особо это беспокоило, он считал себя столь же респектабельным, как и любого в округе Чарльз-Сити. В его защиту должен сказать, что дом содержался вполне респектабельно. Никто из нас не смел ему перечить. Понимаете, он имел привычку прибегать к порке. Он порол своих рабов, женщин и детей, — Свинерд замолчал, уставившись на бутылку. Часовой снаружи переминался с ноги на ногу, а на кухне в фермерском доме клацнули кастрюли, которые слуги на кухне надраивали после позднего ужина Вашингтона Фалконера. Свинерд печально покачал головой. — Я плохо обращался со своими рабами.

— Да, — согласился Старбак.

— Но он никогда не бил собак, — Свинерд снова перешел к своему отцу. — Ни разу за все годы, — он горько улыбнулся и поднял бутылку к носу, чтобы снова ее понюхать. — И правда неплохой виски, судя по запаху, — сказал он. — вы когда-нибудь пробовали шотландский виски?

— Пару раз.

— Я тоже, — на несколько мгновений Свинерд замолчал. — Полагаю, я пил всё, что только можно влить в глотку, но когда-то я знавал человека, который называл себя знатоком виски. Настоящим знатоком, — Свинерд словно бы пробовал это слово на вкус, — и этот знаток сказал мне, что нет такого на всём белом свете, чего бы он не знал про виски. И знаете, какой виски он считал лучшим?

— Самогон? — предположил Старбак.

Свинерд засмеялся.

— Самогон! Что ж, он тоже действует, вот что я скажу про самогон. Как мул, дающий пинка в голову, но это не самая лучшая выпивка в мире, если, конечно, вы хотите, чтобы этот пинок мула на вкус был лучше скипидара. Нет, этот человек считал, что испробовал все сорта виски, которые эта юдоль скорби может нам предложить, и лучший, самый лучший, самый прекрасный виски, Старбак, происходил из Ирландии. Ну разве это не странно?

— Может, он был пьян, когда его пробовал? — предположил Старбак

Свинерд секунду поразмыслил над этим, а потом покачал головой:

— Нет, думаю, он знал, что говорит. Он был богатым человеком, а дураки не становятся богачами. Могут случайно разбогатеть, но долго не продержатся, а этот человек оставался богатым. Да и пил-то он немного. Ему просто нравился вкус, видите ли. Он любил виски и прилично платил за ирландский, но что он любил больше всего, так это шампанское вдовы Клико! — он приподнял бутылку в честь шампанского мадам Клико. — Вы когда-нибудь пили Вдову Клико?

— Да.

— Повезло же вам. Так печально умереть, не попробовав этого шампанского. Но еще печальнее умереть без спасения, а? — спросил Свинерд, но, похоже, смутился, задав этот вопрос. Он уставился на бутылку и снова, казалось, приготовился отхлебнуть из нее, но вдруг, в самый последний момент, сдержался. — Было время, Старбак, когда я мог себе позволить пить Вдову Клико утром, днем и вечером. Мог свою лошадь им поить! Мог ее в нем искупать! Я был богат.

Старбак улыбнулся, но промолчал.

— Вы мне не верите, да? Но было время, Старбак, когда я мог купить и Фалконера.

— Правда?

— Правда, — ответил Свинерд, слегка передразнивая акцент Старбака, когда повторил это слово. — Я не всегда был солдатом. Я окончил Вест-Пойнт в двадцать девятом и был сорок шестым в выпуске по успеваемости. Хотите узнать, сколько всего студентов было в двадцать девятом году?

— Сорок шесть?

Свинерд направил на Старбака пальцы, сложенные в виде пистолета, и изобразил звук выстрела в качестве подтверждения.

— Сорок шестым из сорока шести. Я не был выдающимся учеником. Вообще-то, двадцать лет спустя я по-прежнему был капитаном и знал, что не продвинусь выше, и никогда не собирался убивать ради своей страны кого-либо более опасного, чем команч или мексиканцев. Я всегда полагал, что могу стать хорошим военным, но виски позаботился о том, чтобы не стал. А потом однажды ночью в пятидесятом я напился и подал в отставку, и это стало концом моей карьеры.

— И что вы сделали потом?

— Я сделал то, что мечтал сделать каждый солдат, находящийся в здравом уме. Отправился к реке Фетер. Вы слышали о реке Фетер?

— Нет.

— Это в Калифорнии, — объяснил Свинерд. — Золотые прииски. Река Фетер, Гудиирс-Бар и ручей Трех змей. Вот где я разбогател. Я нашел самородок размером с собаку. Золотой, — сказал полковник, уставившись в глубину бутылки, — самородок из настоящего, мягкого как масло, чистого как любовь и огромного как енот золота. Всего за один день, Старбак, я заработал тридцать тысяч баксов, Старбак, даже не успев позавтракать. Это до того, как изобрели золотодобываюшие машины.

Теперь, Старбак, золото извлекают из гравия с помощью струи воды. Вода бьет из шланга так сильно, что могла бы полк янки прибить, правда, целый полк понадобился бы и для того, чтобы соорудить все эти дамбы и желобы, и даже янки не настолько тупы, чтобы стоять по стойке смирно, пока вы будете их строить. Но мне повезло. Я прибыл туда рано, когда всё, что нужно было сделать, это взобраться повыше и откатить камни в сторону, — он замолчал.

— И вы всё потеряли?

Свинерд кивнул.

— До последнего цента. Всё ушло в желудок или на дно бочонка. Покер. Женщины. Виски. Глупость. И эти пальцы я тоже потерял, — он вытянул левую руку с тремя недостающими пальцами.

— Я думал, их отрезала сабля мексиканца, — сказал Старбак.

— Так я об этом рассказываю, — ответил Свинерд, — или рассказывал до того, как обрел Господа нашего Иисуса Христа, но это неправда. Правда в том, Старбак, что я подорвался, когда мы с немецким минёром использовали черный порох над ручьем Шерт-тейл. Отто, так его звали, и он был безумен, как змея. Он считал, что в верховьях ручья Шерт-тейл полно самородков, и нам понадобилась неделя, чтобы отнести туда оборудование, а потом мы всё подорвали, и там не оказалось ничего, кроме грязи и кварца. Только Отто взорвал заряд слишком рано, понимаете, решив отправить меня в ад и заграбастать всё золото себе.

— И что случилось с Отто? — тихо спросил Старбак.

Свинерд быстро моргнул. Его руки сжали бутылку с виски так сильно, что Старбак начал опасаться, что стекло треснет.

— На моей совести много грехов, — признался Свинерд после паузы, — очень много. Я убил Отто. Он умирал долго, и всё это время я над ним насмехался. Прости меня, Господи.

Старбак подождал несколько секунд, отчаянно молясь, чтобы полковник не приложился к бутылке.

— А когда началась война? — спросил он наконец.

— Я вернулся на восток. Считал, что могу начать всё сначала. Каким-то образом убедил себя, что смогу обойтись без виски и смогу снова стать настоящим военным. Я хотел спасти себя, понимаете? Новая страна, новая армия, новое начало. Но я ошибался.

— Нет, — возразил Старбак, — не ошибались. Вы не пили уже много дней.

Свинерд не ответил, а просто вглядывался в золотистые глубины дорогого виски из Кентукки.

— Вы же не хотите его, полковник, — сказал Старбак.

— Но я хочу, Старбак, — и в этом заключается тяжкая истина. Я до боли хочу выпить.

— Поставьте бутылку, — велел Старбак.

Свинерд его проигнорировал.

— Я никогда не думал, что смогу бросить пить, никогда, и когда Господь помог мне это сделать и я решил, что дела снова идут на поправку, Фалконер сотворил всё это с нами. Что мне было делать? Оставить брод неохраняемым?

— Полковник, — сказал Старбак, потянувшись к бутылке.

— Вы поступили правильно. Вы это знаете. И вы ведь знаете, зачем Фалконер дал вам сегодня эту бутылку?

Свинерд не отдавал виски, отодвинув бутылку туда, где Старбак не мог бы до нее дотянуться.

— Он дал ее мне, — сказал полковник, — потому что хотел меня унизить. Вот почему.

— Нет, — возразил Старбак. — Он сделал это, потому что хочет, чтобы вы были не в состоянии выступить на военном трибунале. Он хочет, чтобы вы напились, полковник, потому что этот сукин сын знает, что он не прав, но он также знает, что никакой суд не оправдает едва стоящего на ногах пропойцу. Но если вы останетесь трезвым, полковник, он пойдет на попятный, и не будет никакого трибунала.

Свинерд поразмыслил над словами Старбака, а потом покачал головой.

— Но ведь я нарушил приказ. Дело, конечно, не в этом, потому что Фалконеру в любом случае плевать на брод Мертвой Мэри. Он просто хочет от меня избавиться. Разве вы не понимаете? Дело не в том, что я сделал или чего не сделал, всё потому что я нажил себе врага. И вы тоже. Богач с нами поквитался, Старбак, и мы ничего с этим поделать не можем.

— Можем, чёрт возьми! — настаивал Старбак. — Фалконер не командует этой чёртовой армией, ей командует Джексон, и если Джексон скажет, что вы правы, а Фалконер ошибался, то не будет иметь значения, хоть бы мы не подчинились и приказам самого Джорджа Вашингтона. Даже все деньги Фалконера этого не изменят, но скажу вам одну вещь: если вы предстанете перед лицом Старины Безумного Джека с похмелья или будете дышать на него виски, вас выкинут из армии быстрее, чем вы плюнуть сможете, — Старбак замолчал и протянул руку. — А теперь, чёрт возьми, полковник, отдайте мне виски.

Свинерд нахмурился.

— Почему Джексона должно заботить, что с нами произошло?

— Потому что мы заставим его. Мы скажем ему правду. Так что отдайте бутылку.

Он по-прежнему протягивал руку.

— Давайте же! У меня в горле пересохло!

Свинерд протянул бутылку, но вместо того, чтобы отдать ее Старбаку, перевернул вверх дном, так что жидкость с бульканьем полилась на сосновый пол палатки и заструилась по щелям в землю. Когда бутылка опустела, Свинерд выпустил ее из рук.

— Нам предстоит битва, Старбак, так что давайте будем трезвыми.

— Сукин сын, — сказал Старбак. Наполнивший палатку запах виски был таким соблазнительным. — Я хотел выпить.

— А завтра будете трезвым, — ответил Свинерд. Где-то вдали прогремел гром. Часовой чихнул, а полковник закрыл глаза в молитве. Он выстоял перед искушением и поборол отчаяние. И теперь, как солдат, которым, как он знал, он должен быть, приготовился сражаться.

Безумный Сайлас начал оттаскивать поваленные деревья от дороги, что вела через лес на север. Это была тяжелая работа, особенно учитывая, что в мешке, привязанном к шее, он нес череп своей дорогой Мэри и не хотел слишком сильно его ударять, чтобы ей не навредить. Он разговаривал с ней во время работы, рассказывал, что расчищает дорогу, потому что об этом попросили люди в синих мундирах, а люди в синих мундирах обещали, что всем чернокожим заживется лучше, когда синие побьют серых, и даже несмотря на то, что люди в сером вежливо с ним обращались и даже дали Безумному Сайласу несколько сигар, он по-прежнему верил всадникам в синем, потому что одним из людей в синем был молодой мастер Харлан Кемп, сын старого мастера Кемпа, который дал Сайласу свободу.

К первым лучам зари Сайлас расчистил всю проселочную дорогу. Потом, очень осторожно, он прокрался к берегу реки и к своему удивлению увидел, что все солдаты в сером ушли. Их костры остыли, превратившись в пепел, а окопы были пусты. Он сжал обугленный череп в руках и гадал, что означает отсутствие солдат, но не мог ничего понять. Но их отсутствие снова вернуло ему чувство безопасности, и потому он положил свою Мэри обратно в дыру в развалинах камина, где она теперь обитала. Потом, обрадовавшись, что снова дома вместе с ней, он пошел вниз к реке мимо руин амбара, к дереву и кусту, которые ночью выглядели такими похожими на человека с лошадью. Здесь у него стоял силок для ловли спускающихся к реке кроликов.

Потом, раздвинув листву кустарника, он услышал топот копыт. Он перекатился вниз по берегу в густую траву и залег там неподвижно. Солнце еще не встало, и свет был тусклым и серым, а вода на реке не блестела, но Сайлас отчетливо видел противоположный берег и через некоторое время заметил, что там появились люди. Белые люди в синих мундирах. Их было трое, все шли пешком и несли длинные винтовки, сабли и револьверы. Они долгое время всматривались в другой берег, а потом один побежал через брод, разбрызгивая воду высокими сапогами и яркими шпорами. Сайлас потерял его из вида, но через пару минут тот человек выкрикнул с другого берега:

— Ублюдки здесь были, это точно, майор, но они ушли.

Потом у брода появилась целая колонна всадников в синих мундирах. Их шпоры, ножны и сбруя позвякивали, когда они гнали лошадей через реку. Те трое, что разведывали брод, схватили своих лошадей за поводья и запрыгнули в седло. Сайлас наблюдал за ними, пока они не скрылись из вида, а потом слушал, как затихает далеко на юге стук их копыт, он продолжал прислушиваться, пока не осталось больше никаких звуков кроме шума реки и пения птиц.

Тогда, зажав в руке мертвого кролика, он вернулся, чтобы поведать Мэри о волнующих событиях у брода этим утром, а в это время далеко к югу никем не замеченные и не ожидаемые янки спешились и ждали.

Глава седьмая

Весеннее наступление янки, может, и провалилось, и Потомакская армия Макклелана увязла на топких берегах реки Джеймс под Ричмондом, но Виргинская армия Джона Поупа собиралась с силами в северных округах Виргинии. Всё больше вагонов с припасами пересекали мосты через Потомак, и всё это складывалось в высокие штабеля в пакгаузах Манассаса, а в это время по покрытыми рябью от приливов и залитым солнцем водам виргинских рек корабль за кораблем нес ветеранов Макклелана на север, из реки Джеймс в реку Акия-Крик, впадающую в Потомак. Две армии северян объединялись, и хотя этот процесс был чрезвычайно медленным, как только Виргинская и Потомакская армия соединятся, они превзойдут по численности силы мятежной армии Северной Виргинии под командованием Роберта Ли.

— Значит, мы должны ударить первыми, — пробормотал Ли так тихо, что никто кроме него этого не расслышал. На рассвете генерал смотрел на север, стоя на наблюдательном посту на находящейся на южном берегу реки Рапидан горе Кларк и пытаясь разгадать замыслы врага. Собственные ветераны Ли, которые сначала остановили, а потом отогнали Макклелана от Ричмонда, теперь шли на север, чтобы отразить угрожающую атаку Поупа. Каменная стена Джексон сдерживал воинственного Поупа большую часть месяца, но теперь армия мятежников снова объединилась под командованием Роберта Ли, а значит, пришло время нанести Поупу окончательное поражение.

Для этой цели Ли приехал на гору Кларк. Его окружили сидящие верхом адъютанты, но сам Ли спешился и использовал спину своей тихой серой лошади по кличке Путешественник, чтобы разместить подзорную трубу. Утренний свет был мягким и сияющим. Местность к западу обволакивал дождь с туманом, но на севере было сухо, и Ли мог разглядеть на холмах людей, маленькие поля, белые фермы, широкие темные леса и, куда бы ни упал взгляд, янки.

Вражеские фургоны с белыми крышами заполняли луга, их орудия разместились на каждой дороге и проселке, поля были усеяны палатками, а надо всем этим тонкой полоской тумана стелился дым от костров полевых кухонь, создавая серо-голубую дымку. Еще дней десять, самое большее пара недель, и эта армия удвоится в размере, и Ли знал, что в этом случае останется мало шансов выбить ее из родной Виргинии.

Но сейчас, пока люди Макклелана направлялись на север на своих реквизированных речных пароходах и блестящих трансатлантических пакетботах, еще был шанс на победу. Шансы росли, потому что Джон Поуп сам загнал себя в ловушку. Он привел основную часть армии ближе к реке Рапидан, чтобы быть готовым ударить на юг, но за новыми позициями Поупа находился широкий приток реки Рапидан, Раппаханнок, и если бы Ли удалось обогнуть правый фланг Поупа, оставался шанс отогнать армию Севера в сторону слияния рек, где Поуп оказался бы зажат между ордами вопящих мятежников и глубоким и быстрым местом слияния двух рек. Но чтобы совершить этот маневр, Ли нужна была кавалерия, чтобы отвлечь врага от этого броска, кавалерия, чтобы увести его в другом направлении и снова кавалерия, чтобы врезаться в тыл противника и захватить мосты через Раппаханнок и отрезать янки пути к отступлению от этой ограниченного рекой места резни.

— Генерал Стюарт приносит свои глубочайшие извинения, сэр, но лошади еще не готовы, — сказал адъютант Ли на заре на горе Кларк.

Ли резко кивнул, чтобы показать, что услышал это мрачное сообщение, но больше не выказал никакой реакции. Вместо этого он долго всматривался в расположение противника. Ли не был мстительным человеком, вообще-то, он долго учился сдерживать эмоции, чтобы помешать страстям затмить здравый смысл, но в последние несколько недель испытывал глубокое желание унизить генерал-майора Джона Поупа.

Генерал северян приехал в Виргинию и приказал своим людям обеспечивать себя самим и сжигать дома семей, сохранивших верность Виргинии, и Ли презирал подобное варварство. Не просто презирал — ненавидел. Воевать с гражданским населением — это тактика дикарей и язычников, а не профессиональных военных, но если Джон Поуп решил сражаться против женщин и детей, Роберт Ли будет сражаться против Джона Поупа и с позволения Господа разрушит карьеру своего врага. Но пружина, с помощью которой можно было захлопнуть мышеловку, еще была не вполне готова, и Ли сопротивлялся искушению захлопнуть ловушку без помощи кавалерии.

— Когда же кавалерия будет готова? — спросил Ли адъютанта, сложив подзорную трубу.

— Через день, сэр.

Основная часть кавалерии мятежников только что прибыла на север со своих позиций у Ричмонда, где защищала его от армии Макклелана, и лошади устали после долгого пути по иссохшим и затвердевшим дорогам.

— К завтрашнему рассвету? — уточнил Ли.

Адъютант кивнул.

— Генерал Стюарт определенно так считает, сэр.

Ли не показал явного разочарования из-за вынужденной задержки, а просто посмотрел на длинные полосы дыма, скрывавшие дальние леса и поля. Он ощутил порыв сожаления, что не сможет атаковать этим утром, но знал, что перемещение громоздких орудий и длинных шеренг пехоты за Рапидан займет добрую половину дня, а кавалерии Джеба Стюарта придется заманивать и дурить янки, пока эти солдаты и пушки не окажутся на позициях. Так что ему придется прождать весь день и надеяться, что Джон Поуп не очнется, сообразив об опасности.

— Атакуем завтра, — сказал Ли, взобравшись на спину Путешественника.

И помолившись, чтобы янки продолжали спать.

Майор Гэллоуэй прибыл в густую лесополосу в двух милях к югу от Рапидан, где его ждал Адам со своими людьми, сразу после рассвета в сопровождении капрала Харлана Кемпа. Отряд Гэллоуэя сопровождал также капитан Билли Блайз со своими людьми, который вернулся из своей разочаровывающей разведывательной вылазки.

Блайз заявил, что враг занял все перевалы через Голубой хребет, тем самым помешав ему переправиться в долину Шенандоа, но собственный налет Гэллоуэя за реку Рапидан убедил его, что мятежники не угрожают армии Поупа со стороны долины Шенандоа. Их подразделения встали лагерем по всему южному берегу реки, и именно там, в самом сердце Виргинии, существовала угроза, и именно там, благодаря своевременному сообщению Адама, Гэллоуэй мог и нанести врагу удар, и создать своему только что сформированному кавалерийскому полку репутацию лихих и на всё способных солдат.

Именно поэтому шестьдесят восемь всадников Гэллоуэя теперь прятались в подлеске всего в трех милях от западного фланга армии Ли. Шестьдесят восемь человек против целой армии — весьма неравная ставка, даже для такого оптимиста, как Гэллоуэй, но на его стороне были и эффект неожиданности, и погода.

Погода переменилась в то же утро, всего через час после рассвета с гор налетела буря и гремела над западными лагерями мятежников. Дороги немедленно превратились в красную грязь. Дождь скатывался с крыш, выливался в канавы, затапливал овраги и рвы и тек дальше, по бороздам лежащих в низине полей.

Над головами гремел гром и иногда где-то далеко за серебром дождя мелькали вспышки молнии.

— Превосходно, — сказал Гэллоуэй, стоя на опушке и наблюдая, как дождь кусает и хлещет пустынные поля. — Просто превосходно. Нет ничего лучше хорошего ливня, чтобы заставить часового пригнуть голову, — он согнулся под плащом, чтобы закурить сигару, а потом, поскольку лошади нужно было отдохнуть, попросил взаймы у Адама одну из его новых кобыл. — Давайте-ка взглянем на мятежников вашего отца, — сказал он Адаму.

Гэллоуэй оставил Блайза за старшего над укрывшимися в лесу всадниками и поехал с Адамом на восток. Тот был обеспокоен тем, что майор лично отправился на разведку, но Гэллоуэй отмел риск попасть в плен.

— Если сегодня вечером что-то пойдет не так, то я не хочу думать, что это случилось потому, что я чего-то не сделал, — объяснил майор, а потом несколько мгновений скакал молча, после чего бросил на Адама проницательный взгляд. — Что произошло между вами и Блайзом?

Адам, которого вопрос застал врасплох, промямлил нескладный ответ о несовместимости характеров, но майор Гэллоуэй был не в том настроении, чтобы принимать отговорки.

— Вы обвинили его в попытке изнасилования?

Адам гадал, откуда Гэллоуэю это известно, и решил, что наверняка на Блайза нажаловались либо сержант Хакстейбл, либо капрал Кемп.

— Я ни в чем Блайза не обвинял, — сказал Адам. — Просто остановил его от неподобающего поведения с женщиной, если вы это имеете в виду.

Гэллоуэй затянулся тем, что осталось от его вымокшей под дождем сигары. Он пригнулся под низко нависающей веткой и придержал лошадь, чтобы осмотреть залитую дождем местность впереди.

— Билли заявил, что женщина сама себя предложила из-за нужды в северных долларах, — сказал майор, когда удостоверился, что в дальнем лесу их не поджидают заставы мятежников, — и потому что хотела спасти свой дом. Сержант Келли сказал мне то же самое.

— Они лгут! — негодующе произнес Адам.

Гэллоуэй пожал плечами.

— Билли — неплохой малый, Адам. Не скажу, что он самый честный в мире, в смысле, он уж точно не Джордж Вашингтон, но у нас военный отряд, а не собрание священников.

— Это оправдывает насилие?

— Чёрт, это ваша версия, Адам, а не его, — устало заявил Гэллоуэй, — а что касается историй, то вам следует знать, что Билли и про вас кое-что рассказывает.

Майор ехал впереди Адама по залитой водой тропе вдоль леса. Дождь в конце концов потушил его сигару, и он бросил ее в лужу.

— Блайз уверяет, что вы симпатизируете Югу, серый волк в синих одеждах. Вообще-то он утверждает, что вы шпион, — Гэллоуэй поднял руку. — Не нужно протестов, Адам. Я ни слову из этого не верю, но чего вы еще от него ожидали, обвинив в изнасиловании?

— Может, что он скажет правду, — негодующе воскликнул Адам.

— Правду! — расхохотался Гэллоуэй в ответ на подобное предположение. — Во время войны, Адам, правда будет такой, какой решит победитель, и лучший для вас способ доказать, что Блайз — лжец, это проломить сегодня ночью несколько голов мятежникам.

— Майор, — твердо заявил Адам, — все мои люди видели ту женщину. Она не сама разорвала на себе платье, это сделал Блайз и…

— Адам, Адам! — с умоляющей ноткой в голосе прервал его Гэллоуэй. Майор был порядочным и честным человеком, имеющим собственное представление о том, как его особое кавалерийское подразделение поможет покончить с этой войной, а теперь этой мечте угрожали мстительные распри в рядах полка. К тому же Гэллоуэй не желал верить в обвинения Адама, потому что ему нравился Блайз. Тот мог его рассмешить и внести оживление в скучные вечера, и по этой причине, а также стремясь избежать конфронтации, Гэллоуэй попытался найти смягчающие обстоятельства.

— Кто может утверждать, что женщина не напала на Блайза, когда он собирался сжечь амбар? Мы не знаем, что там произошло, но я знаю точно, что нам предстоит сражение, а еще мы должны выиграть войну, так что лучше будем сражаться с врагом, чем друг с другом. А теперь доверьтесь мне. Я буду приглядывать за Билли, это я обещаю, но хочу, чтобы вы предоставили это мне. Его поведение не входит в вашу ответственность, Адам, только в мою. Согласны?

Адам едва ли мог не согласиться с таким разумным и энергичным обещанием и потому кивнул.

— Да, сэр.

— Молодец, — похвалил его Гэллоуэй, а потом замедлил шаг лошади, когда всадники добрались до небольшой возвышенности. Синие мундиры скрывались под черными непромокаемыми плащами, свисавшими до сапог, но они знали, что эта маскировка не особо пригодится, если они нарвутся на патруль мятежников.

Однако, похоже, погода смыла всю наблюдательность мятежников, потому что Гэллоуэй с Адамом смогли рассмотреть позиции бригады Фалконера, и ни один пикет или часовой не заметил их присутствия. Они нанесли на карты расположение лагеря Легиона, состоящего из шалашей, среди которых торчали пирамидки сложенного оружия, а между ними вился дымок от нескольких костров, еще боровшихся с ветром и дождем, а потом отметили стоящий среди палаток крепкий фермерский дом, который, как было известно Адаму, являлся штабом бригады Фалконера.

Время от времени какой-нибудь солдат пробегал от одного укрытия к другому или уныло ковылял из фермерского дома, но за исключением этого лагерь выглядел покинутым. Дальше на юг лежал луг, где находились фургоны с припасами и стояли с поникшими головами привязанные лошади. Адам показал Гэллоуэю покрашенные в белый цвет телеги с боеприпасами, а потом навел бинокль на незнакомые повозки и увидел, что они принадлежат артиллерийской батарее, размещающейся неподалеку от бригады его отца.

— Сколько, вы считаете, выставлено часовых у фургонов? — спросил Гэллоуэй, всматриваясь через свой бинокль.

— Обычно дюжина, — ответил Адам, но я вижу только одного.

— Там должны быть и другие.

— Укрылись в фургонах? — предположил Адам.

— Думаю, что так, значит, мерзавцы заметят наше приближение, — похоже, перспектива драки вызывала у Гэллоуэя восторг. Он знал, что не может нанести армии Джексона серьезный удар, на самом деле сегодняшней ночной атаке предстояло стать ничтожным булавочным уколом, но Гэллоуэй и не пытался причинить серьезный урон. Он просто надеялся нанести Югу такое же оскорбление, как и Джеб Стюарт Северу, когда прошелся с кавалерийским набегом по армии Макклелана. В том рейде погибло несколько человек, но он сделал Север посмешищем в глазах всего света. Гэллоуэй надеялся добыть доказательство, что кавалеристы-северяне могут совершать столь же дерзкие и эффективные налеты, как и южане.

Адам вел другое сражение — с собственной совестью. Он подчинился своей суровой совести, когда покинул Юг, чтобы драться за Север, но логика этого выбора означала не только борьбу против своих земляков, но и против собственного отца, и весь его жизненный опыт любви и сыновнего послушания восставал против неизбежности этой логики.

Но он всё равно спрашивал себя, следуя за Гэллоуэем на юг по лесным тропам, чего еще он ожидал, когда пересек линию фронта и присягнул Соединенным Штатам? Адам много месяцев страдал из-за морального выбора, который ставит война, и в финале этих беспокойств и сомнений его охватила уверенность, которая слабела лишь из-за чувства сыновнего долга. Но этой ночью под дождливым небом Адам выкинет этот сыновний долг из своей жизни и тем освободит себя для служения более высокому долгу — ради объединения страны.

Гэллоуэй остановился, спешился и снова всмотрелся на юг через бинокль. Адам присоединился к нему и заметил, что майор наблюдает за полудюжиной хижин, деревянной церковью и ветхим двухэтажным домом, стоящими у перекрестка.

— Таверна Маккомба, — прочитал Гэллоуэй вывеску, написанную смолой на стене дома. — "Хорошая выпивка, чистые пастели и куча еды". Но плохая грамотность. Видите там каких-нибудь солдат?

— Никаких.

— Полагаю, это под запретом, — сказал Гэллоуэй. Он протер линзы бинокля, еще пару секунд рассматривал таверну, а потом вернулся к привязанной лошади и вскочил в седло. — Поехали.

После полудня ветер стих, а дождь превратился в надоедливую и унылую морось. Люди Гэллоуэя сидели или лежали под теми жалкими укрытиями, которые смогли отыскать, а их лошади неподвижно стояли среди деревьев. Караульные наблюдали с опушки леса, но не замечали никакого движения. Ближе к вечеру, в мрачном свинцовом свете, Гэллоуэй дал последние указания, описав, что солдаты обнаружат во время атаки, и подчеркнув, что их главная цель — это обоз.

— Мятежникам вечно не хватает боеприпасов и винтовок, — объяснил он, — так что сожгите всё, что найдете.

Гэллоуэй разделил своих солдат на три отряда. Отряд Адама должен был служить буфером между налетчиками и основными силами бригады Фалконера, а отряд Гэллоуэя, усиленный половиной людей Блайза, атакует обоз. Билли Блайз будет ждать вместе с оставшейся половиной своего отряда у таверны Маккомба в качестве арьергарда, который прикроет отступление.

— Всё должно произойти стремительно, — предупредил Гэллоуэй, — пока мерзавцы не опомнятся.

Он сыграл на своем горне сигнал к отступлению.

— Когда услышите этот звук, ребята, убирайтесь оттуда к чёртовой матери. Прямо по дороге, к перекрестку, где нас будет ждать капитан Блайз.

— Со стаканчиком виски южан для каждого из вас, мерзавцы, — добавил Блайз, и нервничающие солдаты засмеялись

Гэллоуэй открыл крышку часов.

— Отправляемся через два часа, ребята, так что потерпите.

Начало смеркаться. Одежда всадников стала липкой от жирного пота и влаги. Гэллоуэй запретил разжигать огонь, чтобы дым не выдал их присутствия, и им просто пришлось терпеть эту промозглую сырость, пока тикали минуты. Солдаты одержимо готовились к сражению, веря, что любое усердие поможет им выжить. Они использовали плащи и вальтрапы [13], чтобы дождь не намочил многозарядные винтовки и револьверы, пока они заряжали оружие порохом, пыжами и пулями минье.

Поверх каждой пули они делали затычку из жира, чтобы пламя в ячейке не перекинулось на соседние, подорвав весь барабан. Они точили сабли, сталь со скрежещущим звуком терлась о камень. Те, чьи клинки дребезжали в металлических ножнах, поправили их, чтобы оружие прилегало плотнее и не издавало никаких звуков. Капрал Харлан Кемп прочел молитву для нескольких человек.

Он встал на одно колено на мокрую землю, с одной рукой на сабле, и поднял другую руку, призывая Господа, пока возносил молитву, чтобы Бог благословил их вечерний поход могучим успехом и хранил рабов своих от врагов.

Адам присоединился к кружку молящихся. Он почувствовал свою близость к этим людям, когда опустился вместе с ними на колени, и сам акт молитвы придал ночному предприятию нечто сакральное, что поднимало его над простой авантюрой, возводя в ранг священного долга.

— Я не хочу быть здесь, — молился Адам, — но я здесь, Господь, так будь же здесь со мной и позволь мне помочь этой войне поскорее закончиться.

Когда Харлан Кемп закончил благословение, Адам встал на ноги и увидел, что Билли Блайз находится рядом с кобылой, которую Адам забрал из конюшни Фалконера. Блайз прошелся рукой по ее ногам, а потом похлопал по крупу.

— Вы добыли себе неплохих лошадей, Фалконер, — произнес он, когда Адам подошел поближе.

— Вы стоите у меня на пути, — отрезал Адам, а потом оттолкнул высокого Блайза, чтобы набросить потник на спину кобылы.

— Действительно отличный образчик лошадиного племени, — Блайз осмотрел зубы лошади, а потом сделал шаг в сторону, чтобы с восхищением окинуть ее взглядом. — Бьюсь об заклад, что бегает она, как сучка в аду. Особенно, если использовать хлыст. Вы не находите, что щекотание хлыста делает представительниц женского рода просто душками, Фалконер? — Блайз хихикнул, когда Адам не ответил. — Думаю, такая лошадь мне отлично подойдет, — продолжил он.

— Она не продается, — холодно заметил Адам. Он набросил на спину лошади седло и присел, чтобы затянуть подпругу.

— Я и не собирался ее у вас покупать, — заявил Блайз и сплюнул струю табака рядом с лицом Адама, — потому что на войне нет смысла что-либо покупать, когда вещи сами идут в руки. Что мне нравится в войне, Фалконер, так это то, что можно всё получать бесплатно. По мне, так это весьма удобно. Ради такого можно и человеческую жизнь на кон поставить, — при этой мысли он улыбнулся, а потом прикоснулся пальцем к краю шляпы, с которого закапала вода. — Уверен, теперь вы будете следить за собой, — сказал он и заковылял прочь, улыбаясь своим приятелям и оставив Адама чувствовать себя дешевкой.

Майор Гэллоуэй забрался в седло первым… Он засунул ноги в стремена, приладил многозарядную винтовку в седельной кобуре, вытащил саблю из ножен на пару дюймов и убедился, что до обоих револьверов легко дотянуться.

— А теперь выкурите последние сигары и трубки, ребята, — велел Майор, — потому что как только мы выйдем из леса, больше никакого табака, пока не разбудим этих сукиных детей.

Его команда поджигателей проверила свои запасы: спички, кремень, огниво, трут и запалы. Их задача состояла в том, чтобы сжечь боеприпасы, пока остальные с помощью топоров расщепят спицы колес и вгонят молотками гвозди в пушки мятежников, чтобы вывести их из строя.

Один за другим солдаты взобрались по седлам. Одна лошадь тихо заржала, а другая нервно метнулась в сторону. С листвы капала вода, но Адам знал, что дождь над этим темным пологом деревьев прекратился. Только что наступил вечер, но из-за туч казалось, будто уже глубокая ночь.

— За Союз, ребята, — сказал Гэллоуэй, и идеалисты повторили эту фразу, добавив к ней призыв к Господу. Они сражались за свою любимую страну, за страну Господа, за лучшую из стран.

— Вперед, ребята, — произнес Гэллоуэй, и колонна тронулась в путь.

К сражению.

Капитан Медликотт и капитан Мерфи сидели, уставившись на вечерний дождь, на веранде фермерского дома, служившего штабом генерала Вашингтона Фалконера. На западном горизонте, как отметил Медликотт, где в это время должно быть темнее всего, на небе показалась бледная полоска более светлого облака, и дождь прекратился, но похоже, эта сухость не собиралась двигаться на восток.

— Но завтра будет хороший денек, — буркнул Медликотт. По его бороде струился пот. — Знаю я эти летние грозы, — он обернулся и посмотрел через открытую дверь гостиной на сидящего у одноногого стола генерала Фалконера. — Завтра будет хороший день, генерал!

Фалконер ничего не ответил на оптимизм Медликотта. Вечер был удушающим, и генерал был в одной рубашке. Его китель с тяжелыми эполетами и дорогостоящим шитьем висел в коридоре, вместе с прекрасным английским револьвером и элегантной саблей, которую генерал Лафайет [14]подарил его деду.

Генерал просматривал разложенные на столе бумаги. Он изучал эти бумаги уже добрую часть дня и теперь, вместо того, чтобы их подписать, отодвинул от себя.

— Я должен быть уверен, что поступаю правильно, — произнес Фалконер, имея в виду, что должен убедиться, что не совершит ошибку, которая могла бы разрушить его карьеру. — Чёрт побери, но они должны предстать перед военным трибуналом!

Капитан Мокси сплюнул табак через перила веранды.

— За неповиновение приказам их следует поместить в тюрьму, сэр, — сказал Мокси, расхрабрившись от чести, что генерал просит его совета относительно судьбы полковника Свинерда и капитана Старбака.

— Но они заявляют, что лишь выполняли свой долг, — возразил Фалконер, обсасывая проблему, как собака кость. — Нам дан приказ охранять переправы через реку, не так ли? И что они сделали? Просто охраняли брод. Как мы убедим суд в обратном?

Капитан Мокси отмел это возражение.

— Это и не брод вовсе, сэр, не совсем брод. Просто в этом году река необычайно обмелела, — это звучало очень убедительно, даже для него самого.

— Но если я просто отпущу их, — размышлял Фалконер над альтернативой трибуналу, — что остановит их от того, чтобы подать апелляцию? Боже ты мой, ты же знаешь их способности к вранью!

— Кто им поверит? Один — набожный пьяница, а второй — янки, который вечно доставляет неприятности.

Слишком многие им поверят, подумал Фалконер, в этом-то и проблема. Кузен Свинерда был влиятельным человеком, а у Старбака имелись друзья, и Фалконер ощутил себя загнанным в ловушку, как человек, который атаковал врага, углубившись к нему в тыл, и вдруг обнаружил, что не может отвести свои войска обратно. Прошлой ночью он ликовал, но поразмыслив на следующий день над ночными достижениями, натолкнулся на огромное число препятствий, мешающих довершить триумф, не последним из которых было то, что Свинерд упрямо отказывался напиваться.

Пьяный полковник гораздо лучше смотрелся бы перед трибуналом, чем раскаивающийся полковник, а самым глубочайшим желанием Фалконера было увидеть и Свинерда, и Старбака стоящими перед военным трибуналом и идущими под конвоем в военную тюрьму Конфедерации в Ричмонде, но он не находил способа, как сделать это обвинение неоспоримым.

— Проблема в том, — сказал он, снова поменяв аргументы, — что слишком многие из бригады дадут свидетельские показания в пользу Старбака.

Медликотт отхлебнул бренди.

— Популярность приходит и уходит, — туманно заметил он. — Избавьтесь от этих мерзавцев, и через пару недель все забудут, как они выглядели.

По правде говоря, Медликотт недоумевал, почему Фалконер просто не отправит этих двоих к реке и не всадит им в головы по паре пуль.

— Дождь затихает, — отметил Мокси.

Медликотт повернулся и бросил взгляд на генерала. Он даже больше Мокси был взбудоражен привилегией стать одним из советчиков Фалконера. Мокси всё-таки имел претензии на благородное происхождение — его семья держала лошадей и охотилась с гончими Фалконера, а Медликотт всегда был просто человеком, работавшим за жалование, хоть и квалифицированным, ему нравилось быть наперсником генерала, и он хотел сохранить эту привилегию, удостоверившись, что Фалконер и правда избавился от этих двух смутьянов.

— Почему бы просто не отправить этих сучьих детей в Ричмонд? — предложил он, — с донесением, в котором будет говориться, что они не пригодны для строевой службы? И с предложением послать их на оборонительные сооружения у побережья Южной Каролины?

Фалконер разгладил на столе бумаги.

— Южной Каролины?

— Потому что к этому дню в следующем году, — мрачно произнес Медликотт, — они оба помрут от малярии.

Фалконер открутил серебряную крышку походной чернильницы.

— Негодны для строевой службы? — засомневался он.

— Один — пьяница, а второй — северянин! Чёрт, я бы сказал, что они негодны для службы, — Медликотт расхрабрился, испробовав генеральского бренди, и теперь несколько неуклюже предложил свое решение. — Но к чему все эти формальности, сэр? Почему бы просто не избавиться от ублюдков? Пристрелить их.

Услышав подобное предложение, Мокси нахмурился, а Фалконер решил его проигнорировать, не потому что не одобрял, а потому что не мог представить, чтобы убийство сошло ему с рук.

— Не кажется ли вам, что мне нужен предлог для того, чтобы их уволить? — спросил генерал.

— Какие еще вам нужны причины, кроме негодности к службе? Чёрт, добавьте недисциплинированность и халатность, — Медликотт сопроводил оба слова беспечным взмахом руки. — Военный департамент отчаянно нуждается в людях, которых мог бы послать на болотные заставы в Каролине.

Фалконер обмакнул перо в чернила и осторожно стряхнул излишки о край чернильницы. Он секунду поколебался, по-прежнему беспокоясь о том, не возымеют ли его действия непредвиденных последствий, а потом собрался с духом и подписал два документа, которыми Свинерд и Старбак увольнялись из рядов бригады. Он сожалел о том, что не может отправить их под трибунал, но рационализм и здравый смысл велели ему избрать более слабое наказание. Погода превратила все субстанции в вязкие, и чернила густо легли на волокнистую бумагу, когда Фалконер вывел свое имя. Он дописал под фамилией свое звание, отложил перо, закрыл чернильницу и подул на влажную подпись, чтобы ее подсушить.

— Приведи Хинтона, — приказал он Мокси.

Мокси поморщился при мысли, что ему придется топать четверть мили по грязи, но потом поднялся из кресла и отправился в темноту в сторону Легиона. Дождь прекратился, и во мраке засверкали костры, когда солдаты вышли из своих укрытий и раздули огонь.

Фалконер наслаждался двумя приказами об увольнении со службы.

— Следует ли мне выписать им пропуска до Ричмонда?

— Годные лишь на завтрашний день, — лукаво предложил Медликотт. — Так что если ублюдки здесь задержатся, вы снова сможете их арестовать.

Фалконер заполнил два пропуска и, покончив с этим, вышел на веранду и спустился на грязную лужайку между домом и персиковой рощей. Он расправил напряженные плечи. Из-за туч сумерки наступили раньше времени, накрыв покровом ночи приятный летний вечер.

— А можно было подумать, что ливень унесет эту духоту, — сказал Медликотт, последовав за Фалконером вниз по лестнице.

— Может, следующая гроза унесет, — высказал предположение Фалконер. Он предложил Медликотту сигару, и несколько мгновений оба курили молча. Трудно было назвать эту тишину дружественной, но Медликотту нечего было сказать, а генерал явно погрузился в тяжелые раздумья. Наконец, Фалконер откашлялся:

— Конечно же, вам известно, что у меня есть в Ричмонде друзья?

— Разумеется, — угрюмо откликнулся Медликотт.

Фалконер молчал еще несколько секунд.

— Видите ли, я тут поразмыслил, — наконец заговорил он, — и решил, что с начала войны мы внесли в нее весьма существенный вклад. Вы не согласны?

— Чёрт, конечно же согласен, — с готовностью подтвердил Медликотт.

— И потому я надеюсь, что мы можем приписать бригаду к Ричмонду, — сказал Фалконер. — Возможно, мы стали бы экспертами в обороне города.

Медликотт со всей серьезностью кивнул. Он не был уверен, какого рода экспертом должна стать бригада, чтобы охранять звездообразные форты и окопы, обрамлявшие Ричмонд, но всё, что отдаляло от резни сражения и приближало к горячей ванне, приличному питанию и нормальному жизненному распорядку, казалось таким заманчивым.

— Экспертами, — повторил Медликотт, — и в самом деле.

— И кое-кто из моих друзей в столице убежден, что это хорошая идея, — заявил Фалконер. — Думаете, солдатам это понравится? — добавил он не очень искренний вопрос.

— Уверен в этом, уверен.

Фалконер внимательно посмотрел на тлеющий кончик своей сигары.

— Конечно, с точки зрения политики нам не следует рьяно выражать к этому готовность. Мы не можем позволить людям болтать о том, что мы увиливаем от исполнения долга, то есть, вероятно, мне придется сделать вид, что я отказываюсь от этого назначения, но было бы неплохо, если бы полковые офицеры надавили на меня, чтобы я его принял.

— Конечно, конечно, — ответил Медликотт. Мельник не вполне понимал эти уловки, но был счастлив согласиться с чем угодно, что вернуло бы бригаду к относительному комфорту оборонительных сооружений Ричмонда.

— И я подумывал сделать Пола Хинтона заместителем командующего, — продолжил Фалконер, — а это значит, что Легиону понадобится новый старший офицер.

Сердце Медликотта забилось в предвкушении, но ему хватило здравого смысла не выказать ни удивления, ни радости.

— Уверен, ваш шурин скоро вернется, — сказал он вместо этого.

— Дятел может и не захотеть возвращаться, — возразил Фалконер, имея в виду, что надеется убедить Бёрда не возвращаться, — но даже если и так, то он вернется еще не скоро, а Легион не может обойтись без нового командира, не так ли?

— Разумеется, сэр.

— Кое-кто, конечно, скажет, что это должность для профессионального военного, — заметил Фалконер, поддразнивая наполненного энтузиазмом Медликотта, — но полагаю, что в этой войне нужны новые глаза и идеи.

— Да, сэр, абсолютно верно.

— И вы справлялись с большим числом людей на мельнице, не так ли?

Медликотт никогда не нанимал на мельницу больше трех человек одновременно, и одним из них обычно был слабоумный, но сейчас мельник глубокомысленно кивнул, словно привык отдавать приказы сотням служащих.

— Да, с несколькими, — осторожно вымолвил он и нахмурился, потому что капитан Мокси вернулся, в грязи по колено. Еще несколько секунд, подумал Медликотт, и он стал бы новым командиром Легиона, но теперь внимание Фалконера привлек возбужденный Мокси.

— Мокси? — повернулся Фалконер, чтобы поприветствовать своего адъютанта.

— Майора Хинтона нет, сэр. Его нет в расположении Легиона, — с жаром заявил Мокси.

— Как это нет, о чем это ты?

Мокси явно наслаждался сделанным им разоблачением.

— Он отправился в таверну Маккомба, сэр, — объяснил он. — Похоже, ему исполнилось пятьдесят, сэр, и почти все офицеры Легиона ушли с ним.

— Чёрт бы их побрал! — воскликнул Фалконер. Они наверняка строят козни. Вот чем они занимаются, козни строят! Он ни на миг не поверил в сказки про день рождения, они устраивают за его спиной заговор!

— Разве они не знают, что посещение таверны запрещено?

— Они это знают, — вмешался капитан Медликотт. — Конечно, знают. Это прямое неподчинение, сэр, — добавил он, надеясь, что, может, после всего этого он станет заместителем командующего бригады.

— Приведите их, капитан, — приказал Фалконер Мокси. Черт побери, решил Фалконер, майор Хинтон должен усвоить, что теперь в бригаде Фалконера воцарилась новая жесткая дисциплина. — Вели им немедленно явиться сюда, — сказал Фалконер, и потом замолчал, потому что капитан Медликотт поднял руку в предупреждении, и генерал заметил приближающегося всадника. Он узнал в нем капитана Толлисера, одного из адъютантов Каменной стены Джексона.

Толиисер отсалютовал Фалконеру, прикоснувшись затянутой в перчатку рукой к краю шляпы, а потом достал из седельной сумки пакет.

— Приказ выступать, генерал. Полагаю, у вас уйдет на сборы вся ночь.

— Приказ выступать? — повторил эти слова Фалконер, словно не понимал их значения.

Вместо ответа Толлисер протянул приказы и клочок бумаги с карандашом.

— Сначала мне нужна ваша подпись, генерал. Или чья-нибудь еще.

Фалконер взял предложенную бумагу и нацарапал свое имя в подтверждение того, что получил приказы генерала Джексона.

— Куда мы направляемся? — спросил он, взял приказы.

— На север, сэр, через реку, — ответил Толлисер, засовывая расписку в подсумок.

— Поужинаете с нами, Толлисер? — предложил Фалконер, махнув в сторону дома, где повара готовили ужин.

— Весьма любезно с вашей стороны, генерал, — отозвался Толлисер, — но мне нужно возвращаться.

— Но стаканчик то выпьете перед отъездом?

— Стакан воды, будьте добры, — Толлисер ходил в любимчиках Джексона не просто так. Он спрыгнул с седла и моргнул из-за затекших ног. — Долгий денек выдался, действительно долгий.

Фалконер обернулся и собирался уже позвать своего слугу Нельсона, но вспомнил, что этот негодник еще не вернулся из Фалконера, куда отправился с поручением.

— Мокси, — сказал он, — до того, как отправишься в таверну Маккомба, будь добр, принеси стакан воды для капитана Толлисера.

Но Мокси уже не обращал на них внимания. С вытаращенными глазами и открытым ртом Мокси уставился куда-то позади дома. Его рука начала медленно приподниматься, что-бы на что-то указать, он попытался заговорить, но смог издать лишь неразборчивое заикание.

— Какого чёрта? — Медликотт нахмурился при виде жалкого представления Мокси, а потом тоже обернулся и посмотрел на юг. — Господи Иисусе! — воскликнул он и побежал восвояси.

Как раз когда янки открыли огонь.

Всё началось гораздо проще, чем смел надеяться майор Гэллоуэй. Участники налета скакали колонной попарно и прокрались в сумерках по пустынной дороге, лежащей между лагерем мятежников и перекрестком, где в окнах таверны мерцал тусклый свет свечей.

Никто не заметил кавалеристов в этом полумраке, никто их не окликнул, когда они взобрались на небольшую насыпь, обрамлявшую дорогу. Гэллоуэй усмехнулся, услышав несущееся из таверны пение.

— Кто-то хорошо проводит время, — сказал майор, а потом повернулся к капитану Блайзу. — Билли? Отведи своих людей немного южнее. Просто чтобы убедиться, что никто из таверны нам не помешает. И жди горна.

Блайз дотронулся до шляпы и развернул лошадь на юг.

— Теперь осторожней, майор, — тихо произнес он, уводя своих людей.

Остальные всадники Гэллоуэя поскакали на север. Лошадиные копыта глубоко увязали в грязи, но продвижение было совсем не таким сложным, как опасался майор. Зимой, как только таял снег и лед, не посыпанные щебенкой дороги Виргинии превращались в непроходимые полосы мерзкой грязи, а летом поджаривались на солнце до настолько твердого состояния, что и хорошо подкованная лошадь могла охрометь, но сегодняшний дождь лишь размягчил несколько верхних дюймов.

В пятидесяти ярдах впереди под деревьями горел маленький дымный костер, и Гэллоуэй решил, что он отмечает самую южную заставу бригады Фалконера. Майор дотронулся до сабли в ножнах, облизал губы и заметил, что в тучах уже отражалось зарево полевых костров, горевших к востоку и северу. На востоке находились костры мятежников, а за рекой мелькали огни армии Поупа. Еще несколько часов, подумал Гэллоуэй, и его люди снова окажутся в безопасности на позициях северян.

— Кто еще там? — окликнул их голос из тени в нескольких ярдах от костра.

Сердце Гэллоуэя ёкнуло, и он натянул поводья.

— Ни черта не вижу, — ответил он так же нетрадиционно, как и окликнувший его часовой. — Дьявол, ты кто такой?

Последовал звук взводимой винтовки, который ни с чем невозможно спутать, и человек в серой форме мятежников выступил из-за деревьев.

— Вы кто такой, мистер? — вернул он вопрос. На вид часовой был едва старше шестнадцати. Его китель болтался на плечах, штаны поддерживались потрепанным куском веревки, а подошвы ботинок отставали от верха.

— Меня зовут майор Хим, Второй кавалерийский из Джорджии, — ответил Гэллоуэй, выдумав название полка, — и я уж точно уверен, что вы, ребята, южане, иначе не далеко было бы до беды, — он хихикнул. — Огоньку не найдется, сынок? Моя сигара холодна, как свинец.

— Вы здесь по делу, сэр? — спросил беспокойный часовой.

— Прости, сынок, мне следовало сказать. Мы везем пакет для генерала Фалконера. Он здесь?

— К нему только что приехал другой гонец с пакетом, — подозрительно вымолвил часовой.

Гэллоуэй засмеялся.

— Ты же знаешь армию, сынок. Никогда не посылай одного человека, чтобы сделал дело как следует, если можно послать двадцать, чтобы они всё испортили. Чёрт, меня не удивит, если мои приказы противоречат тем. Мы заставим вас, ребята, ходить кругами всю неделю. Так как же мне найти генерала, сынок?

— Вверх по дороге, сэр, — подозрительность часового полностью улетучилась благодаря дружелюбию Гэллоуэя. Он замолчал, поставив винтовку на предохранительный взвод и повесив ее на плечо. — Вы приехали с Джебом Стюартом, сэр? — голос часового наполнился благоговением.

— Как раз хотел об этом сказать, сынок, — подтвердил Гэллоуэй, — прямо за спиной янки. А теперь не мог бы ты добыть огоньку для мой сигары?

— Конечно, сэр, — часовой побежал обратно к костру и вытащил из огня деревяшку. Пламя вспыхнуло, осветив еще двух мужчин, сидящих в тени за костром.

— Сержант Дэрроу? — тихо позвал Гэллоуэй.

— Сэр?

— Позаботьтесь о них, когда мы пройдем. И никакого шума.

— Да, сэр.

Часовой поднес огонь Гэллоуэю, который наклонился, чтобы закурить. Как и на всех, на майоре был плотно застегнутый плащ поверх мундира.

— Спасибо, сынок, — сказал он, затянувшись. — Прямо по дороге, говоришь?

— Да, сэр. Там есть сельский дом.

— Не промокни сегодня ночью, сынок, слышишь меня? — произнес Гэллоуэй и поскакал дальше. Он не оглянулся, когда Дэрроу со своими людьми обезвредили пикет. Обошлось без выстрелов, лишь жуткая серия глухих ударов прорезала тишину. Справа от Гэллоуэя находился обоз, где хранились боеприпасы бригады, а впереди, за мокрыми деревьями, он разглядел фермерский дом и палатки, отмечавшие расположение штаба бригады. Гэллоуэй придержал лошадь, чтобы отряд Адама смог с ним поравняться.

— Теперь ваша очередь, — сказал он Адаму, — сожгите дом.

— Сжечь?

Гэллоуэй вздохнул.

— Если его использует враг, Адам, то да. Если в нем полно женщин и детей, то нет. Чёрт побери, мы ведь на войне!

— Есть, сэр, — отозвался Адам и поскакал вперед.

Гэллоуэй затянулся сигарой и направил лошадь к повозкам с припасами, у которых под примитивным укрытием, сделанным из натянутого между оглоблями двух повозок брезента, сидела дюжина чернокожих возниц. У края укрытия поблескивал небольшой костерок.

— Как вы там, ребята? — обратился к ним Гэллоуэй, вглядевшись сквозь дым от костра, — и где боеприпасы?

— В белых телегах, мастер, вон там, — ответивший ему человек вырезал из куска дерева женскую голову. — У вас есть приказ от квартирмейстера, сэр?

— Хорошая резьба, правда хорошая. А мне это никогда не удавалось. Думаю, просто лезвие было слишком тупым. Конечно, у меня есть приказы, парень, все приказы, которые тебе нужны, — Гэллоуэй махнул вознице рукой и направил лошадь в сторону ближайшей телеги с боеприпасами, окрашенной в белый цвет и покрытой грязной парусиной. Пока Гэллоуэй ехал к ней, он достал из седельной сумки запал и льняной мешочек с порохом из кармана. Он засунул один конец запала в порох, а потом отогнул полог мокрой парусины позади телеги и увидел там штабеля ящиков с боеприпасами. Майор засунул мешочек между двумя деревянными ящиками и дотронулся горячим концом своей сигары до запала. Подождав секунду, чтобы убедиться, что запал загорелся, он опустил полог.

Пламя зашипело по заполненной порохом трубке запала, оставляя за собой небольшой сероватый дымок. Гэллоуэй уже вынимал другой маленький заряд, чтобы разместить его в следующей телеге, а остальные его люди направились к артиллерийскому парку, который охранялся кучкой ни о чем не подозревающих и вооруженных карабинами канониров. Гэллоуэй разместил второй заряд, а потом отбросил полы плаща назад, обнажив синий мундир. Он выдернул саблю и повернулся к прячущимся под укрытием возницам.

— Уносите ноги, ребята, — сказал он им. — Давайте же, немедленно. Бегите! Мы янки!

Взорвался первый пороховой заряд. Взрыв не был громким, всего лишь глухой звук, от которого внутренняя часть покрывающей телегу парусины моментально загорелась со зловещим красным свечением. Парусина сгорела за пару секунд, а потом огонь замелькал где-то в глубине сложенных штабелями ящиков.

Возницы побежали. Один из людей Гэллоуэя наклонился и вытащил горящую ветку из остатков костра, бросив деревяшку в третью телегу с боеприпасами. Первая партия боеприпасов начала взрываться с серией коротких резких щелчков, которые вблизи были похожи на звук фейерверков на Четвертое июля, а потом вся повозка, казалось исчезла, внезапно охваченная пламенем. Мокрая парусина взлетела в воздух, как гигантская летучая мышь, взмахивающая крыльями, с которых сыпались искры.

— Не давайте им потухнуть, ребята, — крикнул Гэллоуэй тем из своих людей, которые были назначены ответственными за поджоги, а потом повел остальных в атаку на ошарашенных канониров. От сабли майора отражались языки пламени. Сержант-артиллерист еще пытался зарядить карабин, когда сабля скользнула по его лицу. Он закричал, а Гэллоуэй почувствовал лишь легкую дрожь в правой руке и вибрацию стали о кость, а потом высвободил саблю и воткнул ее острие в шею бегущего человека.

Два всадника Гэллоуэя уже спешились и начали вбивать мягкие гвозди в запальные отверстия пушек, а другие поджигали передки с наваленными на них боеприпасами, пока остальные отпускали привязанных лошадей артбатареи, выгоняя их в ночь. Оседланные лошади были захвачены, и их отвели назад к дороге. Взорвался пороховой заряд, выплеснув высоко в ночь фонтан искр. В темноте раздавались людские крики. Высоко над головой Гэллоуэя просвистела пуля.

— Горнист! — крикнул майор.

— Здесь, сэр! — солдат приложил инструмент к губам.

— Еще рано! — сказал Гэллоуэй. Он лишь хотел убедиться, что горнист находится поблизости, потому что знал, что скоро он должен будет протрубить сигнал к отступлению. Он вложил саблю в ножны и вытащил многозарядную винтовку, выстрелив по людским силуэтам позади орудий. Обоз превратился в пылающий ад, а небо над головой осветилось пламенем и покрылось клубами дыма. Где-то залаяла собака и заржала лошадь. В свете костров Гэллоуэй заметил, что в темноте собираются канониры мятежников, и понял, что в любой момент на артиллерийский парк накатится контратака. Он повернулся к горнисту.

— Сейчас! — приказал Гэллоуэй, — сейчас!

И горнист огласил отчетливой мелодией огненный хаос ночи. Майор направил лошадь через линию выстроившихся пушек, где из орудий торчали гвозди, а передки горели.

— Назад, ребята! Назад! — отдал приказ Гэллоуэй. — Назад!

Адам находился внутри фермерского дома, когда услышал звук горна. Он обнаружил дом пустым, за исключением двух отцовских поваров, которым приказал убежать. Сержант Хакстейбл тем временем вспугнул группу стоящих на лужайке офицеров, убив капитана в сапогах для верховой езды со шпорами, и теперь выстроил отряд Адама у канавы в дальнем конце сада, где они стреляли из винтовок по покрытыми тенью рядам Легиона. Из-за многозарядных винтовок казалось, что из-за канавы атакует целая рота пехоты.

Капрал Кемп присоединился к Адаму в доме.

— Сжечь здесь всё, сэр? — спросил он.

— Пока нет, — ответил Адам. Он нашел висящие в холле дорогостоящий отцовский револьвер и бесценную саблю. Снаружи раздались взрывы, а потом воздух разорвал звук канонады.

— Сэр! — крикнул сержант Хакстейбл. — Мы больше не сможем держаться, сэр!

Бригада Фалконера вступила в сражение, и пули хлестали над фермерским двором и садом. Адам схватил отцовскую саблю и револьвер, а потом повернулся к позвавшему его из гостиной Кемпу.

— Сюда! Взгляните на это! — Кемп обнаружил два флага Легиона Фалконера у стены гостиной.

Хакстейбл снова окликнул их из темноты снаружи.

— Быстрее, сэр! Бога ради, поспешите!

Над артиллерийским парком снова зазвучал горн, его чистый и нежный звук выделялся на фоне сердитой ночной стрельбы.

Адам и Кемп стащили два перекрещенных древка с поддерживающих их гвоздей.

— Пошли, — приказал Адам.

— Мы должны сжечь дом, сэр, вы слышали майора, — настаивал Кемп. Он заметил нежелание Адама. — Он принадлежит семье по фамилии Пирс, сэр, — продолжил Кемп, — мятежникам до мозга костей.

Адам забыл, что капрал Кемп — местный. В потолок вонзилась пуля, расщепив дерево.

— Пошли! Заберите знамена! — велел ему Адам, а потом подобрал несколько лежащих на одноногом столике бумаг и поджег их уголки от свечи. Он подержал бумаги, позволив им разгореться, а потом бросил горящие документы на остальные бумаги. На столе стояла открытая бутылка бренди, и Адам вылил ее на тростниковые циновки на полу, а потом бросил туда горящую бумагу. Пламя взметнулось выше.

Адам выбежал из дома. Пуля просвистела у него над головой и разбила окно. Он перепрыгнул через перила веранды. Два захваченных знамени мятежников ярко развевались по бокам лошади капрала Кемпа. Сержант Хакстейбл держал под уздцы кобылу Адама.

— Сюда, сэр!

— Назад! — крикнул Адам, вскочив в седло.

Всадники ретировались из фермерского дома, где яростное пламя уже вырывалось из окон гостиной. Кемпу удалось свернуть вражеские знамена, и теперь он отдал их одному из товарищей, а потом вытащил саблю, чтобы срезать веревки, удерживающиеся ближайшие палатки. Кто-то просил принести ему воды. Другой голос выкрикнул имя Адама, но тот проигнорировал этот призыв и галопом поскакал в сторону обоза, который теперь превратился в ад. Пламя взметнулось на шестьдесят футов вверх, а взрывающиеся боеприпасы плевались струйками яркого дыма во всех направлениях. Снова протрубил горн, и Адам со своим отрядом пришпорили коней вдоль по дороге, в сторону отряда майора Гэллоуэя.

— Пересчитайсь! — выкрикнул Адам.

— Первый! — откликнулся сержант Хакстейбл.

— Второй! — это был капрал Кемп.

— Третий! — отозвался следующий, а за ним и весь отряд. Все присутствовали.

— Кто-нибудь ранен? — спросил Адам. Никто не был ранен, и Адам ощутил, как забилось от ликования сердце.

— Отличная работа, Адам, — поздравил его Гэллоуэй сразу за рощицей. — Всё в порядке?

— Все присутствуют, сэр! Никто не ранен.

— У нас тоже! — ликовал Гэллоуэй. Взорвался очередной передок, нагруженный боеприпасами, еще одна красная вспышка осветила разгромленный лагерь. А потом с юга из темноты донесся такой внезапный и яростный треск ружейной стрельбы, что Гэллоуэй встревожился. Он испугался, что его люди будут отрезаны, а потом понял, что шум шел из таверны у перекрестка и означал, что Билли Блайз и его отряд вступили в сражение. — Вперед! — крикнул он, вонзив в бока лошади шпоры, и помчался на выручку.

— Я не чувствую себя на пятьдесят, — говорил майор Хинтон капитану Мерфи. — Даже на сорок. Но мне пятьдесят! Я старик!

— Чепуха, — отозвался Мерфи. — Пятьдесят — это еще не старость.

— Я такой древний, — пожаловался Хинтон. — не могу поверить, что мне пятьдесят.

— Будет завтра утром, если это будет угодно Господу, — ответил Мерфи. — Давай выпьем.

Дюжина офицеров направилась в таверну Маккомба, чтобы отпраздновать пятидесятилетний юбилей майора. Помещение не особенно было похоже на таверну, просто пустой дом, где продавался эль и домашний виски, наверху работали две шлюхи, а внизу две рабыни подавали с кухни огромные блюда с булками, ветчиной и кукурузным хлебом. Частный званый ужин майора Хинтона устроили в задней комнате, где на дощатой стене мелом было нацарапано меню дня.

Но Майору Хинтону не было необходимости читать счет, потому что офицеры щедро скинулись, чтобы купить редкую и дорогую свинину, которую повара Лайма Маккомба сварили специально для этого ужина. Капитан Мерфи попросил ирландца приготовить к свинине картошку, но Маккомб отказался, заявив, что в гробу видал проклятую картошку.

— Могу вынести ее только превращенной в жидкость, если вы понимаете, о чем я, капитан, — сказал он. Маккомб был шестидесятилетним человеком огромного размера и с животом как у одной из его бочек.

— Вы про самогон? — уточнил Мерфи. — Иисусе, не пробовал самогона уже лет семь.

— И вы поймете, что ожидание того стоило, капитан, — сказал Маккомб, и когда с ужином было покончено и снявшие кители офицеры распили бутылку прекрасного французского бренди, захваченного у Кедровой горы, хозяин таверны принес вниз кувшин объемом с галлон.

— Несколько глотков этого напитка, капитан, — заявил он Мерфи, — и вы поклянетесь, что снова в Баллине [15].

— Если б я только мог, — с тоской произнес Мерфи.

— Его сделала моя жена, — объяснил Маккомб, ставя кувшин на стол, — до того, как ей поплохело.

— Надеюсь, она жива? — вежливо спросил Мерфи.

— Да благословит вас Бог, майор. Она лежит наверху с лихорадкой, вот как. Это всё из-за жары. Какое-то ненормальное лето, совершенно ненормальное.

— Мы заплатим за самогон, точно, — сказал Мерфи, выглядя большим ирландцем, чем за многие годы.

— И пенни не заплатите, капитан, — возразил Маккомб. Наши с Розлин два мальчика служат в Шестом виргинском, и они хотят, чтобы вы испробовали это за так. Так что наслаждайтесь! Но пока не слишком налегайте, если собираетесь попозже и наверху получить удовольствие!

Это замечание было отмечено одобрительными восклицаниями, потому что, без сомнения, в развлечения этого вечера входило и посещение комнат наверху.

— Только не я! — сказал Хинтон, когда Маккомб удалился. — Я женатый человек. Не могу позволить себе подхватить сифилис.

— Старбак не подхватил, — заявил Мерфи, — а он, должно быть, прокрадывался сюда дюжину раз.

— Ничего подобного! — воскликнул шокированный этой новостью Хинтон.

— Что, Старбак и женщины? — спросил Мерфи. — Боже мой, майор, да это же как виски и священники — невозможно отделить одно от другого. Уж не знаю, чем его поили в Бостоне, чтобы придать такую энергию, но я не против выпить бутылку-другую этого средства. А пока попробуем самогону.

Кувшин с самогоном пустили вокруг стола. Здесь присутствовали все капитаны Легиона кроме Дэниела Медликотта, которого вызвали в штаб Фалконера, и Старбака, сидящего под арестом в палатке полковника Свинерда. Никто, даже майор Хинтон, не знал в точности, какую судьбу готовит генерал для Старбака, но лейтенант Дейвис был уверен, что Фалконер хочет, чтобы тот предстал перед трибуналом. Хинтон утверждал, что это невозможно.

— Может, Свинерд и ослушался приказа Фалконера, но Нат лишь выполнил приказ Свинерда, — Хинтон поднес кувшин с самогоном к носу и подозрительно понюхал его. — Всё закончится, — сказал он, имея в виду, скорее, затруднительное положение Старбака, чем спиртное. — Фалконер завтра проснется и всё это забудет. Он неконфликтный человек, не то что его отец. Мне нужно выпить эту субстанцию или использовать ее для примочек?

— Пейте, — ответил Мерфи, — и почувствуете, что вам пятнадцать, а не пятьдесят.

— Да что это такое, во имя Господа? — спросил Хинтон, плеснув немного спиртного в оловянную кружку.

— Картофельный виски, — объяснил Мерфи, — из Ирландии. Если сделано точно по рецепту, майор, то это божественный нектар, но стоит только напортачить, и на всю жизнь ослепнете, а ваши кишки вдобавок в клочья превратятся.

Хинтон пожал плечами, поколебался немного и решил, что в пятьдесят ему уже нечего терять, так что он опустошил кружку бесцветной жидкости одним залпом. Он сделал глубокий выдох, покачал головой, а потом издал хриплый звук, который, похоже, обозначал одобрение. Он налил себе еще немного.

— Ну и как? — поинтересовался сидевший у окна капитан Пири, полковой квартирмейстер.

— Потрясающе, — отозвался Хинтон. — Просто дух вышибает!

— Стреляют, — сказал Пири, отодвинув предохраняющую от насекомых газовую занавеску.

По влажной местности прокатился гул взрыва, а за ним последовал треск ружейной стрельбы. Север озарился красными огнями, на фоне которых проступили силуэты деревьев, растущих между перекрестком и позициями бригады.

— Боже, — тихо произнес Мерфи, а потом вытащил из висящей на гвозде в стене кобуры револьвер и направился к главному помещению таверны, а оттуда, в свою очередь, на шаткое крыльцо.

Остальные офицеры последовали за ним, присоединившись к Маккомбу и трем другим его клиентам под деревянной крышей крыльца, с которой свисали два фонаря. Небо на севере озарилось вспышкой от второго взрыва, на сей раз пламя высветило на дороге группу всадников в плащах.

— Кто там? — крикнул Хинтон.

— Второй луизианский конный! — ответил голос с южным акцентом. Небосвод стал красным от пламени, а в лагере прозвучали новые выстрелы.

— Это налет! — воскликнул Хинтон, сбегая по ступенькам крыльца с револьвером в руке.

— Пли! — крикнул голос с южным акцентом, и на таверну из красноватой тьмы обрушился ружейный залп. Хинтона отбросило наземь чудовищным ударом в плечо. Он покатился по грязи в сторону тени под крыльцом, когда пуля разбила один из фонарей, и осколки стекла посыпались на пораженных офицеров. Капитан Мерфи дважды выстрелил из револьвера, но мощный ответный залп вынудил его нырнуть в таверну, чтобы найти укрытие.

Лейтенант Дейвис последовал за Хинтоном вниз по лестнице крыльца и каким-то образом смог безопасно перебраться через дорогу под укрытие небольшой церкви, но больше никому из офицеров не удалось покинуть маленькую веранду таверны. Пири упал через перила, кровь стекала с его подергивающихся рук.

На тяжело дышащего от боли майора Хинтона сквозь щели дощатого пола полилась кровь. Лиам Маккомб стрелял по дороге из дробовика, а потом пуля вошла в огромный живот хозяина таверны, и он согнулся пополам с удивленным выражением лица. Его дыхание перешло в глубокие дрожащие вздохи, а кровь залила сорочку и панталоны.

Мерфи побежал к боковому окну, но за секунду до того, как он добрался до цели, одна пуля оторвала газовую занавеску, а вторая прошла сквозь стену и выбила щепку от стойки таверны. На кухне причитали рабыни, а прикованная к постели жена Маккомба жалостливо звала мужа. Другие женщины наверху визжали от ужаса. Мерфи сложил руки у рта.

— Здесь женщины! Не стрелять! Не стрелять!

С крыльца этот крик подхватил другой голос:

— Не стрелять! Прекратить огонь! Здесь женщины!

— Стреляйте! — послышалось из озаренной огнем темноты. — Сволочи врут! Стреляйте!

Мерфи пригнулся, когда стену изрешетили еще несколько пуль. Мощь ружейной стрельбы предполагала, что снаружи полно врагов. Джон Торранс, капитан третьей роты, лежал в дверном проеме крыльца, очевидно, мертвый. Один из лейтенантов Легиона хромал через комнату с залитой кровью бородой, а потом рухнул на полную плевательницу, и ее вонючее содержимое выплеснулось на пол.

На кухне начался пожар, пламя жадно гудело, поглощая сухую древесину старого дома. Два клиента Маккомба побежали наверх, чтобы попытаться увести женщин в безопасное место, а Мерфи поспешил в заднюю комнату, где на столе лежали остатки праздничного ужина. Он сдернул с гвоздя свой китель, схватил патронташ и выпрыгнул прямо через газовую занавеску в ночь. Занавеска запуталась вокруг него, так что несколько секунд он беспомощно катался по грязи.

Ему пришла в голову идея попытаться отогнать всадников от фасада таверны, если он просто сможет выстрелить в них из темноты с обратной стороны здания, но пока он пытался выпутаться из муслиновой занавески, он услышал звук взводимого курка, поднял глаза и увидел силуэт всадника. Мерфи попытался поднять револьвер, но всадник выстрелил первым, а потом еще раз. Мерфи ощутил, как что-то ударилось в него с чудовищной силой, будто пнула лошадь, а потом из бедра поднялась жуткая боль. Он услышал собственный крик и потерял сознание, когда всадник выстрелил снова.

Огонь выплеснулся из кухни. Миссис Маккомб закричала, когда пламя начало лизать лестницу и спальня наполнилась густым дымом. Двое пытавшихся спасти женщин мужчин бросили свои попытки, выпрыгнув из окна спальни на крышу крыльца, чтобы спастись от пожара самим.

— Пристрелите их, — возбужденно приказал Билли Блайз. — Пристрелите ублюдков!

Полдюжины пуль вонзились в этих двоих, они упали и корчась покатились по покрытой дранкой крыше, а потом рухнули на землю. Блайз издал победное улюлюканье, а его люди продолжали обрушивать град пуль на горящее здание.

На севере протрубил горн, давая налетчикам сигнал к отступлению, но Блайз поймал врагов в ловушку, как крыс в горящей бочке, и решил, что они должны и умереть как крысы. Он стрелял снова и снова, пока из таверны не вырвалось пламя, пожирая муслиновые занавески и старые деревянные полы, взрывая бочки со спиртным и с шипением встречаясь с кровью, которая густо покрывала доски.

Через крыльцо проковылял человек в горящей одежде, а потом упал, содрогаясь, когда в него вонзились пули. Балки крыши обрушились, рассыпав в темноте искры, А Билли Блайз зачарованно наблюдал со сверкающими глазами и открытым ртом.

Майор Гэллоуэй подъехал к авангарду своего отряда.

— Давай, Билли! Ты что, не слышал горн?

— Был слишком занят, — ответил Блайз, не отрывая широко открытых глаз от великолепной картины разрушений. Пламя вырвалось из лопнувших бочек со спиртным и ярко вспыхнуло на короткое мгновение, коснувшись волос мертвеца. В огне щелкали патроны, каждый вспыхивал белым, как миниатюрный фейерверк.

— Что произошло? — Гэллоуэй в ужасе уставился на горящий дом.

— Сволочи в нас стреляли, — заявил Блайз, по-прежнему безотрывно смотря на учиненный им кошмар, — так что мы преподали мерзавцам урок.

— Поехали, Билли, — сказал Гэллоуэй, а потом схватил лошадь Блайза под уздцы и потащил своего заместителя прочь от пожарища. — Поехали, Билли!

Под крыльцом зашевелилась какая-то фигура, и два всадника опустошили в нее цилиндры своих многозарядных винтовок. В заднем помещении таверны завизжала женщина, крыша кухни рухнула, и крик внезапно оборвался.

— Это была лошадь, — заверил Блайз Гэллоуэя, который нахмурился, услышав женские страдания, — просто умирающая лошадь, Джо, а умирающие лошади могут издавать почти такие же звуки, как женщины.

— Поехали, — сказал Гэллоуэй.

Из таверны шел запах горелого мяса, в пекле что-то жутковато дергалось, и Гэллоуэй отвернулся, не желая знать, что за кошмар он покидает.

Всадники поскакали на запад, оставив за собой целое облако кружащих искр и опустошенную бригаду.

Старбак хотел вступить в бой с налетчиками, но Свинерд не дал ему покинуть палатку.

— Они прирежут вас как собаку. Вас когда-нибудь преследовал кавалерист?

— Нет.

— Закончите с саблей в ребрах. Угомонитесь.

— Мы должны что-то сделать!

— Иногда лучше не делать ничего. Они долго здесь не задержатся.

Но ожидание казалось Старбаку вечностью, пока он скрючившись сидел в палатке, а потом он наконец услышал звук горна и голоса, отдающие приказы к отступлению. Рядом с палаткой застучали копыта, и она внезапно наполовину рухнула, когда кто-то перерезал держащие ее веревки. Старбак вылез из-под провисшего мокрого полотна и увидел шагах в пяти Адама верхом на лошади.

— Адам! — крикнул Старбак, не веря собственным глазам.

Но Адам уже умчался на юг, копыта его лошади отбрасывали огромные комья мокрой глины. Старбак увидел, что штабной дом горит, а другие огни озаряют небо со стороны обоза. Охранявший палатку Свинерда часовой испарился.

— Так как же они переправились через реку? — спросил полковник Свинерд, выкарабкавшись из-под остатков палатки.

— Тем же путем, что и поедут обратно, — откликнулся Старбак. Всадники, может, и отступили на юг, но он не сомневался, что они сделают полукруг, чтобы вернуться к неохраняемому броду, а значит, можно было добежать туда и отрезать им путь. Генерал Фалконер требовал принести ему воды, но Старбак проигнорировал приказ. Он перепрыгнул через канаву, отделяющую штаб от рядов палаток, и крикнул сержанту Траслоу:

— Поворачивайтесь! Быстрее!

Восьмая рота выстроилась в шеренгу.

— Заряжай! — приказал Старбак.

Траслоу забрал винтовку Старбака и теперь бросил ее ему вместе с патронташем.

— Генерал не велел нам подчиняться вашим приказам, — сказал сержант.

— Генерал может идти к чертям собачьим, — Старбак разорвал патрон зубами и высыпал порох в ствол.

— Я тоже так считаю, — согласился с ним Траслоу.

Появился тяжело дышащий Свинерд.

— Куда вы собрались?

Старбак выплюнул пулю в дуло.

— К броду Мертвой Мэри, — сказал он, с силой забив пулю и положив шомпол на место, а потом перекинул винтовку через плечо.

— Почему к броду Мертвой Мэри? — удивился Свинерд.

— Потому что, чёрт возьми, мы видели вчера ночью одного из ублюдков. Разве не так, Мэллори?

— Ясно, как Божий день, — подтвердил сержант Мэллори.

— А кроме того, продолжал Старбак, — где бы еще они смогли переправиться через реку? Все остальные броды охраняются. За мной! — крикнул Старбак, и солдаты побежали в темноту, озарявшиюся горевшими на позициях бригады пожарами. Крыша фермерского дома рухнула, и языки пламени взметнулись в небеса, но самые большие пожары разгорелись в обозе. Каждые несколько секунд взрывался очередной ящик с порохом, посылая в низкие облака огненный шар. Снаряды раскалывались, трещали винтовочные патроны, в ужасе выли собаки. Адское пламя освещало путь Старбаку через заливной луг к лесу, но чем дальше он углублялся в лес, тем темнее становилось вокруг и тем труднее найти тропу. Ему пришлось замедлить бег, чтобы найти дорогу.

Сержант Траслоу хотел узнать, что произошло в штабе. Полковник Свинерд рассказал ему о налете северян, а Старбак добавил, что видел Адама Фалконера среди вражеских всадников.

— Вы уверены? — спросил Свинерд.

— Чертовски уверен.

Траслоу плюнул в темноту.

— Говорил я, что нужно было пристрелить ублюдка, когда он переходил линию фронта. Сюда.

Они пробирались через лес, а потом, еще в четверти мили от реки, Старбак услышал стук копыт и заметил проблеск фонаря, высветивший темные спутанные силуэты деревьев.

— Бегом! — приказал он. Он испугался, что рота прибудет на место слишком поздно и всадники-северяне ускользнут до того, как они доберутся до окопов на краю леса.

Он увидел, как всадники топчут ближайший берег реки. Кто-то сделал факел из спутанных веток, прикрепленных к куску древесины, озаряющий всадникам проход, хотя брод стал предательски глубоким после грозы. Старбак посчитал, что большая часть всадников давно уже переправилась через реку, но дюжина кавалеристов еще ждала на южном берегу, когда он соскользнул в наполненный водой окоп.

Он держал оружие высоко, чтобы не намочить его, и заметил, как ближайший всадник встревоженно повернулся, услышав всплеск от его падения.

— Растянуться! И открыть огонь! — крикнул он своей роте.

Три лошади находились посередине брода, и вода была им по брюхо. Один из кавалеристов хлестнул коня, чтобы поторопить.

— Пли! — снова крикнул Старбак, нацелив собственную винтовку на ближайшего врага. Он спустил курок и почувствовал прилив облегчения от того, что они наконец-то дали сдачи.

Кто-то выстрелил справа от Старбака. Лес наполнился звуками топающих ног, а край луга внезапно почернел от пехоты мятежников. Развалины дома, где обитал Безумный Сайлас, темной тенью возвышались посреди луга, а за ним янки нес свой пламенеющий факел, потом человек вдруг понял, что представляет собой отлично освещенную мишень, и бросил ветку в реку, местность неожиданно погрузилась в полную тьму. Где-то в этой темноте заржала лошадь. Защелкали винтовки, их пламя внезапно пронзило темноту.

Янки открыли ответный огонь. На дальнем берегу вспыхнули огоньки винтовок. Всадники в панике кричали, призывая друг друга убираться от реки к чертовой матери. Пули северян хлестали листву над головой Старбака. Он стоял по бедра в воде. Старбак затолкал новую пулю в дуло винтовки и снова выстрелил. Он не видел целей, потому что вспышки из дула винтовки его ослепили.

Ночь превратилась в хаос из ружейного огня, воплей и всплесков. Кто-то тонул, и Старбак услышал отчаянные крики, когда один из всадников попытался спасти своего товарища.

— Прекратить огонь! — крикнул он, не потому что хотел помочь спасателю, а потому что пора было взять пленных. — Прекратить огонь! — повторил он приказ и услышал, как сержант Траслоу его подхватил. — Восьмая рота! — позвал Старбак, когда винтовки замолчали. — Вперед!

Рота вышла из-за деревьев и побежала вниз по травянистому склону. Из-за реки со стороны янки донеслось несколько выстрелов, но в темноте враги целились слишком высоко, и пули просто проделали себе путь в темном покрове листвы. Старбак пробежал мимо развалин дома, где Безумный Сайлас убаюкивал свою мертвую Мэри.

Рота выкрикнула боевой клич мятежников, чтобы испугать тех, кто еще пытался спасти раненого товарища из реки. Старбак первым добрался до брода, бросил винтовку и ринулся в воду. Он глубоко дышал, борясь с набравшим после грозы силу течением, а потом ухватился за какой-то темный предмет впереди и ощутил в руках мокрый мундир.

В футе от его лица раздался выстрел, но пуля прошла далеко, а потом человек вскрикнул, когда Старбак потащил его обратно на южный берег. Остальные мятежники тоже уже плескались в реке, помогая Старбаку. Один из них стрелял в янки, и вспышка из дула его винтовки высветила группу северян, пробирающихся к другому берегу, а также лошадь с седоком, которых уносило вниз по течению.

Пленник Старбака глубоко дышал, а тонувшая лошадь молотила копытами по поверхности реки.

— Прощальный выстрел, ребята, — приказал полковник Свинерд, и несколько человек из роты Старбака выстрелили через реку.

— Пошли, ублюдок, — рявкнул Старбак. Его пленник яростно боролся, молотя кулаками по лицу Старбака. Тот с силой стукнул его правой рукой, пнул и потащил обратно на южный берег, где на янки набросились остальные.

— Остальные сволочи смылись, — с сожалением выдохнул Траслоу, когда за рекой затих стук копыт.

— Мы получили всё, что нужно, — отозвался Старбак. Он насквозь промок, был в синяках и с трудом дышал, но завоевал желанную победу. Он получил доказательство, что брод нужно было охранять, и именно Вашингтон Фалконер снял охрану и тем самым позволил северянам переправиться через реку. — А теперь просто нужно дать этому сукиному сыну поставить нас перед трибуналом, — сказал он Свинерду, — пусть чертов сукин сын попытается.

Глава восьмая

Адъютант генерала Стюарта добрался до штаба генерала Ли еще до зари и обнаружил командующего армией стоящим перед своей палаткой и рассматривающим расстеленную в грязи примитивную карту. На ней изображались реки Рапидан и Раппаханнок, а броды через дальнюю реку были помечены закорючками. Именно эти броды должна была захватить кавалерия, если Поуп окажется в ловушке у слияния рек, но, похоже, в этот день шанса достичь успеха не предоставится, потому что адъютант привез лишь те же плохие новости, что и вчера.

— Кавалерия еще не готова, сэр. Генерал Стюарт очень сожалеет, сэр, — адъютант робко потупился, словно ожидая со стороны Ли гневной тирады. — Дело в лошадях, сэр, — запинаясь продолжал он, — они еще не оправились. Дороги ужасно твердые, сэр, и генерал Стюарт думает, что найдет дополнительный фураж и…, - адъютант бросил свои бесполезные объяснения.

На серьезном лице Ли почти не отразилось разочарование, вообще-то, он казался гораздо более разочарованным вкусом кофе, чем неудачей с кавалерией.

— Это и правда лучший наш кофе, Хадсон? — спросил он одного из своих младших штабных офицеров.

— Да, пока не захватим другого у янки, сэр.

— Чего мы не сможем сделать без кавалерии. Клянусь Богом, не сможем, — он снова хлебнул кофе, поморщился и поставил кружку на столик для умывания, который был уставлен бритвенными принадлежностями его адъютанта. На собственном туалетном столике генерала внутри палатки лежал пакет с сообщением о том, что за предыдущие сутки вверх по Потомаку отправились сто восемь кораблей федералистов, и Ли знал, что эти цифры означали, что войска Макклелана уже в пути, идут на подмогу армии Поупа.

Лопасти винтов этих пароходов взбивали на Потомаке белую пену, стремясь объединить обе армии, а тем временем кавалерия Конфедерации по-прежнему была не готова. Это значило, что армия Поупа безопасно проживет еще один день. На Ли накатило разочарование, но он мгновенно его подавил. Не было никакого прока показывать эмоции, так что генерал спокойно перевел взгляд обратно на разложенную в грязи грубую карту.

Еще есть время, сказал он себе, еще есть время. Одно дело для генералов янки переместить армию по реке, и совсем другое — высадить войска и выстроить их вместе со всеми повозками, орудиями, палатками и боеприпасами. А Макклелан был человеком осторожным, слишком осторожным, что давало мятежникам дополнительное время, чтобы преподать Джону Поупу урок цивилизованной войны. Ли уныло отбросил карту носком правого сапога и отдал приказ, что армия так и не выступит этим утром. Он снова потянулся за кофе.

— Как именно готовят этот кофе? — спросил он.

— Смешивают с молотым арахисом, сэр, — пояснил капитан Хадсон.

— С молотым арахисом! — Ли снова сделал глоток. — Боже ты мой.

— Так кофе хватает на большее время, сэр.

— Конечно, конечно.

— Конечно, сэр, всегда можно достать немного настоящего в Ричмонде, — сказал Хадсон. — Если мы скажем, что это для вас, я уверен, что найдем немного.

— Нет-нет. Мы должны пить то же, что и солдаты. По крайней мере, это относится к кофе, — генерал заставил себя сделать еще один глоток этой кислятины. — Как думаете, лошади будут готовы завтра? — очень вежливо поинтересовался он у посланника Стюарта, так что можно было подумать, будто он сожалеет, что вынуждает кавалериста принять решение.

— Генерал Стюарт в этом уверен, сэр. Совершенно уверен.

Ли воздержался от замечания, что двадцать четыре часа назад Стюарт был так же уверен, что кавалерия будет готова нынче на заре, но в этом обвинении не было проку, так что Ли лишь одарил неловко себя чувствующего адъютанта серьезной улыбкой. — Передайте мой поклон генералу Стюарту, — сказал он, — и что я с нетерпением жду, что мы выступим завтра.

Чуть позже Ли вернулся на гору Кларк, чтобы понаблюдать за врагом на противоположном берегу реки. Взбираясь по лесистому склону, он заметил на западе грязное пятно погребального дыма, но никто в его штабе не знал, что оно означает. Дым двигался со стороны позиций Джексона, и, без сомнения, Джексон разберется с его причиной, какой бы она ни была. Ли больше беспокоило то, что происходит за рекой, и потому, добравшись до вершины, он спешился и положил подзорную трубу на спокойную спину Путешественника.

И снова присутствие янки в холмах Виргинии было отмечено мириадами дымящих костров, словно покрывших зеленые поля зимним туманом, но Ли заметил, что под этим туманом чего-то не хватает. Было множество костров, но отсутствовали палатки. Он переместил подзорную трубу. Никаких повозок, лошадей и орудий. Не осталось ничего, кроме догорающих костров, которые янки разожгли ночью, подбросили побольше дров, и оставили гореть, когда снялись с места.

— Они ушли, — произнес Ли.

— Сэр? — один из адъютантов сделал шаг вперед, чтобы лучше слышать.

— Они ушли, — Ли сложил подзорную трубу, но по-прежнему смотрел на север. — Они ушли, — повторил он, словно не веря своим глазам.

Поуп увел своих людей из ловушки. Он отступил за Раппаханнок, заметил опасность и покинул позиции между реками, и Ли понял: это означало, что через неделю Поуп получит подкрепление от Макклелана, и всё будет кончено. Янки в синих мундирах опустошат всю Виргинию, а Джон Поуп, отвратительный Джон Поуп, страстно ненавидящий южан, станет тиранить всех, кто попадется ему на глаза.

Разве что Конфедерация рискнет всем, поставив на отчаянную и смелую возможность. Не на маневр из учебника, а на нечто из арсенала дьявола. Эта идея искушала Ли. Он вдруг увидел, как собъет с толку Джона Поупа, а потом разделается с ним, и эта идея бурлила в его разуме, даже когда его консервативная и хорошо вымуштрованная часть попыталась отбросить такую возможность как слишком рискованную.

Но другая часть Ли была заворожена красотой и симметрией этой безумной идеи. Этот маневр унизит Джона Поупа и очистит Виргинию от янки, и когда Ли задумался о риске этого маневра и награде за его успех, он почувствовал возбуждение игрока, ставящего все деньги на единственную карточную партию. Всё может получиться! Но его лицо не выдало ни намека на это возбуждение, когда он взобрался в седло и вдел ноги в стремена.

— Передайте мои наилучшие пожелания генералу Джексону, — спокойно сказал он, убрав подзорную трубу обратно в футляр и взяв в руки поводья Путешественника, — я буду весьма признателен, если он заедет ко мне, когда ему будет удобно.

А затем, решил Ли, он спустит Старину Безумного Джека с поводка.

И да поможет тогда Бог Джону Поупу.

Генерал-майору Томасу Джексону не было удобно заехать к генералу Роберту Ли. Будет удобно через некоторое время, но не сейчас, потому что у генерала Джексона были срочные дела. И малоприятные, вообще-то, человек менее значительный и вовсе предпочел бы от них уклониться, но Томас Джексон считал подобные дела простыми, но ответственными, так что выполнял их со своим обычным упрямым старанием.

Нужно было расстрелять нескольких человек. Южан. Правда, для генерала они не были людьми, просто псами и мусором, дезертировавшим от исполнения своего долга и тем самым поставившими себя в самую презренную позицию. Их командиры просили сохранить обвиняемым жизнь, но Джексон ответил, что люди, бросающие своих товарищей, заслуживают пули, а заступающиеся за подобных людей офицеры — веревки, и после этого резкого замечания больше никто не просил проявить милосердие. Теперь, под чистым небом и на сыром еще от вчерашнего ливня лугу, Джексон собрал весь свой корпус. Три дивизии, двадцать четыре тысячи человек, стояли шеренга за шеренгой в своих грязных серых мундирах, образовав три стороны открытого квадрата. Утро выдалось жарким и душным.

Барабаны медленно отбивали ритм, а оркестр неровно играл траурную мелодию. Оркестр стоял в нескольких шагах впереди Джексона, сидящего на низкорослой тощей лошади, угрюмо уставившись на три деревянных столба, торчащих из грязи рядом с тремя грубыми сосновыми гробами и тремя свежевырытыми могилами. За спиной генерала молча сидели в седлах офицеры его штаба, некоторые из них в это утро убийств нервничали больше, чем во время сражения.

Капитан Хадсон, адъютант генерала Ли, ожидающий возможности сопроводить генерала Джексона на встречу с командующим армией, смотрел на грузную знакомую фигуру и гадал, был ли когда-нибудь в истории войн столь малопривлекательный командующий. Борода генерала была нечесана, а одежда выглядела хуже, чем форма солдат. На нем был старый голубой сюртук, мало похожий на военный по покрою, но выцветший и залатанный, а в качестве головного убора Джексон использовал поношенную военную фуражку с засаленными краями, которую натянул низко на лоб.

Его неуклюжая пегая лошадь обладала слишком большой головой и острыми коленями, а огромные башмаки генерала торчали из ржавых стремян, висящих на чиненых кожаных ремнях. Помимо грозной репутации, вид военачальника генералу придавала его неподвижная поза, он сидел на своей лошади с прямой спиной и высоко поднятой головой, но потом, словно чтобы специально испортить свою военную стать, он медленно и безо всякой необходимости поднял левую руку, пока она не оказалась выше его грязной фуражки. Он задержал ее там, словно в поисках благословения Господа.

По полю шли трое обреченных мужчин, каждый в сопровождении собственной роты. Генерал настоял на том, что преступников должны расстреливать их же товарищи, потому что именно своих товарищей предали дезертиры. Военный капеллан ждал приговоренных, которым приказали встать на колени, когда они приблизились к столбам. Капеллан сделал шаг вперед и начал молитву.

Спертый воздух оживил небольшой ветерок. На западе, где ночью устроили налет янки, показалось дрейфующее пятно дыма, и Джексон, вспомнив об этом дерзком рейде, посмотрел в сторону бригады Фалконера, заметив, что она стоит без знамен. Они потеряли свои знамена, как и большинство офицеров, и задумавшись о налете янки, Джексон почувствовал, как в нем вскипает гнев.

Молитва казалась бесконечной. Глаза капеллана были плотно сомкнуты, а руки вцепились в потрепанную библию, когда он вверил души трех грешников Богу, с которым им вскоре предстояло встретиться. Капеллан напомнил Господу о двух ворах, которые разделили участь его сына на Голгофе и умолял Всевышнего смилостивиться над этими тремя грешниками, как Христос присматривал за раскаивающимся вором.

Один из солдат не мог сдержать слезы. Он был безбородым юнцом, дезертировавшим, потому что его шестнадцатилетняя жена сбежала с его же дядей, а теперь ему предстояло умереть на этом зеленом поле из-за того, что он слишком сильно ее любил. Он поднял глаза на капеллана и попытался вымолвить свою последнюю просьбу, но капеллан просто повысил голос, так что бесполезную мольбу никто не услышал. Двое других не выказывали никаких эмоций, даже когда оркестр закончил похоронную мелодию, и после последнего нестройного звука барабанов настала неожиданная тишина.

Капеллан тоже закончил молитву. Он оступился, когда попятился от жертв. Место капеллана занял штабной офицер и громким и медленным голосом, который доносился до самых задних рядов двадцати четырех тысяч свидетелей, зачитал выдвинутые против этих троих обвинения и вердикт военного трибунала. Закончив эту малоприятную речь, он сделал шаг назад и посмотрел на трех ротных офицеров.

— Выполняйте.

— Нет, Бога ради, умоляю, нет! — попытался сопротивляться юнец, но два его товарища потащили его к столбу и привязали веревкой.

Трое осужденных были в сорочках, панталонах и драных башмаках. Сержант завязал глаза рыдающему юноше и велел ему прекратить нытье и умереть как мужчина. Двое других дезертиров отказались от повязки на глаза.

— Готовьсь! — выкрикнул штабной офицер, и больше сотни винтовок взметнулись к плечам. Некоторые целились в сторону, некоторые демонстративно не взвели курки, но большая часть подчинилась приказу.

— Цельсь! — приказал штабной офицер, и два нервничающих солдата вместо этого спустили курки. Обе пули не попали в цель.

— Ждать! — рявкнул сержант. Ротный офицер закрыл глаза, а его губы шевелились в молчаливой молитве, пока он ждал приказа стрелять. Один из обреченных плюнул на траву. Адъютанту Ли, не ожидавшему этим утром стать свидетелем смерти, показалось, будто все три дивизии затаили дыхание, а Джексон с высоко поднятой левой рукой был похож на каменное изваяние.

— Нет, умоляю, нет! — крикнул юнец. Его голова с завязанными глазами болталась из стороны в сторону. — Нэнси! — в отчаянии воскликнул он. — Моя Нэнси!

Штабной офицер сделал глубокий вдох.

— Пли!

Внезапно поднялось облако дыма. Громкий звук залпа прокатился по полям, вспугнув птиц в дальнем лесу.

Все трое забились в конвульсиях, а их сорочки окрасились кровью. Ротные офицеры подошли к трем столбам с приведенными в готовность револьверами, но лишь один осужденный был еще жив. Из его развороченной грудной клетки с пузырями вырывался воздух, а бородатая голова дергалась. Офицер взвел револьвер, задержал дыхание и попытался унять дрожь в руке. На пару секунд показалось, будто он не способен свершить этот акт милосердия, а потом он сумел нажать на спусковой крючок, и голову выжившего размозжила пуля. Капитан отвернулся, и его вырвало в открытую могилу, а оркестр заиграл "Старина Дэн Такер". Адъютант Ли наконец-то выдохнул.

— Положите их в ящики! — приказал сержант, и солдаты бросились, чтобы перерезать держащие мертвецов веревки, подняли их и положили в открытые гробы, которые затем поставили на насыпь из красной глины, чтобы любой мог рассмотреть трупы.

— Снимите повязку с юнца, — велел сержант и подождал, пока с глаз юного рогоносца снимут повязку.

Потом один за одним полки маршировали мимо мертвецов. Солдаты из Виргинии и Джорджии, из обеих Каролин и Теннесси, из Алабамы и Луизианы — всем продемонстрировали три трупа, а после пехоты прошла артиллерия и инженерные войска, и всё это, чтобы они заглянули в глаза засиженных мухами мертвецов, чтобы уяснили, какая судьба ожидает дезертиров. Генерал Джексон первым осмотрел трупы, пристально вглядевшись в их лица, будто пытаясь понять, какой мотив мог побудить человека к непростительному греху дезертирства.

Как христианин, генерал должен был верить, что такие грехи можно искупить, но как солдат не мог представить ни одного из этих троих заслужившими вечный покой, и его лицо не отражало ничего кроме отвращения, когда он дернул поводья своей лошади и направил ее в сторону фермы, служившей ему штабом.

Именно там, в украшенной старинным портретом президента Джорджа Вашингтона и более новым изображением президента Джефферсона Дэвиса гостиной, генерал исполнил свой второй за сегодня малоприятный долг. Он стоял с прямой, как палка, спиной у портрета Вашингтона с тремя старшими офицерами по бокам, вызвав к себе генерала Вашингтона Фалконера.

Гостиная была небольшой и казалась еще меньше из-за стола с разложенной на нем картой, заполнявшего почти всё пространство между побеленными стенами. Войдя в комнату, Вашингтон Фалконер оказался стиснутым в тесном пространстве и перед лицом четырех человек за столом с картой, их позы и выражения лиц были суровы, как у судей. Он ожидал, что сядет напротив генерала, но вместо этого их встреча явно носила формальный характер, и Вашингтон Фалконер чувствовал себя еще более неуютно перед этой пугающей перспективой. Он был со взятой взаймы саблей и в чужом кителе по меньшей мере на размер больше. По его золотистой бороде заструился пот. Маленькая гостиная провоняла немытым телом и грязной одеждой.

— Генерал, — осторожно поприветствовал Джексона Фалконер, стоя напротив командующего.

Джексон сперва не ответил, лишь пристально уставившись на белокурого Фалконера. На лице генерала застыло то же выражение, как когда он рассматривал трех дезертиров с раздробленной грудью и открытыми ртами, лежащих в дешевых сосновых гробах, и Фалконер, который не мог выдержать натиск этого взгляда голубых глаз, виновато отвернулся.

— Я отдал приказ, — наконец заговорил Джексон своим резким высоким голосом, — чтобы все переправы через Рапидан охранялись.

— Я… — начал Фалконер, но внезапно был прерван.

— Молчать! — даже три штабных офицера почувствовали приступ ужаса от ярости этой команды, а Вашингтон Фалконер заметно содрогнулся. — Я отдал приказ, — повторил Джексон, — чтобы все переправы через Рапидан охранялись. Солдаты вашей бригады, Фалконер, обнаружили не нанесенный на карту брод и проявили сообразительность, выполнив мой приказ. А вы… — здесь генерал сделал долгую паузу, во время которой его тело задрожало, а губы скривились в злобной гримасе, — велели им отойти.

— Я… — снова начал Фалконер, но на сей раз был остановлен не словами командующего, а просто взглядом его голубых глаз.

— Каков ущерб? — Джексон резко повернулся к тому из адъютантов, которому он больше всего доверял, майору Хочкиссу, вымуштрованному и старательному человеку, ему было поручено выяснить правду относительно ночного набега. Хочкисс прибыл к тому, что осталось от штаба бригады Фалконера, на заре и потратил следующие два часа, допрашивая выживших, и теперь сухим нейтральным тоном огласил скорбный список.

— Четырнадцать погибших, сэр, — сказал Хочкисс, — и двадцать четыре серьезных ранения. Это что касается солдат, но убито еще по меньшей мере шестеро гражданских, трое из которых, а, может, и больше — женщины. Мы не узнаем наверняка до того, как руины таверны достаточно остынут, чтобы их можно было прочесать.

Информация Хочкисса звучала еще ужаснее от того, что была произнесена бесстрастным тоном. Среди погибших значился майор Хинтон, а капитан Мерфи был так тяжело ранен, что все были уверены, что скоро его имя присоединится к этому мрачному списку.

— Среди убитых также капитан Толлисер, мой адъютант, — угрожающе заметил Джексон.

Все молчали.

— Капитан Толлисер был сыном моего хорошего друга, — продолжил некролог своего адъютанта Джексон, — и верным рабом Божьим. Он заслужил лучшей участи, чем быть забитым до смерти ночными налетчиками.

Где-то в глубине дома мужской голос неожиданно затянул "О нежное имя Христа". В дальней комнате тренькнули кастрюли, а потом гимн был прерван смехом. Звон кастрюль разбудил полосатую кошку, спящую на подоконнике гостиной. Она выгнула спину, зевнула, медленно вытянула передние лапы и начала умываться. Майор Хочкисс снова заглянул в свой список.

— Что касается материальных потерь, сэр, я предварительно оценил их в шестьдесят тысяч винтовочных патронов, сгоревших во время пожара, плюс восемьдесят шесть ящиков пороховых зарядов и тридцать восемь ящиков простых снарядов. Сгорели два передка, четыре зарядных ящика и три фургона, и забрали как минимум шесть лошадей, — Хочкисс сложил список, а потом поднял презрительный взгляд на Вашингтона Фалконера. — Враги также унесли два боевых знамени.

Воцарилась очередная болезненная пауза. Казалось, что она продлилась целую вечность, пока, наконец, Джексон не заговорил снова:

— А как налетчики переправились через реку?

— В месте под названием брод Мертвой Мэри, — ответил Хочкисс, — который должным образом охранялся до прошлой ночи. Налетчики прорвались, когда караул был отозван и помещен под стражу. Налетчики также потеряли одну лошадь, — саркастическим тоном добавил эту подробность суровый сухарь Хочкисс, когда-то преподававший в школе. Фалконер покраснел.

— И именно по вашему приказу, генерал, — сказал Джексон, проигнорировав сарказм Хочкисса, — брод оставили неохраняемым.

На сей раз Фалконер попробовал выступить в свою защиту. Он быстро поднял глаза, но так и не смог встретиться взглядом с Джексоном и потому снова опустил голову. Он хотел сказать, что лишь пытался установить в бригаде дисциплину и что прошлой ночью лишился своей драгоценной сабли, и что хуже всего, это унижение было делом рук его собственного сына. И это унижение было не единственным, потому что его слуга Нельсон вернулся тем же утром с ужасными новостями о рейде Адама в Семь Источников, то есть сын Фалконера атаковал и отца, и мать, и это двойное предательство наполнило глаза генерала слезами.

— Вам придется что-то сказать, Фалконер, — произнес Джексон.

Фалконер откашлялся.

— Всякое случается, — жалко предположил он и пожал плечами. — Брода не было на карте, сэр, это просто неглубокое место. Может, из-за отсутствия дождей, — он понял, что по-идиотски запинается, и попытался взять себя в руки. Черт побери! Разве он не один из богатейших людей Виргинии? Землевладелец, который мог бы купить этого Болвана Джека уже миллион раз? И Фалконер попытался припомнить все смешные истории про Джексона: как генерал преподавал в воскресной школе для негров, как отдавал десятую часть доходов церкви и принимал холодную ванну в шесть утра ежедневно, и зимой, и летом, и как поднимал в воздух левую руку, чтобы приток крови не дал загноиться старой ране, но почему-то список этих эксцентричных и дурацких поступков Джексона не вселил в Фалконера уверенность. — Я решил, что этот брод не особо важный, — только и сумел он сказать.

— А что вы решили насчет моих приказов?

Фалконер нахмурился, не поняв вопроса.

— Я приказал охранять все броды, вне зависимости от их важности, — добавил Джексон. — Вы посчитали, что я просто развлекался, отдавая подобные распоряжения?

Побежденный Фалконер мог только пожать плечами.

Джексон секунду помолчал, а потом вынес вердикт.

— Вы разжалованы с должности командующего, генерал, — голос Джексона звучал грубее обычного не столько из-за того, что Фалконер пренебрег своим воинским долгом, но и из-за слез, которые Джексон заметил в его глазах. Генерал Джексон не возражал против слез, когда они были на своем месте — скажем, у смертного одра или при размышлениях о чудесном воскрешении Христа, но только не в глазах человека, говорящего о долге. — Вы незамедлительно покинете расположение армии, — продолжил Джексон, — и направитесь в Военный департамент для получения дальнейших указаний. Если для вас последуют дальнейшие указания, я же всецело надеюсь, что их не будет. Свободны!

Фалконер поднял голову. Он сдержал слезы, и на мгновение показалось, что собирается высказать протест против такого сурового приговора, но потом развернулся и без единого слова покинул комнату.

Джексон подождал, пока дверь захлопнется.

— Генералы-политики, — с горечью произнес он, — так же годны для войны, как комнатные собачки для охоты.

Он потянулся за списком майора Хочкисса и прочел его скорбную статистику, не показывая ни единого знака сожаления или удивления.

— Примите меры по замене Фалконера, — сказал он, протянув бумагу штабному офицеру обратно. Потом он взял свою поношенную фуражку, чтобы быть готовым нанести визит в штаб генерала Ли. Пока он шел к двери, ему в голову пришла еще одна мысль, и он остановился, нахмурившись:

— Враг неплохо справился, — сказал Джепксон, по-видимому, самому себе, — значит, нам просто придется справиться еще лучше.

Только к полудню руины таверны Маккомба достаточно остыли, чтобы рабочая партия могла достать тела из пекла развалин, но всё равно людям пришлось работать, обмотав башмаки и руки мокрыми тряпками. Яростный огонь превратил трупы в угли, эти хрупкие людские останки возмутительно пахли жареной свининой. Старбак приглядывал за работами. Он еще официально находился под арестом, но больше никто не желал брать ответственность за спасательные работы, и потому, когда бригада отмаршировала наблюдать за экзекуцией и пока генерал Фалконер ожидал в штабе генерала Джексона, Старбак взял из своей роты дюжину человек и направил их на работы.

— Так что происходит? — спросил Старбака Траслоу на заре, когда первые лучи солнца осветили чернеющие и дымящиеся развалины.

— Не знаю.

— Вы под арестом?

— Не знаю.

— Кто командует Легионом?

— Медликотт, — ответил Старбак. Ночью его назначил Фалконер.

— Дэн Медликотт! — с отвращением произнес Траслоу. — Какого дьявола он его назначил?

Старбак промолчал. Он был унижен этим назначением, потому что стал капитаном задолго до Дэниела Медликотта, который получил это звание на весенних выборах с помощью взяток, но Старбак также понимал, что Вашингтон Фалконер никогда бы не назначил его командующим Легионом.

— У меня есть для вас работенка, — сказал он Траслоу. — От пленного нет никакого прока.

Человека, которого они захватили, звали Спарроу, и он был выходцем из виргинского округа Пендлтон, одного из тех капризных западных округов, что присягнули на верность Союзу.

— Я заставлю сучку визжать, — радостно заверил Траслоу.

Утро казалось бесконечным. Основная часть Легиона присутствовала на казни трех дезертиров, но даже эти солдаты, вернувшись в лагерь, выглядели оглушенными и ошарашенными ночными событиями. Из всех капитанов Легиона лишь Медликотт, Мокси и Старбак остались целыми и невредимыми, а из тех офицеров, которые присутствовали на праздничном ужине майора Хинтона, лишь лейтенанту Дейвису удалось выжить без серьезных ранений. Он получил царапину от пули в левом предплечье, но избежал страшной бойни, спрятавшись за небольшой церковью.

— Я мог бы сделать что-то большее, — не переставал повторять он Старбаку.

— И умереть? Не глупи. Если бы ты открыл огонь, они бы погнались за тобой и пристрелили бы, как собаку.

Дейвис содрогнулся от воспоминаний. Это был высокий и худой молодой человек в очках, тремя годами старше Старбака и с постоянным выражением тревоги на лице. До начала войны он работал в адвокатской конторе своего отца и часто признавался Старбаку в своих страхах, что никогда не сможет овладеть всеми хитросплетениями этой профессии.

— Они знали, что в доме женщины, — сказал он теперь Старбаку.

— Я знаю. Ты мне уже говорил, — тон Старбака был черствым и безапелляционным. С его точки зрения, не было никакого смысла бесконечно обсуждать ночную трагедию в тщетных попытках найти утешение. Нужно было расчистить место событий, отомстить за них и позабыть, вот почему он направил свою роту вытаскивать тела из сгоревший дотла таверны. Дейвис пришел понаблюдать за работами, возможно, чтобы напомнить себе, что он едва спасся от участи этих обугленных и съежившихся тел.

— Мерфи сказал им, что внутри женщины, — негодующе произнес Дейвис. — Я это слышал!

— Не важно, — ответил Старбак. Он наблюдал за близнецами Коббами, копающимися в пепле в центре сгоревшего здания. Изард Кобб нашел несколько монет и доску для игры в криббидж из слоновой кости, которые каким-то образом уцелели в пожаре. — Отдайте это сержанту Ваггонеру! — крикнул им Старбак. Только что получивший повышение Ваггонер был назначен ответственным за сбор тех немногих жалких ценностей, которые удалось спасти из сгоревшей таверны.

— Но это важно! — запротестовал Дейвис. — Они убили женщин!

— Бога ради… — Старбак повернулся в сторону бледного близорукого Дейвиса, — ты скоро получишь чин капитана, и твоим солдатам не захочется слушать про то, что прошлой ночью пошло не так. Они захотят услышать, как ты намереваешься найти проклятого сукиного сына, который это сделал, и прикончить его.

Дейвис выглядел потрясенным:

— Чин капитана?

— Полагаю, что да, — подтвердил Старбак. Ночной ужас буквально обезглавил Легион Фалконера, и это значило, что либо многих повысят в звании, либо придется переводить людей из других полков.

— Может, Дятел вернется? — с тоской спросил Дейвис, словно полковник Бёрд мог справиться со всеми проблемами Легиона.

— Дятел вернется, когда его подлатают, — заявил Старбак, — то есть не раньше, чем через несколько недель.

Он внезапно повернулся, чтобы снова взглянуть на руины.

— Кобб! Если прикарманишь это серебро, я тебя повешу!

— Я ничего не прикарманил! Хотите меня обыскать?

— Я обыщу твоего брата, — отозвался Старбак, и понял, что его подозрения в том, что Изард Кобб передал монеты своему брату Итану, оказались чистой правдой. — Отдай деньги сержанту Ваггонеру, — велел он Итану Коббу и проследил, чтобы его приказ был исполнен. — А теперь вытащите вон то тело, — он указал на почерневшую фигуру одной из поварих Маккомба.

Изард Кобб изобразил ужас.

— Она же негритянка, капитан! — запротестовал он.

— Если бы она выжила, ты был бы рад завалить ее в постель, так что теперь можешь отнести ее в могилу. И со всем уважением!

Старбак подождал, пока братья Коббы нагнулись, чтобы выполнить задачу, а потом обернулся к Дейвису.

— Ленивые сукины дети.

— Все Коббы ленивы, — согласился Дейвис, — и всегда такими были. Их семья испоганила кусок превосходной земли в низине у ручья Хэнки, просто истощили ее и привели в негодность. Такая жалость.

Его осведомленность в подобных вещах служила напоминанием о том, что Легион до сих пор главным образом состоял из людей, живущих в радиусе дневной прогулки от Фалконера, из людей, которые знали друг друга, семьи своих товарищей и род их занятий. Люди вроде чужака Старбака являлись исключением. Это чувство принадлежности к одной сплоченной семье только добавляло полку боли — когда майор Хинтон был убит, Легион потерял не только старшего офицера, но и друга, помощника церковного старосты, зятя, кредитора, товарища по охоте и, прежде всего, соседа, а со смертью капитана Мерфи потерял бы и еще одного.

— Но всё равно, — заявил Дейвис, — Дэн Медликотт — порядочный человек.

Старбак считал Дэниела Медликотта пронырливым, нескладным и трусливым, но он также знал, что лучше его не критиковать перед лицом земляков. Он повернулся, чтобы посмотреть, как Итан Кобб отряхивает от пепла искореженное тело. Допрос с пристрастием, проведенный Траслоу с захваченным кавалеристом, выявил, что за резню нес ответственность не Адам, а человек по имени Блайз, но Старбак всё равно ощущал страшную злость на своего былого друга. Адам так долго разглагольствовал о высокой морали, читая проповеди о священном деле Севера, а теперь приехал с людьми, убивающими женщин.

— Старбак! — позвал полковник Свинерд со стороны дороги у сгоревшего обоза.

Старбак велел Траслоу принять командование, а потом подошел к Свинерду.

— Пять погибших женщин, — хриплым голосом доложил Старбак итоговые цифры. — Две поварихи, жена Маккомба и две девушки наверху.

— Шлюхи?

— Они были вполне порядочными девушками, — ответил Старбак. — По крайней мере, одна из них.

— Я думал, посещение таверны запрещено?

— Так и было, — согласился Старбак.

— И я не думал, что у вас есть хоть какие-то деньги.

— У меня их и нет, но она была доброй девушкой.

— В смысле, доброй к вам, — язвительно заметил Свинерд и вздохнул. — Я помолюсь за вас, Старбак, непременно.

— Ее звали Фицджеральд, — сказал Старбак, — она из Ирландии. Ее муж сбежал и оставил ее с кучей долгов, так что она просто пыталась их выплатить, — он замолчал, внезапно переполненный жалостью к подобной ужасной жизни и смерти. — Бедняжка Кейт, — произнес он. Нат надеялся, что Салли Траслоу сможет помочь девушке, например, найдет ей более доходную работу в Ричмонде, но теперь Кейт Фицджеральд превратилась в ожидающее у неглубокой могилы скрюченное тело. — Мне нужно выпить, чёрт возьми, — с горечью заявил Старбак.

— Нет, не нужно, — возразил Свинерд, — потому что нас с вами вызвали в штаб. Чтобы повидаться с Джексоном, а он не тот человек, к которому можно явиться, когда от вас несет виски.

— Хрень Господня! — ругнулся Старбак. Он надеялся, что после ночного рейда его неприятности закончились, но теперь, похоже, Джексон лично заинтересовался его проступком. — И чего хочет Безумный Джек?

— Откуда мне знать? — пожал плечами Свинерд. Он шаркнул ногой по дороге, на которой до сих пор оставались следы от копыт ночных налетчиков. — Сейчас он разговаривает с Фалконером.

— Который наговорит про нас гадостей.

— Но мы были правы насчет брода Мертвой Мэри, — с надеждой произнес Свинерд. — Может, Джексон это признает?

— Может, — согласился Старбак, хотя и без особой надежды, что восторжествует справедливость. Генералу Вашигтону Фалконеру, без сомнений, дадут по рукам, но полковники и капитаны, в особенности нищие полковники и капитаны, являются гораздо более удобными козлами отпущения в любых бедах. Прошлой ночью, когда он захватил в броде пленного, Старбак был уверен, что сможет побороть враждебность Фалконера, но разговаривая с адъютантом Джексона, майором Хочкиссом, он не уловил ни единого проблеска понимания или сочувствия, лишь сухое неодобрение. Справедливость, решил он, — это редкая субстанция. Он выругался на несправедливость судьбы, а потом сменил предмет разговора, выудив из кармана клочок бумаги. — Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Джо Гэллоуэй? — спросил он полковника.

Свинерд на секунду задумался, а потом кивнул.

— Кавалерист. В регулярной армии. Никогда с ним не встречался, но слышал о нем. А что?

— Он командовал налетом прошлой ночью.

Старбак поведал обо всем, что узнал о кавалерийском полке Гэллоуэя, что его набрали из предателей-южан, которые могли передвигаться по тропам земли Дикси [16]с той же легкостью, как и кавалерия южан, и как капитан Билли Блайз возглавил отряд, окруживший и опустошивший таверну из своих многозарядных винтовок.

— Откуда вы всё это узнали? — удивился Свинерд.

— От пленного.

— Удивлен, что он вам так много рассказал, — сказал Свинерд, безутешно глядя на опаленное поле, на котором стояли сгоревшие останки фургонов с боеприпасами.

— У него сложились теплые взаимоотношения с Траслоу, — ответил Старбак. — Похоже, у Гэллоуэя ферма неподалеку от Манассаса, которую он использует в качестве штаб-квартиры, и я питаю надежды, что однажды мы сможем туда добраться.

— Для чего?

— Для этого, — Старбак махнул рукой на руины таверны.

Свинерд пожал плечами.

— Не думаю, что нам предоставится такой шанс. Молодой Мокси говорит, что нас обоих пошлют на прибрежные оборонительные сооружения в Каролине.

— Мокси — просто жалкий кусок крысиного дерьма.

— Не сомневаюсь, что когда-то вы говорили то же самое и обо мне, — заметил полковник.

— О нет, сэр, — ухмыльнулся Старбак, — я никогда не был столь же любезен на ваш счет.

Свинерд улыбнулся, а потом уныло покачал головой.

— Будьте готовы через час, Старбак. Я подготовлю для вас лошадь. И не напивайтесь, ясно? Это приказ.

— Буду трезв, как стекло, обещаю.

Потому что ему нужно было похоронить шлюху и увидеться с генералом.

Участники налета майора Гэллоуэя не остались совершенно невредимыми. Невезучего Спарроу захватили в плен, один солдат из Мэриленда пропал, а капралу Харлану Кемпу, виргинцу, чьи знания и привели налетчиков к броду Мертвой Мэри, пуля попала в живот. Все эти потери были вызваны короткой и неожиданной стычкой у реки, и Кемп ужасно страдал. Он провел весь обратный путь то впадая в беспамятство, то вновь приходя в сознание, и каждые несколько минут умолял одного из поддерживающих его в седле товарищей оказать ему ту же милость, какую они сделали бы раненой лошади.

— Просто пристрелите меня, Христа ради, пристрелите меня, умоляю.

Адам нес винтовку капрала и один из захваченных флагов. Он постоянно оглядывался в поисках преследователей, но никто так и не появился, когда налетчики пересекли реку Робертсона, а потом Хазель и Эстэм, каждая речушка шире чем предыдущая разлилась после грозы, и, наконец, после полудня они подошли к переполненной реке Раппаханнок и были вынуждены проехать шесть миль вверх по течению, пока не нашли подходящий для переправы брод. В конце концов, уже находясь в безопасности на северном берегу, они поскакали на восток, в сторону железнодорожной станции в Билтоне.

В трех милях от города над их головами просвистел снаряд, разорвавшийся с фонтаном грязи и дыма всего в сотне шагов позади всадников. Гэллоуэй приказал развернуть звездно-полосатый флаг. Второй снаряд с воем вонзился в сосну, расщепив древесину с треском и дымом и напугав усталых лошадей, так что всадникам пришлось натянуть удила и вонзить в бока животных шпоры. За деревьями виднелись крыши Билтона и дым артбатареи, размещенной на краю одной из рощиц. Появился и другой дымок, на сей раз он принадлежал покидающему город паровозу.

— Не могли же мятежники захватить город! — воскликнул Гэллоуэй, велев знаменосцу энергичнее помахать флагом.

Пушка больше не выстрелила. Вместо этого к ним направился артиллерийский офицер-северянин, чтобы принести свои извинения, расспросить всадников и объяснить, что генерал Поуп беспокоится, что кавалерия мятежников может испытывать на прочность новые позиции армии федералистов на северном берегу Раппаханнок.

— Мы не видели кавалерии отступников, — сказал Гэллоуэй артиллеристу, а потом направился в переполненный суетящимися военными город.

Больше книг на сайте - Knigolub.net

Погрузившиеся на суда в Александрии и Манассасе и планировавшие прибыть в Калпепер войска ожидали новых приказов, а южнее Билтона тем временем снимали железнодорожное полотно, увозя его в безопасное место на север. Но поезда, груженные рельсами, уперлись в остановившиеся войсковые составы, следующие на юг, так что на станции оказались заперты как минимум восемь поездов. Ситуация на городских улицах выглядела не лучше. Солдаты разыскивали свои полки, полки разыскивали свои бригады, а бригады разыскивали свои дивизии.

Штабные офицеры, истекая потом, выкрикивали противоречащие друг другу приказы, тогда как горожане, в большинстве своем симпатизирующие мятежникам, наблюдая за происходящим, искренне веселились. Гэллоуэй и Адам в поисках врача для капрала Кемпа добавляли собственной суматохи. Вдобавок ко всему какой-то нервный артиллерист-северянин на окраине города каждые несколько секунд пускал в царящую над сельской местностью жару ядро, отгоняя несуществующих всадников-южан.

— Как тут не гордиться тем, что ты янки, а? — с горечью произнес Гэллоуэй, проталкиваясь сквозь творящийся хаос. — Я-то думал, эти ребята должны маршировать по Мейн-стрит в Ричмонде, а не убегать.

Наконец они нашли доктора, и Харлана Кемпа в конечном итоге сняли с лошади. Его штаны с высохшей на них кровью прилипли к кожаному седлу, поэтому пришлось их разрезать. Стонущего мужчину внесли в превращенный в госпиталь лекционный зал пресвитерианской церкви. Кемпу дали эфир, затем доктор извлек из живота пулю, но признался, что мало что может сделать для него здесь, в Билтоне.

— В вагоне одного из составов устроили госпиталь, — сообщил вымотанный доктор. — Чем быстрее он окажется в Вашингтоне, тем лучше, — особой надежды в его голосе не звучало.

Адам помог перенести Кемпа на носилках к станции, и медсестры Христианской санитарной комиссии приняли истекающего потом, дрожащего капрала. Госпиталь представлял собой спальный вагон, реквизированный у Нью-Йоркской Центральной дороги и по-прежнему сохранял следы мирного времени — плевательницы, отделанные бахромой занавески, гравированные абажуры. Ныне же роскошные места занимали четыре медсестры и пара армейских докторов, устроившиеся под защитой двух выцветших красных флагов, свисавших по обе стороны вагона — признак того, что вагон является госпиталем.

Оцинкованные экраны с просверленными отверстиями под крышей вагона должны были обеспечивать вентиляцию, но ветра не было, поэтому в вагоне воняло касторовым маслом, мочой, кровью и испражнениями. Майор Гэллоэуй прикрепил к воротнику Кемпа табличку с именем, званием и подразделениям, в карман же опустил несколько монет. Затем они с Адамом вышли из вагона и медленно зашагали вдоль гробов с надписями по трафарету, указывающими адрес отправления.

Тела убитых следовали в Поттстаун, штат Пенсильвания; Гошен, штат Коннектикут; Уотервлит, штат Нью-Йорк; Биддфорд, штат Мэн; Три Озера, штат Висконсин; Спрингфилд, штат Массачусетс; Аллентаун, штат Пенсильвания; Лиму, штат Огайо.

Адам поморщился, прочтя список городов и зная, что за каждым названием стоит семейное горе и скорбь жителей.

— Фалконер! Майор Гэллоуэй! — властный голос вырвал Адама из его размышлений. Сначала ни он, ни майор Гэллоуэй не поняли, кто их зовет, но вскоре увидели седого мужчину, яростно махавшего им из окна поезда. — Стойте там! — закричал мужчина. — Стойте там!

Преподобный Элиял Старбак, уступив дикой жаре, был одет в льняной сюртук, наброшенный поверх сорочки и белого воротничка священника. Привлёкши их внимание, он выбрался из набитого пассажирами вагона и спрыгнул на землю. Вместо потерянного цилиндра он надел потрепанную соломенную шляпу.

— Есть новости? — требовательно спросил он. — Хорошие, я надеюсь? Мы сейчас в них нуждаемся. Вы видите — мы отступаем?

Священник, произнося на ходу эти слова, подходил всё ближе к всадникам, расталкивая толпу пассажиров с помощью трости.

— Не понимаю я этого, решительно не понимаю. Мы сформировали армию. Величайшую армию, которую Господь когда-либо посылал на эту землю, но стоит мятежнику нахмуриться в нашу сторону, мы тут же разбегаемся, как вороватые детишки.

Резкие слова преподобного Старбака заставили нахмуриться некоторых старших офицеров Союза, находившихся неподалеку, но выглядел он облеченным такой властью, что никто не осмелился оспорить его мнение.

— Разумеется, нынче никто не уверен, могут ли они захватить Ричмонд или ограничатся обороной Раппаханнок. Повсюду полнейшая неразбериха, — мрачно бросил свое обвинение преподобный. — Если бы я заведовал церковью так, как правительство заведует армией, тогда, осмелюсь заявить, Сатана превратил бы Бостон в аванпост ада, и никто бы даже не пикнул. Плохо, просто отвратительно! Я надеялся принести домой новости получше.

— В Бостон? Вы возвращаетесь так скоро? — вежливо вопросил майор Гэллоуэй.

— Я обязался вернуться к своей службе к концу месяца. Если бы я полагал, что захват Ричмонда неизбежен, пришлось бы просить понимания паствы, и я бы остался в армии. Но больше я в подобное не верю. Я надеялся, что ваши всадники подбодрят войска. По-моему, велись речи о рейдах на Ричмонд? — брошенное обвинение сопровождалось хмурым челом священника. — Мы едва волочим ноги, майор. Мы медлим и дрожим при малейшем намеке на врага. Мы забрасываем угодную Господу работу, предпочитая робость дерзости. Это печалит, майор, воистину это печалит. Но я веду записи и представлю свои открытия народу Севера!

Майор Гэллоуэй пытался уверить священника, что отступление Поупа — не более, чем временная осторожность, призванная дать северянам время на создание армии, сопротивление которой будет бесполезно. Но преподобный отказывался внимать подобным доводам. Он уже узнал от одного из помощников Поупа, что отступление за Раппаханнок предпринято с целью воспользоваться оборонительными преимуществами, которые обеспечивал отвесный северный берег реки.

— Мы ушли в оборону! — с отвращением воскликнул преподобный Старбак. — Появился бы Израиль, если бы Иисус Навин лишь защитил Иордан? Появились бы Соединенные Штаты, ограничься Джордж Вашингтон копанием траншей за Делавером? Работа Господня, майор, достигается не копанием и медлительностью, но крушением врага! "И когда услышишь шум как бы шагов на вершинах тутовых дерев, тогда вступи в битву, ибо вышел Бог пред тобою, чтобы поразить стан Филистимлян" [17]. Разве Первая книга Паралипоменон не обещает нам этого? Почему мы тогда не прислушиваемся к тутовым деревьям и не идем вперед? — назидательно спросил преподобный Старбак.

— Я уверен, мы скоро перейдем в наступление, — ответил Гэллоуэй, гадая, какое отношение к ведению войны имеют тутовые деревья.

— Тогда, увы, о вашем наступлении мне придется читать в "Джорнал", а не наблюдать своими глазами, если мне вообще доведется добраться до Бостона, — последние слова были произнесены с яростным укором в адрес хаоса, творившегося на маленькой станции Билтона. Преподобный Старбак прождал весь день, чтобы добраться до Манассаского узла, но его состав был заперт в городе тремя разгружающимися поездами с припасами. Никто не знал, сколько это займет времени. Никто даже не знал, не придется ли заново загружать припасы в случае дальнейшего отступления.

— И все же здесь не без удобств, — язвительно заметил преподобный, — поэтому извольте следовать за мной, — он провел всадников к концу станции, где леди от Христианской санитарной комиссии угощали лимонадом, гречишным хлебом и имбирными булочками. Преподобный извлек на свет огромный платок и промокнул с лица пот, затем не без помощи трости проложил себе дорогу к столу, где потребовал закуски на три персоны. Одна из женщин робко указала на написанное от руки объявление, согласно которому еда предназначалась только для военнослужащих в мундире, но яростный взгляд священника погасил ее протест в зародыше.

Как только имбирные булочки и лимонад были в руках и было найдено подходящее место для их употребления, майор Гэллоуэй сообщил преподобному отличные новости: армия Джона Поупа, возможно, и отступает, но кавалерия Гэллоуэя пощипала врага. Майор, что вполне простительно, приувеличил ущерб, нанесенный его налетчиками мятежникам, увеличив количество уничтоженных повозок и боеприпасов по крайней мере в четыре раза. Признав собственные потери, он заявил, что его бойцы уничтожили в два раза больше мятежников.

— Их лагерь был объят огнем, сэр, — сказал Гэллоуэй, — и пропах кровью.

Преподобный Старбак отложил кружку с лимонадом и молитвенно сложил ладони:

— Благодарение Господу, — произнес он, — за тех, кто сокрушает великие нации и низвергает могущественных королей!

— Есть новости еще лучше, сэр, — сообщил Адам. Пока Кемп лежал под докторским ножом, Адам отыскал кусок бумаги и оформил посылку для доставки на адрес преподобного Элияла Старбака на Ореховую улицу в Бостоне. Он хотел отослать посылку на станции, но теперь подвернулась возможность вручить трофей лично в руки.

Было очевидно, что в посылке содержалась ткань. Преподобный, осторожно прощупывая пальцами пакет, едва мог поверить своим предположениям.

— Это не… — начал он, но потом, не закончив предложения, разорвал бумагу, обнаружив под ней сложенный кусок шелка — алый с белым и синим. Преподобный вздохнул, касаясь позолоченной бахромы боевого знамени мятежников. — Благослови тебя Господь, мое дорогое дитя, — сказал он Адаму. — Благослови тебя Господь.

Адам хотел придержать знамя Фалконера у себя. Еще он хотел воспользоваться отцовскими саблей и револьвером, но боевое знамя — флаг из красного шелка с одиннадцатью белыми звездами на голубом Андреевском кресте — было подарком преподобному Старбаку: трофей, добытый из грязного сердца раскола, покажет жертвователям преподобного, что их взносы не пропали втуне.

— Не знаю, захотите ли вы знать это, сэр… — неуверенно произнес Адам, пока священник в восторге таращился на великолепный шелк. — Но это знамя принадлежало батальону Ната.

Но упоминание имени сына лишь увеличило удовольствие священника.

— Вы забрали эту безвкусную тряпку у Ната, да? Отличная работа!

— Вы заберете его в Бостон, сэр? — спросил майор Гэллоуэй.

— Непременно. Мы всем его продемонстрируем, майор. Я вывешу его, чтобы все могли полюбоваться, и, возможно, мы позволим публике закидать его грязью взамен на скромный взнос на военные цели. А следующего Четвертого июля сожжем, — он взглянул на дорогой красный шелк, и его тело сотрясла вызванная смесью вожделения и отвращения дрожь. — "И жертвенники ваши будут опустошены, столбы ваши в честь солнца будут разбиты, и повергну убитых ваших перед идолами вашими" [18], - продекламировал он своим чудесным голосом.

— "Во всех местах вашего жительства города будут опустошены и высоты разрушены, для того, чтобы опустошены и разрушены были жертвенники ваши, чтобы сокрушены и уничтожены были идолы ваши, и разбиты солнечные столбы ваши, и изгладились произведения ваши. И будут падать среди вас убитые, и узнаете, что Я Господь", — дюжина человек на несколько секунд замолчали и в благоговении повернулись, чтобы послушать проповедника, который теперь, показывая, что речь закончена, поднял кружку с лимонадом. — Пророк Иезекииль, — добавил он разъяснение.

— Аминь, — тихо произнес майор Гэллоуэй. — Аминь.

— Так что же теперь с вами будет, майор? — поинтересовался преподобный Старбак, сворачивая флаг. Он разорвал оберточную бумагу на бесполезные клочки, но сумел сохранить достаточный кусок веревки, чтобы связать большое шелковое полотнище в некое подобие аккуратного свертка.

— Подыщем здесь себе какую-нибудь работенку, сэр. Снова нанесем по врагу удар, надеюсь.

— Вы занимаетесь угодной Господу работой, — сказал священник, — так делайте ее должным образом! Опустошите их земли, майор, сокрушите их! И Господь придаст вашим рукам силу десятерых, когда вы будете этим заниматься. Вы напишете полный отчет о вашем налете? Что бы я мог опубликовать его для своих подписчиков?

— Конечно, сэр.

— Тогда вперед, к победе! К победе! — преподобный доктор Старбак всунул пустую кружку из-под лимонада в руки Адама, а потом, держа вражеский флаг столь же гордо, словно он захватил его лично, вновь вернулся к ожиданию в своем вагоне.

Гэллоуэй вздохнул, покачал головой, поражаясь подобной энергичности, и отправился искать кого-нибудь, кто мог бы дать приказы его кавалеристам.

Полковник Свинерд и нервничающий капитан Старбак целый день ожидали встречи с генералом Томасом Джексоном. Когда настали сумерки, они по-преждему ждали, и один из адъютантов генерала принес на веранду дома, где располагался штаб Джексона, пару светильников.

— Он не спит в доме, — сообщил адъютант, остановившись, чтобы посплетничать. — Предпочитает спать на открытом воздухе.

— Даже во время дождя? — Старбак заставил себя поддержать разговор. Он не чувствовал желания общаться, только не перед тем, как ему предстоял неприятный допрос, но адъютант казался вполне дружелюбным.

— Пока настоящий ливень не пойдет, — адъютант явно наслаждался рассказом об эксцентричности своего начальника. — И встает каждое утро в шесть, чтобы принять холодную ванну. В чем мать родила и по плечи в воде. Здесь он пользуется вон той старой лоханью для лошадей, и летним утром это, может, и вполне приятно, но зимой я видел, как Старина Джек разбивает лед, прежде чем принять свое крещение, — адъютант улыбнулся, когда у угла дома появился чернокожий. — Джим! — позвал он. — Расскажи этим джентльменам, какую еду любит генерал.

— Да ничегошеньки он не любит! — хмыкнул чернокожий. — Питается хуже, чем язычник. Как будто готовлю для бойцовского петуха.

— Мистер Льюис — слуга генерала, — объяснил адъютант. — Не раб, а слуга.

— Он — великий человек, — восхищение Джима Льюиса эксцентричным Джексоном было столь же неподдельным, как и у носящего мундир адъютанта. — Во всем мире и дюжины таких, как генерал, не найдется, и это непреложный факт, в целом мире не сыскать человека, который может как генерал наподдать янки, и это тоже непреложный факт, но всё равно питается он хуже козла.

— Только черствым хлебом, постным мясом, яичными желтками и коровьим маслом, — добавил адъютант, — и фруктами по утрам, но только по утрам. Он считает, что фрукты, съеденные после полудня, плохо влияют на кровь, видите ли.

— Это сам генерал плохо влияет на кровь янки! — засмеялся Льюис. — Он уверен, что смертелен для крови янки! — Льюис окунул ведро в ванну генерала и понес воду на кухню на задах дома, а адъютант поставил второй светильник у дальнего конца крыльца. Внутри дома, где за муслиновыми занавесками окон сияли свечи, звучали голоса.

— Выигрывайте сражения, Старбак, и вы можете вести себя так, как вам заблагорасудится, — с горечью заявил Свинерд. — Можете быть эксцентричным безумцем, даже богачом с привилегиями вроде Фалконера, — полковник помедлил, наблюдая, как на далекий лес и поля с поблескивающими огоньками костров опускается тьма. — Знаете, в чем нас винит Фалконер?

— В том, что мы живы, — язвительно отозвался Старбак.

— Он хочет, чтобы его любили, — проигнорировал сарказм Старбака Свинерд.

— Он в самом деле считает, что может заставить людей себя любить, обращаясь с ними снисходительно, но это не всегда срабатывает. Солдаты любят офицеров не за то, что с ними легко, они не возражают, если с ним обращаются как с собаками, даже как с рабами, пока вы приносите им победы. Но обращайтесь с ними мягко и приведите их к поражению — и они будут вечно вас презирать. Не важно, что вы за человек, даже если вы законченный мерзавец, пока вы ведете людей к победе, — он сделал паузу, и Старбак подумал, что полковник размышляет скорее над собственной карьерой, чем над карьерой Фалконера.

— Полковник Свинерд? Капитан Старбак? — показался в дверях другой адъютант. Его голос звучал властно, а манеры выдавали человека, который хочет побыстрее разделаться с неприятной обязанностью. — Прошу сюда.

Старбак оправил китель, а потом последовал за Свинердом через прихожую в залитую светом свечей гостиную, слишком маленькую для трехногого стола, служившего подставкой для карт генерала. Но у Старбака не было особого времени рассматривать мебель, потому что, войдя в комнату, он почувствовал на себе яростный и обескураживающий взгляд со стороны огромного человека, уставившегося на двух посетителей с противоположной стороны стола.

Когда они вошли, Джексон ничего не сказал. Генерал стоял между майором Хочкиссом и другим штабным офицером. Свинерд, держа шляпу в руках, коротко кивнул в приветствии, а Старбак просто встал по стойке смирно и устремил взгляд на сухопарое лицо с неаккуратной бородой, яркими горящими глазами и зловещей морщиной на лбу, это лицо, как внезапно осознал Старбак, было необычайно похоже на потрепанную физиономию Свинерда.

— Свинерд, — наконец обратился Джексон к посетителям, — когда-то служил в Четвертом пехотном армии США. Но плохие отзывы. Обвинен в пьянстве, понятно, — он постоянно посматривал на стопку бумаг перед собой. — Вы предстали перед военным трибуналом и были оправданы.

— По ошибке, — откликнулся Свинерд, вынудив Джексона удивленно оторваться от бумаг.

— По ошибке? — спросил генерал. Как и многие офицеры-артиллеристы, он был туговат на ухо, его барабанные перепонки были повреждены многочисленными пушечными выстрелами. — Вы утверждаете, что были оправданы по ошибке?

— По ошибке, сэр! — Свинерд заговорил громче. — Меня следовало уволить со службы, сэр, потому что я и правда был пьян, и частенько, сэр, безнадежно пьян, сэр, непростительно пьян, но благодаря спасительной милости Господа нашего Иисуса Христа, сэр, я больше ни капли не выпью.

Джексон, столкнувшись с такой готовностью к признанию вины, похоже, был несколько ошарашен. Он вытащил из стопки еще один лист бумаги и нахмурился, читая его.

— Бригадный генерал Фалконер, — произнес он это имя с явственной неприязнью, — разговаривал со мной нынче утром. После чего он посчитал необходимым написать мне это письмо. В нем, Свинерд, он говорит, что вы пьяница, а вы, молодой человек, описываетесь как аморальный ловелас и неблагодарный лжец.

Тяжелый взгляд серо-голубых глаз остановился на Старбаке.

— Он также отличный военный, генерал, — вставил Свинерд.

— Также? — подчеркнул генерал.

Старбак внезапно восстал против этого допроса. Он пытается выиграть чертову войну, а не поступить в воскресную школу.

— Также, — бесстрастно повторил он, а потом, после долгой паузы, добавил: — Сэр.

Хочкисс с интересом рассматривал свои ноги. Две стоящие на карте свечи оплыли, и к пожелтевшему потолку заструился черный дым. В глубине дома кто-то затянул "О нежное имя Христа". Джексона явно раздражал этот звук, он медленно опустился в кресло с прямой спинкой, точнее, сел на самый краешек сиденья с абсолютно параллельной спинке кресла, но не касающейся ее спиной. Старбак решил, что этот его дурацкий приступ воинственности только что разрушил последний шанс получить снисхождение, но теперь уже было слишком поздно отступать.

Джексон снова пристально посмотрел на Свинерда.

— Когда вы обрели Христа, полковник? — спросил он, и Свинерд со всей страстью признался, что видел свет во время сражения у Кедровой горы. На мгновение он перестал быть военным, разговаривающим с вышестоящим по званию, а превратился в обычного человека, беседующего с братом во Христе. Он поведал о своих былых прегрешениях и беспробудном пьянстве и как низко он пал по сравнению со своей новоприобретенной благодатью. Это был рассказ о спасении души, похожий на тысячи других, которые довелось слышать Старбаку, та же история о трансформации, из которой состояла вся литература его юности, и он полагал, что и генерал тоже, должно быть, слушал мириады подобных историй, но Джексон был просто заворожен рассказом Свинерда.

— А теперь, полковник, — спросил Джексон, когда повествование было закончено, — вы еще желаете принять горячительные напитки?

— Каждый день, сэр, — с готовностью ответил Свинерд, — каждую минуту каждого дня, но с Божьей помощью воздерживаюсь.

— Великая опасность искушения, — несколько озадаченным тоном произнес Джексон, — состоит в том, что оно действительно выглядит таким заманчивым.

Он повернулся к Старбаку.

— А вы, молодой человек, выросли в христианской семье, не так ли?

— Да, сэр.

Полосатая кошка терлась о ноги Старбака, о его поношенные брюки, и играла с кончиками шнурков его ботинок.

— В этом письме говорится, что вы северянин, — Джексон указал на письмо Фалконера, которое теперь лежало на столе.

— Из Бостона, сэр.

— Так почему же вы сражаетесь за Юг? — нахмурился Джексон.

— Это всё женщины, сэр, — дерзко ответил Старбак. Он почувствовал, как за его спиной зашевелился Свинерд, и предположил, что полковник пытается дать ему понять, чтобы перестал вести себя так воинственно, но Старбака раздражало, что он вынужден доказывать этим южанам свою верность.

Кошка громко замурлыкала.

— Продолжайте, — опасно бесстрастным тоном попросил Джексон.

Старбак пожал плечами:

— Я последовал на Юг за женщиной, сэр, а потом остался, потому что мне тут понравилось.

Джексон несколько секунд рассматривал Старбака. Похоже, увиденное ему не понравилось, и он опустил глаза на бумаги.

— Нам нужно решить, как поступить с бригадой. Она не в слишком хорошем состоянии, да, Хочкисс?

Хочкисс слегка пожал плечами.

— Не осталось резервных боеприпасов, нет транспортных средств, и один полк практически без офицеров.

Джексон взглянул на Свинерда.

— Ну?

— Нам просто нужно захватить боеприпасы у врага, сэр, — заявил Свинерд.

Джексону ответ понравился. Он снова посмотрел на Старбака, который внезапно, хотя и запоздало, понял, что эта беседа вовсе не касалась дисциплинарного проступка, а была чем-то большим.

— Какая самая большая беда этой армии? — спросил он Ната.

Мысли Старбака в панике смешались. Самая большая беда? На секунду он вспомнил утреннюю казнь и чуть было не сказал "дезертирство", но до того, как его язык смог оформить в слова эту мысль, как-то сама собой выплеснулась прежняя мысль:

— Отстающие, сэр.

Некоторые полки теряли четверть состава, когда люди отставали от своих на протяжении длительных переходов, и хотя большое число этих отставших появлялось через пару дней, некоторые пропадали навсегда. Он дал генералу хороший ответ, но Старбак всё равно предпочел бы поразмыслить еще немного, чтобы дать более обдуманное объяснение.

А потом, к своему удивлению, он понял, что ответил правильно, потому что Джексон одобрительно кивал.

— И как вы это предотвращаете в своем подразделении, Старбак?

— Просто говорю сукиным детям, что они вольны идти куда угодно, сэр, — ответил Старбак.

— Что говорите? — рявкнул Джексон своим высоким голосом. Хочкисс выглядел встревоженным, а другой штабной офицер покачал головой, словно сожалея о глупости Старбака.

— Я просто говорю им, что они могут покинуть полк, сэр, но что им не позволено уйти с какой-либо принадлежащей правительству Конфедерации собственностью, на случай если они побредут сразу домой или в руки врага. Так что я говорю, что они могут уйти, но сначала раздеваю мерзавцев догола и конфискую оружие. А потом даю пинка.

Джексон уставился на него.

— Вы так делаете? Правда?

Сложно было понять, одобряет ли эти действия генерал, но теперь Старбак уже не мог не рассказать историю до конца.

— Я сделал это однажды, сэр, — признался он, — только однажды. Но мне больше и не понадобилось, сэр, потому что с тех пор у нас нет отстающих. Кроме больных, сэр, а это совсем другое дело.

Когда голос Старбака замер, генерал повел себя самым престранным образом. Сначала он поднял костлявое колено, а потом хлопнул по нему обеими огромными руками, после чего откинулся, насколько позволяло жесткое кресло. Затем он отвел голову назад и широко открыл рот, но не издал ни единого звука. Старбак гадал, не случился ли у генерала удар, но потом заметил, что штабной офицер ухмыляется, и понял, что это странное представление является обычным способом Джексона выражать веселье.

Генерал застыл в этой странной позе на несколько секунд, а потом снова наклонился вперед, опустил колено и затряс головой. Еще несколько мгновений он молчал, а потом повернулся к Свинерду.

— Сколько вам лет, полковник?

— Пятьдесят четыре, сэр, — ответил тот пристыженно. Пятьдесят четыре — преклонный возраст для военного, если только он не является главнокомандующим, как Ли. Самому Джексону было тридцать восемь, а сражались в основном мальчишки не старше двадцати одного.

Но вопрос Джексона касался не оптимального для военного возраста, а носил теологический характер.

— Я и сам был уже в зрелых годах, когда обрел Христа, полковник. Я не хочу сказать, что для обращения непременно нужно находиться в зрелом возрасте, но мы и не должны обвинять юношей в том, что они не достигли того, чего не сделали мы сами. Что касается вашего увлечения женщинами, — обернулся он к Старбаку, — то это вылечит женитьба, если не помогает самодисциплина. Я нахожу весьма полезными ежедневные погружения в холодную воду и регулярные упражнения.

Рубите дрова, молодой человек, или подтягивайтесь на ветке. Еще можно прыгать через изгороди. Но делайте упражнения! — он резко встал, схватил письмо Вашингтона Фалконера и поднес его к пламени свечи. Он держал бумагу над пламенем, пока она как следует не разгорелась, а потом аккуратно отнес ее к пустому камину, где смотрел, как она превращается в пепел. — Война приносит перемены, — сказал он, повернувшись к посетителям.

— Она изменила меня, изменит и вас. Я утверждаю ваши новые назначения. Вы, полковник Свинерд, примете командование бригадой Фалконера, а вы, майор Старбак — Легионом. В обмен вы будете для меня сражаться, и сражаться яростнее, чем когда-либо в своей жизни. Мы здесь не для того, чтобы победить врага, а для того, чтобы с Божьей помощью его уничтожить, и в достижении этой цели мне понадобится ваша помощь. Если я получу эту помощь, то буду считать, что вы исполнили свой долг, но если вы не справитесь, то оба последуете за Фалконером. Спокойной ночи.

Старбак не мог пошевелиться. Он вошел в эту комнату, ожидая быть наказанным, а вместо этого получил повышение, и не просто повышение, а командование собственным полком. Боже! Он будет командовать Легионом! И внезапно он ощутил ужас от груза этой ответственности. Ему было всего двадцать два, явно слишком мало, чтобы командовать полком, а потом он вспомнил уроженца Джорджии Мику Дженкинса, который повел целую бригаду на армию янки в сражении у Севен-Пайнс, а Дженкинс был ненамного старше Старбака.

Были и другие офицеры, командующие полками и бригадами, хотя им не исполнилось еще и тридцати, так почему же к этому не готов Старбак?

— Спокойной ночи, джентльмены, — подчеркнул Джексон.

И Старбак, и Свинерд не могли опомниться от изумления. Они позволили адъютанту проводить их из комнаты, и тот поздравил их на освещенном фонарями крыльце.

— Майор Хочкисс, — объяснил адъютант, — вас обоих рекомендовал. Он посчитал, что бригада и так достаточно натерпелась, чтобы еще и принимать чужаков.

— Передайте ему нашу признательность, — сказал Свинерд.

— И должен дать вам совет, джентльмены, — добавил адъютант. — Пусть ваши люди приготовят все свои пайки и будут готовы вступить ранним утром, — он улыбнулся и пошел обратно в дом.

— Боже мой, — выдохнул Свинерд, — бригада.

Полковник, казалось, был скорее готов разрыдаться, чем ликовать. Несколько секунд он молчал, и Старбак решил, что он молится, потом Свинерд направился туда, где они привязали своих лошадей.

— Я не был с вами честен, — сказал он, отвязывая лошадь. — Я знал, что Хочкисс выспрашивает меня относительно назначения нового командующего Легионом, но не осмелился внушить вам надежды. И себе тоже, признаюсь.

Старбак неуклюже взгромоздился на взятую взаймы лошадь.

— Медликотт не обрадуется.

— Цель этой войны, — язвительно произнес полковник, — исправить ошибочные политические представления Абрахама Линкольна, а не осчастливить капитана Медликотта, — он подождал, пока Старбак усядется. — Я уж подумал, что вы собираетесь расстроить Джексона.

Страбак ухмыльнулся.

— Старина Джек вряд ли одобрил бы ловеласа, так ведь?

Свинерд поднял глаза к небу. Последние облака рассеялись, и над их головами во всём великолепии сияли звезды.

— Полагаю, не стоит передавать сплетни, — сказал полковник, — но поговаривают, что когда-то Старина Джек был весьма любвеобилен. Давно. Возможно, что всё неправда, но кто знает? Может, он познал грех перед тем как возненавидеть его. Может, лучшие христиане получаются из худших грешников?

— Так мне можно не терять надежды? — поддразнил его Старбак.

— Только если вы будете выигрывать сражения, Старбак, если будете побеждать, — полковник посмотрел на юношу. — Легион — это непростая работа, Старбак.

— Непростая, сэр, но я для нее гожусь лучше остальных, — улыбнулся Старбак полковнику. — Я самонадеянный сукин сын, но клянусь Богом, драться я умею.

И теперь с ним будет драться целый полк, и он не мог дождаться, когда же они вступят в сражение.

Генерал Томас Джексон выкинул из головы разговор со Свинердом и Старбаком в ту же секунду, когда они покинули комнату, сконцентрировавшись на картах, старательно разложенных для него майором Хочкиссом. Эти нарисованные от руки карты занимали весь стол, по краям которого стояли канделябры, и показывали местность к северу от Раппаханнок, где предстояло испробовать дерзкую и смелую идею Роберта Ли. Идея нравилась Джексону своей наглостью и потому что предоставляла огромные возможности.

Но также и огромный риск.

Враг окапывался на крутом северном берегу Раппаханнок, предлагая мятежникам расстаться с жизнями в тщетной атаке через глубокую реку. Без сомнений, враг планировал остаться за рекой, пока к нему не присоединится еще больше подразделений Макклелана и, наконец, их число не станет подавляющим, вселяя уверенность, что они сметут потрепанную армию южан с лица земли.

Так что Ли в ответ предлагал нарушить одно из фундаментальных правил войны. Он планировал разделить свою и без того оказавшуюся в меньшинстве армию на две еще меньшие, каждая из которых станет чрезвычайно уязвимой при атаке врага. Это уязвимость будет очень рискованной, но на другой чаше весов была вероятность того, что Джон Поуп не станет атаковать, а вместо этого просто засядет на крутом берегу в ожидании подкреплений от армии Макклелана.

Ли планировал отвлечь внимание Поупа угрожающими передвижениями на южном берегу Раппаханнок, а пока Поуп будет наблюдать за этим обходным маневром, Томас Джексон направится с небольшой армией на запад. Джексон пойдет лишь с двадцатью четырьмя тысячами человек на запад, а потом повернет на север и, с Божьей помощью, на восток, пока не сделает крюк и не окажется глубоко в тылу противника, и позади рядов Поупа маленькая армия мятежников будет резать, давить, сжигать и разрушать, пока Поуп не вынужден будет повернуться, чтобы с ней сразиться.

Тогда этой маленькой армии, такой уязвимой, придется сражаться как дьяволам, чтобы дать Ли время прийти на помощь, но мятежники таким образом сами выберут поле битвы, а не вынуждены будут идти в атаку через несущую смерть реку. Маленькая армия Джексона станет наковальней, а большая армия Ли — молотом, и с Божьей помощью армия Поупа окажется зажатой между ними.

Но если молот и наковальня не смогут сомкнуться, то в учебниках истории напишут, что Ли и Джексон уничтожили свою страну, нарушив самые главные правила ведения войн. Просто по глупости.

Но эта глупость сейчас осталась единственным оружием мятежников. И могла бы сработать.

Так что завтра на заре Болван Джексон выступит в поход.

Глава девятая

И они выступили. Они шли так, как никогда в своей жизни, и как надеялись, никогда больше не придется.

Они шли так, как никогда раньше не передвигались никакие войска, шли в жаркий, как преисподняя, и сухой, как кости в аду, день по поднимаемой идущими впереди людьми и лошадьми пыли, которая обволакивала языки, толстым слоем покрывала глотки и залепляла глаза.

Они шли в своих драных башмаках или вообще без башмаков. Они шли, потому что им приказал Старина Безумный Джек, и он ждал, что они выступят, но никто не знал, куда или зачем. Сначала они шли на запад по тучным землям, которые еще не навестили фуражиры ни одной из армий, где народ приветствовал полки авангарда, предлагая печенье, сыр и молоко, но еды не хватало на тех, кто тащился позади — полк за полком, бригада за бригадой, длинные колонны потрепанной, но стремительной пехоты Джексона направлялись на запад, в самое сердце Америки, с пылью на лицах, кровью в башмаках и потом в бородах.

— Куда вы идете, ребята? — крикнул войскам какой-то человек.

— Всыпать янки, папаша! — нашел в себе силы ответить один из солдат, но кроме генерала никто точно не знал места их назначения.

— Всыпьте им как следует, ребята! Всыпьте сволочам по первое число!

Легион разбудили в три часа ночи звуки горнов, и усталые солдаты заворочались, просыпаясь после недолгого сна. Они ворчали и проклинали Старину Джека, а потом раздули костры и вскипятили суррогатный кофе.

Старбак раздал все оставшиеся у Легиона боеприпасы. Каждый солдат нес по тридцать патронов — половину обычного количества, но это всё, что у них осталось. Солдаты взяли с собой по тридцать патронов, оружие, скатку с одеялом и заплечный мешок с таким количеством галет и вареного мяса, которое они могли унести, но больше им ничего не разрешалось взять. Все ранцы и тяжелый багаж пришлось оставить к югу от Раппаханнок под хлипкой охраной раненых и больных, которые были слишком слабы для похода.

Дэниел Медликотт, чье назначение майором стало прощальным подарком Вашингтона Фалконера Легиону, явился вместе со старшиной Толливером, чтобы выразить официальный протест против приказов Старбака. Если Легион столкнется с врагом, заявили они, люди не смогут драться должным образом лишь с половиной обычных боеприпасов. Старбак, обеспокоенный этим первым вызовом своей власти, отсрочил конфронтацию, склонившись над костром и прикуривая сигару.

— В таком случае нам придется сражаться вдвое лучше, — ответил он, пытаясь скрыть легкомысленностью свою тревогу.

— Это не шутка, Старбак, — сказал Медликотт.

— Конечно, не шутка! — огрызнулся Старбак громче, чем намеревался. — Это война! Нельзя перестать сражаться только потому, что у вас нет всего необходимого. Янки могут так поступать, но только не мы. И вообще, мы сражаемся не одни. С нами идут все люди Джексона.

Старшина выглядел недовольным, но не стал продолжать спор. Старбак подозревал, что это Медликотт уговорил старшину присоединиться к выражению протеста, который проистекал скорее от неприязни Медликотта, чем от подлинного беспокойства, а тот, признал Старбак, и правда имеет причины чувствовать себя ущемленным. Мельник уже было посчитал себя командующим Легионом Фалконера, и вдруг ни с того ни с сего за его спиной повысили человека, которого он больше всего невзлюбил. Медликотт попытался придать своим протестам более благородную цель, чем просто спасение уязвленной гордости:

— Вы не понимаете, — сказал он Старбаку, — потому что не местный. Но я — совсем другое дело, они мои соседи, — махнул он в сторону Легиона, — и мой долг — вернуть их обратно к женам и малышам.

— Что заставляет вас сомневаться, зачем мы вообще деремся на войне, — отозвался Старбак.

Медликот моргнул в неуверенности, что понял это замечание.

— Я не считаю, что мы не должны выступать, — поменял он свою точку зрения. — Но если произойдет несчастье, моей вины в том не будет.

— Конечно, не будет, — саркастически заметил Старбак. — Это будет моя вина, как и моей виной будет, если никакого несчастья не случится, — годом ранее, подумал он, его гордость человека образованного не позволила бы ему произнести это слово как "нищастье", но теперь, к его удовольствию, бостонский акцент отправился вслед за верностью Северу. — А ваш долг, майор, — продолжал он, — не только позаботиться о том, чтобы ваши соседи отправились домой, но и чтобы отправились домой янки, и если сволочам не хватает ума сделать это по собственной воле, то ваш долг — послать их обратно к женам и малышам в деревянных ящиках. Вот в чем ваш долг. Доброго дня вам обоим, — он отвернулся от двух удрученных подчиненных. — Капитан Траслоу!

Траслоу с шарканьем приковылял поближе.

— Просто "Траслоу" было бы достаточно, — ответил он.

— Ваша рота — замыкающая, — сказал Старбак, и вы знаете, что делать с отстающими, — он помедлил. — Включая отстающих офицеров.

Траслоу кивнул в молчаливом согласии. Помимо восьмой роты Траслоу получил под свое командование восемь выживших тягловых лошадей полка, которые раньше тащили фургоны с боеприпасами и телеги с провизией. Теперь, когда повозок не осталось, они везли тех, кто действительно не мог поспевать за остальными.

Легион выступил на рассвете. Приказ оставить тяжелый багаж подал солдатам тревожный сигнал, что это будет не обычный поход по сельской местности от одного лагеря к другому, но никто не был готов в такому тяжелому переходу. Томас Джексон обычно разрешал своим людям делать десятиминутный перерыв на отдых каждый час, но только не сегодня. Сегодня они шли вообще без остановок, и вдоль дороги стояли штабные офицеры, чтобы удостовериться, что никто не отстал, а другие штабные офицеры ожидали у первого брода, чтобы убедиться, что никто не замешкается, снимая ботинки и закатывая штаны.

— Продолжайте идти! — кричали штабные офицеры. — Не останавливайтесь! Вперед!

Войска подчинились, прошлепав по броду и оставив на берегу мокрые следы, которые быстро высохли под августовским солнцем.

Солнце поднималось всё выше. Стояло самое жаркое лето в памяти старожилов, но сегодня казалось, что жара достигнет новых ужасных рекордов. Пот струйками стекал по слоям пыли, запекшейся на лицах солдат. Иногда, когда дорога бежала по вершине невысокого холма, они могли окинуть взглядом растянувшуюся далеко впереди и за спиной колонну пехоты, и поняли, что в поход выступил весь корпус, но куда — знали только Господь и Старина Джек. Они шли не в ногу, а расхлябанной походкой опытной пехоты, которая знала, что ей предстоит выдерживать этот кошмар целый день.

— Сомкнуть ряды! — кричали сержанты, как только в рядах рот образовывалась брешь, и этот призыв прокатывался эхом вдоль еле волочащей ноги колонны.

— Сомкнуть ряды! Сомкнуть ряды!

Они шли мимо иссохших полей, высохших прудов и пустых амбаров. С обочин рычали сельские псы, иногда затевая драки с солдатскими собаками, эти драки обычно являлись популярным развлечением, но сегодня сержанты отгоняли псин пинками и прикладами винтовок.

— Продолжайте идти! Сомкнуть ряды!

Примерно каждый час один из кавалерийских патрулей, защищающих этот поход от вражеской кавалерии, мчался по весь опор мимо Легиона, чтобы занять новые позиции во главе длинной колонны, и всадники отвечали на вопросы пехоты, что не видели врага. До сих пор, похоже, янки не подозревали о перемещении армии Джексона по опаленной летним солнцем местности.

Люди начали прихрамывать, их мышцы сначала затвердели, а потом их свело судорогой. Боль от икр поднялась к бедрам. Некоторые, как и Старбак, носили снятые у Кедровой горы с янки башмаки, и через несколько миль эти новые ботинки натерли им ноги до кровавых волдырей. Старбак снял ботинки, связал и перебросил через шею, а дальше пошел босым. Несколько сотен шагов он оставлял в пыли кровавые следы, а потом волдыри подсохли, хотя продолжали болеть. Ступни ныли, ноги болели, кололо в боку, горело в горле и стреляло в больном зубе, его губы растрескались, глаза залепило потом и пылью, и это было лишь начало похода.

Некоторые офицеры ехали верхом. На лошади сидели Свинерд, майор Медликотт и капитан Мокси. Теперь Мокси снова вернулся в Легион. Старбаку он был не нужен, но не был нужен и Свинерду в качестве адъютанта, и потому Мокси стал капитаном второй роты. Получивший повышение майор Медликотт отправился в первую роту с утешительной честью возглавить четыре правофланговые роты Легиона. Мокси получил следующую роту, сержант Паттерсон, ныне лейтенант Паттерсон, командовал третьей ротой, а служивший под началом Мерфи лейтенант Эзра Пайн теперь стал капитаном четвертой роты. Оставшимися четырьмя ротами командовали сержант Хоуз, ныне лейтенант и старший офицер пятой роты, капитан Лейтон из Арканзасского полка Хаксалла возглавил шестую, капитан Дейвис взял под свое начало бывшую седьмую роту Медликотта, а Траслоу, по настоянию Старбака произведенный сразу в капитаны, командовал восьмой.

Это был очень хилый список офицеров, состряпанный из тех, кто пережил катастрофу, и он не нравился солдатам Легиона, осознававшим его искусственность. Старбак понимал это недовольство. Основная часть людей не желала быть солдатами. Они не хотели, чтобы их оторвали от дома, жен и семей, и даже тяга к приключениям большей части безрассудной молодежи могла быть легко разрушена пулями минье и снарядами орудий Паррота. Чувство долга этих солдат-поневоле держалось на дисциплине, дружбе и победах. Старбак знал, что дай он им всё это, и каждый солдат Легиона Фалконера поверит, что он лучший чертов воин во всем проклятом мире и что нет на свете человека, живого или мертвого, носящего мундир любой страны и любой эпохи, который мог бы побить его в сражении.

Но сейчас Легион в это не верил. Их чувство товарищества было превращено в осколки рейдом Гэллоуэя и исчезновением Вашингтона Фалконера. Основная часть Легиона знала Фалконера с детства, он был главным в их мирной жизни, как и в военной, и несмотря на все его ошибки, к нему всё равно относились по-доброму. Фалконер был хорошим начальником, потому что хотел всем нравиться, и его исчезновение вселило в ряды Легиона беспокойство. Они также испытывали стыд, потому что полк был единственным, марширующим без знамен. Над всеми подразделениями развевались флаги, но у Легиона, в дополнение к его позору, не было знамен.

Поэтому во время марша Старбак провел некоторое время в каждой роте. Он не навязывался им, сначала приказывая сомкнуть ряды и двигаться быстрее, но потом просто шел рядом, выдерживая смущенные или недружелюбные взгляды, говорящие ему, что солдаты считают его слишком молодым для командующего.

Он знал, что эти взгляды не означают, что он не пользуется популярностью, потому что весной, когда в Легионе состоялись выборы полевых офицеров, почти две трети солдат вписали имя Старбака в свои бюллетени, несмотря на возражения Вашингтона Фалконера, но это их дерзкое поведение весной не означало, что они желали заполучить юного мятежного северянина в качестве командующего. Только не в двадцать два и не за счет человека из их собственного виргинского общества. И потому Старбак шел рядом с ними и ждал, пока кто-нибудь не задаст первый вопрос.

Разговор, который состоялся у него в седьмой роте, был вполне типичным.

— Куда мы направляемся? — хотел знать только что произведенный в сержанты Билли Саттон.

— Это знает только Старина Джек, а он не говорит.

— Мы увидим снова генерала Фалконера? — этот вопрос исходил от человека, который когда-то работал на земле Вашингтона Фалконера и, без сомнений, желал знать, останется ли у него эта работа после окончания войны.

— Полагаю, что да, — ответил Старбак. — Он ушел на повышение. Нельзя же понизить человека вроде генерала Фалконера, сам понимаешь.

— Так куда он уехал? — вопрос был задан враждебным тоном.

— В Ричмонд.

Настала тишина, в которой раздавался лишь топот башмаков по дороге, звон прикладов о фляги и хриплое людское дыхание. Поднимающаяся с дороги пыль окрасила кусты в красновато-серый цвет.

— Говорят, что Старина Джек дал Фалконеру от ворот поворот, — вставил сержант Берриган. — Вы об этом слыхали, майор?

Старбак отметил упоминание своего нового звания и посчитал Берригана сторонником. Он покачал головой:

— Я слышал лишь, что Старина Джек просто решил, что генерал Фалконер принесет больше пользы в Ричмонде. Фалконер никогда не получал удовольствия от всех этих маршей и ночевок в походных условиях, и ты это знаешь. Он не был для такого воспитан и никогда не имел к этому наклонностей, и Старина Джек с ним согласился.

Это был довольно умный и близкий к истине ответ, намекающий на то, что Фалконер был не слишком стойким человеком. Основная часть Легиона не хотела верить, что их генерала уволили, потому что это бросило бы тень и на них, так что они с готовностью приняли более приятную версию Старбака относительно внезапного исчезновения Фалконера.

— А что насчет полковника Бёрда? — спросил один из солдат.

— Дятел скоро вернется, — заверил его Старбак. — И получит свою должность обратно.

— А капитан Мерфи? — спросил другой.

— Я слышал, что он идет на поправку. Он тоже вернется.

Рота побрела дальше.

— И мы по-прежнему Легион Фалконера? — спросил капрал.

— Полагаю, что да, — согласился Старбак. — Большая часть людей оттуда, — этот ответ был уверткой, потому что в свое время Старбак намеревался сменить название полка, как Свинерд планировал сменить название бригады.

— Тони Мерфи произведут в майоры? Как вас? — этот грубоватый вопрос донесся от высокого и хмурого Абрама Трента, намеренно придавшего своему тону враждебность. Вопрос Трента предполагал, что Старбак слишком быстро получил повышение и в обход выходцев из округа Фалконер.

Старбак ответил со всей прямотой:

— Это не мое решение, Трент, но если ты считаешь, что мне не следует быть майором, я буду рад это с тобой обсудить как только мы остановимся. С глазу на глаз.

Солдатам нравилось, когда офицер готов пустить в ход кулаки, и вызов на драку внушал им уважение к Старбаку, а нежелание кого бы то ни было принять подобный вызов только увеличивало это уважение. Старбак знал, что люди вроде Абрама Трента являлись островками сопротивления его новой и хрупкой власти, и угомонив их, он сможет подорвать это неповиновение. Он закончил разговор, рассказав седьмой роте всё, что знал о месте их назначения.

— Старина Джек не будет гонять нас как собак ради ерунды, ребята. Мы собираемся дать янки хорошего пинка, так что поберегите дыхание и продолжайте идти.

Сражение, подумал он, особенно победа в сражении, станет тем живительным эликсиром, который восстановит уверенность Легиона.

Но не все жаждали сражения. Чуть позже тем же утром, когда лишь у немногих оставалось дыхание для того, чтобы задавать вопросы, со Старбаком поравнялся капитан Мокси. Раньше он ехал верхом, но теперь вел лошадь в поводу.

— Я не могу идти дальше, — заявил он.

Старбак бросил на болезненно выглядящего Мокси недружелюбный взгляд.

— Как по мне, ты выглядишь вполне свежим, Мокс.

— Дело не во мне, Старбак, а в лошади.

Старбак передвинул ремень винтовки с того места на правом плече, где уже содрал кожу, хотя и знал, что через несколько секунд ремень все равно вернется на прежнее больное место.

— Не лошадь командует ротой, Мокс, а ты.

— Она охромела, — настаивал Мокси.

Старбак оглядел кобылу, которая и правда слегка прихрамывала на правую заднюю ногу.

— Так слезь с нее, — сказал он.

— Возможно, это всего лишь плохие подковы, — заявил Мокси, — так что если ты дашь мне пропуск, я найду кузнеца в ближайшей деревне и нагоню вас.

Старбак покачал головой.

— Не могу этого сделать, Мокс. Приказ Старины Джека. Никто не уйдет с марша.

— Это не займет много времени! — упрашивал Мокси. — Чёрт, мы же всегда так поступаем на марше, — он пытался говорить фамильярно, но тон получился обиженным. У его семьи были деньги, но, как всегда подчеркивал Дятел Бёрд, недостаточно, чтобы соответствовать претензиям, как и Мокси не обладал достаточно благородными манерами, чтобы считаться джентльменом. На его лице застыло постоянное выражение недовольства, словно он выступал против всего света, по неизвестной причине отказавшегося предоставить его семье последнюю тысячу долларов, которая избавила бы ее от забот о деньгах, в то время как сейчас Мокси, старший сын, жил в постоянной тревоге, что однажды ему придется работать, чтобы обеспечить свое существование.

Старбак поморщился, наступив на острый камень. Он шел босым, и пару шагов не мог ни слова вымолвить от боли. Потом короткий приступ боли затих.

— Так что же, Мокс, — спросил Старбак. — Ты не хочешь драться?

Мокси ощетинился:

— Ты обвиняешь меня в трусости?

— Я задал тебе вопрос, чёрт возьми, — рявкнул Старбак.

Мокси немедленно пошел на попятный.

— Моя лошадь охромела! Вот и всё!

Старбак перебросил винтовку на левое плечо, хотя больное место и на этом плече немедленно заныло.

— Приказы совершенно ясны, Мокс. Если твоя лошадь больше не может идти, придется ее бросить. Оставь ее на поле, где ее могут подобрать фермеры.

— Это дорогая кобыла! — запротестовал Мокси. — Из конюшни Фалконера!

— Мне плевать, даже если бы это был чёртов единорог из конюшни самого повелителя солнца, — холодно ответил Старбак. — Если она не может идти, то придется ее оставить.

Мокси разъярился:

— Это не какая-нибудь бостонская тягловая кляча угольщика, Старбак. Это настоящая породистая лошадь. Стоит несколько тысяч баксов.

Старбак снова перевесил винтовку на правое плечо.

— Просто не отставай, Мокс, с лошадью или без.

— Чтоб тебе провалиться, — бросил Мокси и сердито пошел прочь.

Старбак внезапно ощутил прилив энергии. Он развернулся вслед за Мокси, взял его под локоть и силой потащил к растущим у дороги деревьям. Старбак выдавил улыбку, чтобы никто не принял разыгравшуюся сцену за ссору двух офицеров, но как только он увел Мокси вместе с лошадью из поля зрения колонны, улыбка сползла с его лица.

— А теперь послушай, чертов сукин сын. Может, тебе это и не нравится, но командую этим чертовым полком я, а ты всего лишь капитан, так что будешь делать то же, что и все остальные. Мне плевать, если ты загонишь проклятую лошадь до смерти или оставишь ее подыхать с голода, но мне важно, чтобы ты повел вторую роту, когда мы столкнемся с проклятыми янки. Так что ты намерен делать, Мокс? Пойдешь пешком или поедешь верхом?

Мокси побледнел.

— Я не оставлю свою лошадь. Она слишком дорогая.

Старбак вытащил из кобуры револьвер.

— Вот что я скажу тебе, Мокс, — произнес он, засовывая капсюль в одну из ячеек барабана, — тебя следовало утопить еще при рождении, и тем спасти нас от кучи неприятностей, — он крутанул барабан, чтобы заряженная ячейка оказалась ближайшей к курку, и поднес его к усталой голове лошади, точно над глазами.

— Какого чёрта… — начал Мокси.

Старбак взвел курок, и кобыла посмотрела на него своими нежными карими глазами.

— Ты просто кусок вонючего крысиного дерьма, Мокс, — спокойным тоном произнес Старбак, — но так уж случилось, что ты всё равно мне нужен, и если эта кобыла мешает тебе делать свою работу, то ей придется отправиться на небеса, — он прижал палец к спусковому крючку.

— Нет! — Мокси оттащил кобылу подальше от револьвера. — Она справится!

Старбак вернул курок на место.

— Главное, чтобы ты справился, Мокс.

— Будь ты проклят! Ты свихнулся!

— Но всё равно твой командующий, Мокс, и полагаю, мудро было бы не расстраивать командующего, особенно свихнувшегося. В следующий раз это будут твои мозги, а не кобылы, — Старбак вернул курок на место и мотнул головой в сторону дороги. — Возвращайся к своей роте.

Старбак направился вслед за Мокси обратно к дороге. Мимо как раз проходила восьмая рота, и Траслоу плюнул в сторону несчастной фигуры Мокси.

— Что это было? — спросил он Старбака.

— Мы с Мокси просто осмотрели его лошадь. Решали, сможет ли она справиться с переходом.

— Еще как сможет, — язвительно заметил Траслоу, — как только он вытащит чёртов камень из ее копыта.

— Так вот оно что?

— А вы как думали, черт возьми?

Создавалось такое впечатление, что на Траслоу не повлияли ни жара, ни скорость перехода. Он был одним из самых старых легионеров, но и самым выносливым. Он не придал особого значения повышению до офицера, потому что чины всегда были Траслоу безразличны, но волновался за Старбака, которого считал умным человеком и способным военным.

— Вы должны присматривать за Мокси, — сказал он.

— Мне тоже так кажется, — согласился Старбак.

— В смысле действительно присматривать, — Траслоу переместил кусок жевательного табака от одной щеки к другой. — Он щенок Фалконера, а Фалконер не захочет, чтобы мы добились успеха.

Старбак пожал плечами.

— А что с этим может поделать Мокси? Он даже не хочет здесь находиться, просто мечтает сбежать.

— Он пронырливый малый, — возразил Траслоу. — Как собака. Нуждается в хозяине, понимаете? И как только уехал Фалконер, он наверняка ткнулся носом в руку Медликотта, — презрительно фыркнул Траслоу. — Знаете про слухи, которые распускает Медликотт? Он говорит, что если бы Легионом командовал он, нам бы не пришлось драться за Джексона, сидели бы в окопах Ричмонда. Говорит, как будто так оно и есть.

— Ну да, как же, — бросил Старбак, вздрогнув, когда ремень винтовки впился в его плечо.

— Но в такие слухи люди охотно верят, когда им плохо, — сказал Траслоу, — и нет прока притворяться, что все в Легионе хотят видеть вас командующим. Вы забыли, жизнь скольких человек в Легионе зависит от Вашингтона Фалконера. Они рубят его лес, ловят его рыбу, получают от него жалованье, хранят деньги в его банке и живут в его домах. Взгляните на Уилла Паттерсона, — Траслоу упомянул только что получившего повышение командира третьей роты.

— Паттерсон пытался стать офицером еще с начала войны, — возразил Старбак. — Он должен быть мне благодарен!

— Эта семейка ни за что вас не отблагодарит! — заявил Траслоу. Сержант Паттерсон, сын каменщика из Фалконера, дважды пытался выиграть выборы и стать офицером, но оба раза провалился. Старбак не был уверен, что Паттерсон станет хорошим офицером, но больше некого было назначить. — И добрая половина бизнеса Паттерсона зависит от Вашингтона Фалконера, — продолжал Траслоу, — так что же, вы думаете, Уилл Паттерсон может позволить себе стать на вашу сторону?

— Пока он дерется, — ответил Старбак, — это всё, что имеет значение.

— Но Медликотт, Мокси и Паттерсон, — напомнил Траслоу, — командуют тремя ротами правого фланга. И вы думаете, эти люди будут сражаться изо всех сил, когда дела пойдут плохо?

Старбак поразмыслил над этим заявлением и не обрадовался своим выводам. Он придержал их про себя, вместо этого улыбнувшись Траслоу.

— Некоторым я нравлюсь.

— Кому?

— Коффмэну.

— Мальчишка. Слишком мал, чтобы разобраться.

— Свинерду?

— Безумней, чем бешеная крыса.

— Дятлу?

— Безумней, чем две бешеные крысы.

— Мерфи.

— Мерфи любит всех. К тому же он ирландец.

— Вам?

— Мне вы нравитесь, — презрительно буркнул Траслоу, — и вы что, думаете, это хорошая рекомендация?

Старбак засмеялся.

— Ну и вообще, — произнес он через несколько шагов, — мы здесь не для того, чтобы нас любили. Мы здесь, чтобы выигрывать сражения.

— Ну так позаботьтесь о том, чтобы их выиграть, — ответил Траслоу, — уж как следует позаботьтесь.

Усталые и взмыленные солдаты получили передышку, подойдя к Раппаханнок. До сих пор они сделали крюк на юг от реки, но теперь повернули к северу, чтобы обойти янки с фланга. Северный берег реки представлял собой утес, на который круто взбиралась дорога, и одна из восьми пушек Джексона застряла на скользком берегу.

Возницы нахлестывали лошадей, а ближайшую пехоту позвали на помощь, чтобы подтолкнуть колеса орудий плечами, но задержка неизбежно заставила колонну замедлить шаг, и благодарные солдаты рухнули у дороги, чтобы дать отдых ноющим ногам и перевести дыхание. Некоторые заснули, и их лица стали похожи на лица мертвецов из-за покрывающей кожу пыли. Мокси тайком извлек камень из копыта лошади, а потом сел рядом с мрачным майором Медликоттом. Основная часть офицеров Легиона столпилась вокруг Старбака в надежде вытянуть из него больше сведений, которые они могли бы передать своим солдатам, но Старбак и сам не знал, куда они направляются.

— Наверное, в долину Шенандоа, — высказал предположение капитан Дейвис, и когда никто не стал возражать и даже не поинтересовался, с чего он это взял, всё равно разъяснил свою точку зрения. — Это ведь родной дом Старины Джека, правильно? Он навел ужас в Шенандоа. Как только янки узнают, что мы в Шенандоа, им придется разделить армию на две.

— Нет, если они решат оставить нас гнить в Шенандоа, — прокомментировал только что назначенный лейтенантом Хоуз.

— Значит, мы не будем там гнить, а вторгнемся в Мэриленд, — предположил Дейвис. — Вверх по Шенандоа, прямо через Потомак и там до Балтимора. А как только захватим Балтимор, можем атаковать Вашингтон. Думаю, через месяц мы выгоним Эйба Линкольна из Белого дома и заставим самого спрятаться за каким-нибудь забором.

Уверенность Дейвиса была встречена молчанием. Кто-то плюнул на дорогу, а другой поднес ко рту флягу в надежде найти в ней последнюю каплю тепловатой воды.

— Вниз по Шенандоа, — наконец вымолвил Траслоу, — а не вверх.

— Вниз? — спросил Дейвис, озадаченный этим возражением. — С какой стати нам идти на юг?

— Внизу север, а наверху юг, — сказал Траслоу, — так всегда было и всегда будет. Отправься в долину и спроси, как пройти наверх, и тебя пошлют на юг. Так что мы пойдем вниз по Шенандоа, а не вверх.

— Вверх или вниз, — заметил Дейвис, обиженный этой поправкой, — какая разница? Пока мы идем на север. До Шенандоа два дня пути, и еще два до Потомака, а потом неделя до Балтимора.

— Однажды я бывал в Балтиморе, — мечтательно произнес капитан Пайн. Все хотели послушать подробности, но похоже, Пайну нечего было добавить к этому короткому заявлению.

— Подъём! — Старбак увидел, что батальон впереди встает на ноги. — Готовьтесь, ребята.

Они переправились через реку и пошли на север. Шли не по дороге, тянувшейся на запад, а прямо через поля и леса, через мелкие речушки и широкие выгоны, срезав путь, и в конце концов добрались до проселочной дороги, ведущей на север. Старбак попытался мысленно нарисовать карту Виргинии и понял, что они двигаются параллельно Голубому хребту, это означало, что как только они доберутся до железной дороги в Манассасе, то могут повернуть на запад и идти вдоль железной дороги, через перевал в долину Шенандоа. А долина, словно пушка, целилась в предместья Вашингтона, так что, может, возбужденный Дейвис был прав.

Старбак попытался вообразить падение Вашингтона. Он представил потрепанные легионы мятежников марширующими по покоренному кольцу фортов, окружающих столицу, а потом, под взглядами молчаливых и потрясенных зрителей, стоящих вдоль улиц, проходящими мимо захваченного Белого дома. Он слышал победные мелодии и нарисовал в своем живом воображении боевое знамя с крестом и звездами, развевающееся над роскошным белым и высокомерным зданием, а когда парад победы закончится, хозяевами города станут солдаты, празднующие свой триумф. Полковник Лассан, француз, провел в северной столице неделю и описал Старбаку город.

Это было место, по словам Лассана, лишенное силы. В Вашингтоне не было промышленности — ни верфей, ни фабрик, ни свистящих паровых металлургических предприятий, заслоняющих солнце своей грязью. Как сказал Лассан, это был небольшой город, служивший единственной цели — производить законы и постановления, искусственный город, где хитрость сходила за ум, а коррупция заменяла промышленность. Он был населен бледными адвокатами, толстыми политиками, богатыми шлюхами и безлицыми ордами чернокожих слуг, и когда в него войдут мятежники, адвокаты и политики, без сомнения, давно его уже покинут, останутся лишь люди с доброй душой.

Эта соблазнительная перспектива помогала разуму Старбака не думать о волдырях на ногах и горящих мышцах. Он мечтал о нежном городе, о захваченном шампанском, о широких постелях и накрахмаленных белых простынях. Мечтал о жареных устрицах и черепаховом супе, ростбифе и отбивных из телячьей вырезки, о персиковых пирожных, и все это будет съедено за компанию с богатыми как адвокаты вашингтонскими шлюхами, и эта заманчивая мысль внезапно напомнила ему о женщине с золотистыми волосами, которую он видел сидящей вместе с мужем в открытом экипаже в тылу у янки во время сражения при Булл-Ран.

Она жила в Вашингтоне и пригласила Старбака ее посетить, но сейчас даже под страхом смерти он бы не вспомнил ее имя. Ее муж был конгрессменом-северянином, напыщенным и туповатым человеком, но его жена была прекрасна и обладала золотистыми волосами, это промелькнувшее в памяти видение было достаточно утешительным, чтобы усталый человек проковылял через маленькие виргинские городки, где проходящим мимо мальчишкам-солдатам аплодировали возбужденные жители. Годичной давности флаги мятежников, спрятанные все те месяцы, когда здесь стояли только войска янки, вывешивали на балконах и карнизах, а дети приносили солдатам ведра с тепловатой колодезной водой.

К тому времени, когда солнце начало скрываться за зубчатыми вершинами Голубого хребта, боль Старбака, казалось, почти совсем утихла. Он увидел, как солдаты впереди снимают шляпы, и гадал о причине этого жеста, а потом штабной офицер промчался вдоль колонны в обратном направлении, призывая солдат не выкрикивать приветствия.

— Мы не хотим, чтобы нас услышали разведчики-кавалеристы янки, — объяснил он, — так что никаких возгласов.

Приветствия? Почему нельзя выкрикивать приветствия? Старбак вернулся от воображаемой вашингтонской роскоши к отвратительной и потной реальности и внезапно заметил похожую на каменное изваяние фигуру, стоящую у дороги на вершине скалы размером с дом. Это был Джексон со шляпой в руках, наблюдающий, как проходят его войска. Старбак инстинктивно расправил плечи и попытался шагать с большим воодушевлением. Он стянул поношенную и пропитанную потом шляпу с длинных черных волос и уставился на человека с суровым лицом, который, увидев Старбака, слегка кивнул ему в знак приветствия. Идущий за Старбаком Легион снял шляпы и зашагал в ногу, проходя мимо легендарного генерала. Никто не кричал приветствий, все молчали, но еще милю Старбаку казалось, что на лицах солдат появилась бодрость.

Они шли, пока не наступил вечер. Небо на западе окрасилось багряным с полосами желтого, эти пламенеющие цвета медленно съёживались и бледнели, превратившись в серые сумерки. Боль снова вернулась, теперь ее слегка облегчала понизившаяся температура. Люди искали глазами признаки лагеря, которые сказали бы им, что они достигли места назначения, но рядом с дорогой никто не разбил лагерь и ни один костер не наполнял воздух дымом, поход продолжился и в темноте.

Взошедшая луна выбелила пыль, покрывавшую винтовки Легиона и прилипшую к коже солдат. Никто не пел, никто не разговаривал, они просто шли и шли, милю за проклятой милей под ущербной луной. Далеко в ночи, там, где коптили небо над северными округами Виргинии полевые костры янки, показалось огромное красное зарево, и Старбак, пытаясь быть начеку, понял, что армия Джексона оказалась уже к северу от этого сияния и, значит, зашла врагу с фланга, и в первый раз за все время он засомневался, что они и правда собираются повернуть на запад, в долину Шенандоа. Возможно, подумал он, вместо этого они повернут на восток, чтобы как острый кинжал полоснуть врага с тыла.

— Сюда! Сюда! Никаких костров! — прервал размышления Старбака чей-то голос, и он увидел всадника, машущего в сторону чернеющего в ночи луга. — Отдохните немного, — всадник был, очевидно, штабным офицером. — Выступаем на заре. Никаких костров! У подножия холма есть ручей, можно напиться. Никаких костров!

Старбак принял приказы и встал на краю луга, чтобы понаблюдать, как мимо ковыляет Легион.

— Молодцы! — похвалил он каждую роту. — Молодцы.

Люди едва осознавали его присутствие, просто хромали к лежащему на вершине небольшого холма лугу. Мокси держался позади своей роты, так что он мог сделать вид, что не замечает Старбака.

Рота Траслоу прошла последней.

— Есть отставшие? — спросил Старбак.

— Ни одного, о котором вам нужно было бы беспокоиться.

Старбак направился к лугу вместе с Траслоу.

— Кошмарный переход, — устало выдавил он.

— А завтра, возможно, мы его повторим, — ответил Траслоу. — Хотите, чтобы я выставил часовых?

Старбак почувствовал искушение согласиться, но он знал, что солдаты восьмой роты подумают, будто он выбрал их, потому что это его бывшая рота, поэтому специально остановил выбор на первой роте… Майор Медликотт слишком устал, чтобы возмущаться.

Старбак похромал вокруг лагеря. Он хотел убедиться, что у них есть питьевая вода, но большинство уже погрузилось в сон. Они просто упали на траву и закрыли глаза, лежа, словно мертвецы, собранные похоронной командой после сражения. Несколько человек отправились к ручью, чтобы наполнить фляжки, некоторые закурили, некоторые грызли галеты, но основная часть солдат просто распласталась под лунным светом.

Старбак остался бодрствовать вместе с караулом. На юге сияла луна, а по дороге тащились другие солдаты, полк за полком поворачивал в поля, чтобы устроить короткий привал. Войска еще подходили, когда Старбак разбудил Медликотта, чтобы тот заступил в караул, и по-прежнему проходили, когда Нат улегся спать. Ему снился поход, боль, выжженный солнцем день, проведенный тащась по твердой как камень дороге на север, истекая потом, но не к шлюхам на белых простынях в разжиревшем городе, а в сражение.

В то утро, когда армия Джексона шла на запад, майор Гэллоуэй получил приказ прибыть в распоряжение генерала Макдауэлла, чьи войска сформировали правый фланг армии Поупа. Странные и тревожные сведения пришли с западного фланга. Один из штабных офицеров генерала Бэнкса разведывал вражеские позиции с холма к северу от Раппаханнок и заметил далекую колонну пехоты и артиллерии, марширующую по берегу реки на запад.

Дорога, по которой следовали мятежники, змеилась вверх и вниз по холмистой местности, так что штабной офицер мог разглядеть лишь отдельные части колонны, но он оценил размер подразделений, пересчитав флаги, и отрапортовал, что силы мятежников, должно быть, состоят по меньшей мере из двадцати тысяч человек. Колонна постепенно растаяла в жарком мареве, висевшем над дальними полями и лесами.

Генерал Бэнкс направил доклад генералу Макдауэллу, который, в свою очередь, переслал его генералу Поупу, добавив, что колонна, вероятно, собирается пересечь Голубой хребет и пройти на север по долине Шенандоа. Возможно, предположил Макдауэлл, силы мятежников планируют атаковать федеральный гарнизон в Харперс-Ферри, а потом пересечь реку и угрожать Вашингтону?

Поуп приложил этот доклад ко всем прочим тревожным свидетельствам активности мятежников. Кавалерия Джеба Стюарта напала на один из находящихся на передовой складов продовольствия на станции Катлетт. Целый рой всадников-южан вылетел из ночи, как дьяволы ада, и хотя налет причинил не слишком много реального ущерба, все были обеспокоены. Появились и другие сообщения об активности мятежников на восточном фланге Поупа близ Фредериксберга, а некоторые наблюдатели видели явные признаки того, что мятежники планируют высадку через реку Раппаханнок.

Генерал Поуп чувствовал себя жонглером, которому всучили слишком много предметов, и потому посылал в Военный департамент поток требовательных телеграмм, настаивая, что ему необходимо знать, когда к его силам присоединится армия Макклелана, а потом надиктовал несколько приказов, нацеленных на то, чтобы отразить сразу все угрозы. Войска Союза направлялись то туда, то сюда под жарким солнцем, и никто не знал, что они делают, или где находится враг.

Определить расположение врага было задачей кавалерии, и потому майору Гэллоуэю приказали прибыть в распоряжение генерала Макдауэлла, который, в свою очередь, велел ему направить своих людей в ту полосу пустынной земли, что лежала между армией северян и Голубым хребтом. Именно в эти туманные земли маршировала загадочная вражеская колонна, и Макдауэлл хотел, чтобы Гэллоуэй ее нашел, но как только майор был готов выехать, из штаба генерала Поупа пришел другой приказ. Похоже, отряд кавалерии мятежников недавно пересек брод Келли, и Гэллоуэю приказали разузнать, куда движется враг.

Майор потребовал предоставить карту. Ему понадобилось немало времени, чтобы обнаружить брод Келли. Он почему-то ожидал, что брод будет находиться рядом с Уоррентоном, где стояли войска Макдауэлла, но нашел его в пятидесяти милях от восточного фланга армии. Он запротестовал от глупости приказов, согласно которым один кавалерийский полк должен был находиться в двух местах одновременно, но ему объяснили, что основная часть кавалерии либо была обездвижена недостатком фуража, либо имела другие задания. Гэллоуэй уставился на карту.

— Какая задача важнее? — спросил он.

Полковник, штабной офицер Поупа, почесал бороду.

— Полагаю, если Джонни перебираются через брод Келли, то они планируют отрезать нас от ребят Макклелана, — он провел пожелтевшим от никотина пальцем от брода вверх, чтобы показать, как силы мятежников могут отрезать людей Поупа у реки Акиа-Крик, где должна высадиться армия Макклелана. — Тогда они нас разделят. Это плохо. В самом деле плохо.

— А та, другая колонна? — спросил Гэллоуэй, кивнув в сторону западной части карты.

Полковник раздавил пожелтевшим от никотина ногтем вошь. По правде говоря, он и понятия не имел, какая опасность больше, но и не хотел консультироваться со своим начальником, который и так уже был в ярости из-за постоянного потока противоречивых разведданных, спутавшего все его тщательно выстроенные планы.

— Думаю, — рискнул полковник, — хотя, заметьте, это лишь догадка, что отступники предприняли отвлекающий маневр.

Возможно, они хотят, чтобы мы ослабили себя, послав людей в долину Шенандоа. Но войну в Шенандоа не выиграть, ее можно выиграть только здесь, на берегах реки, — он похлопал по карте в том месте, где сплетение рек пересекалось несколькими дорогами, связывающими Ричмонд с Вашингтоном. — Но с другой стороны, майор… — полковник был слишком осторожен и не закончил суждение, — мы точно хотим знать, чёрт побери, что делают эти двадцать тысяч Джонни. И все говорят, что ваши ребята — лучшие для подобного задания. Говорят, вы можете пробраться в тыл врага, верно?

Итак, у Гэллоуэя не осталось другого выбора кроме как разделить свои небольшие силы. Если угроза у брода Келли представляла бо̀льшую опасность, то справедливо было послать туда два отряда, и Гэллоуэй решил отправиться туда сам вместе с отрядом Адама, а Билли Блайз со своими людьми разведает загадочную колонну на западе.

— Не вступай в драку, Билли, — предупредил Блайза Гэллоуэй. — Просто разузнай, куда, чёрт подери, они направляются, а потом доложи об этом Макдауэллу.

Похоже, Блайз обрадовался этому приказу. Его лошади устали и проголодались, но ему не пришлось ехать с Гэллоуэем, и оказавшись в седле, его люди медленно тронулись в путь. Они направились в пустынную местность, поджариваемую пылающим как топка солнцем. Блайз отвел отряд на несколько миль к западу от последних застав северян и остановился на вершине небольшого холма, чтобы оглядеть пустой пейзаж.

— Какого чёрта мы здесь делаем, Билли? — обратился к нему сержант Келли.

— Толчем воду в ступе, Сет. Просто толчем воду в нашей новой ступе.

Сержант Келли с отвращением сплюнул.

— А что если откуда ни возьмись появится враг? Чёрт, Билли, наши лошади не кормлены как следует уже три дня и вообще не отдыхали. Ты что думаешь, мы сможем сбежать от ребят Джеба Стюарта на этих клячах?

Остальные одобрительно загудели.

Блайз махнул рукой в сторону безмятежного и покрытого жарким маревом пейзажа.

— Какой еще враг, сержант? Вы видите врага?

Келли нахмурился. На севере виднелось пятно пыли, но так далеко за Раппаханнок, что ее наверняка подняли войска северян, а на западе, где, предположительно, скрылась загадочная колонна, не было ничего, кроме лесов, залитых солнцем полей и невысоких холмов.

— Так что мы здесь делаем? — снова спросил сержант.

Блайз улыбнулся.

— Я же сказал, Сет, толчем воду в ступе. Так какого дьявола не предпринять что-нибудь более полезное? Например, как следует накормить лошадей, — он дернул поводья, направив лошадь к югу. — Кажется, я припоминаю неподалеку ферму. Гнездо гадюк-мятежников, но там был фураж и, может, ее еще не сожгли к чертовой матери, так что полагаю, у нас с вами остались там незаконченные дела.

Келли ухмыльнулся.

— Ты про ту женщину с детьми, Ротуэлл?

— Ненавижу детей, — заявил Блайз. — Особенно мелких. Другое дело их матери, — улыбнулся Блайз. — Ах, до чего ж мне нравятся зрелые молодые матери.

В двадцати милях в востоку майор Гэллоуэй обнаружил брод Келли, охраняемый на южном берегу сильным гарнизоном мятежников. Южане дали безуспешный залп по всадникам Гэллоуэя, пока они исследовали северный берег реки, не обнаружив ни следов копыт, ни каких-либо других свидетельств, что мятежники переправились через реку. Местное чернокожее население, всегда являвшееся для разведчиков-северян лучшим источником информации, поведало, что конфедераты перешли реку два дня назад, но лишь для того, чтобы собрать корм для лошадей. Гэллоуэй должным образом прочесал берег на пять миль к востоку и западу, но ни он, ни Адам не обнаружили мятежников. Слухи оказались ложными, и Гэллоуэй, понимая, что день потерян зря, медленно направился обратно.

В дюжине миль от брода находился узел Уоррентон, где железнодорожная ветка из Уоррентона соединялась с линией Ориндж-Александрия. На станции царила неразбериха. Два поезда с орудиями и боеприпасами пытались проехать на юг, на станцию Билтон, а один тянул в Уоррентон двадцать четыре вагона, нагруженные галетами, военной формой, капсюлями и снарядами. В это время три пустых состава и госпиталь на колесах ожидали под безжалостным солнцем, пока освободятся пути на север. Станцию обволакивал сладкий запах сосны от приготовленных для топок паровозов дров.

Пассажирский вагон преподобного Элияла Старбака был прицеплен к передвижному госпиталю. Священник пытался спастись от жары душного вагона, расхаживая взад и вперед в длинной тени от поезда, и был вынужден наблюдать процессию, вынесшую только что умерших из вагона с красным флагом. Солдаты умерли не от ран, а от упадка сил, и их судьба рассердила преподобного Старбака.

То были хорошие, благовоспитанные юные американцы, отправившиеся сражаться за свою страну, а в награду их сбросили в кучу около рельсов, где мухи облепили тела. Если передвижной госпиталь не сдвинется с места в ближайшее время, все больные внутри умрут, и потому преподобный Старбак нашел инженера в чине полковника, который явно обладал на железной дороге некоторой властью, и потребовал у него ответа, когда поезда смогут отправиться на север.

— В Бостоне, — заверил преподобный полковника, — есть такая вещь, как расписание. Мы находим это полезным.

— В Бостоне, сэр, — откликнулся полковник, — у вас нет Джеба Стюарта.

Отсрочка отправления поездов была вызвана налетом Джеба Стюарта на станцию Катлетт, следующую на этой линии, там кавалерия мятежников захватила множество пленных, сундук с деньгами и даже стянула лучший китель генерала Поупа. Проливной дождь помешал налетчикам спалить мост, по которому железнодорожные пути пересекали Кедровый ручей, но даже с уцелевшим мостом этот рейд посеял хаос в железнодорожном расписании.

— Но ваш поезд первым отправится на север завтра днем, — пообещал полковник преподобному Старбаку. — Будете в Вашингтоне к среде, сэр.

— К тому времени я надеялся находиться уже в Ричмонде, — язвительно заметил преподобный.

Полковник воздержался от ответа, а вместо этого приказал передвинуть вагоны госпиталя в тень складов и распорядился принести воды выжившим пациентам. Нескольким беглым рабам, теперь нанятым в качестве железнодорожных рабочих, велели выкопать для покойников могилы.

Преподобный Старбак подумывал, не следует ли ему прочитать проповедь работающим чернокожим, но решил, что находится в слишком подавленном состоянии, чтобы эффективно донести слово Божие. Его мнение относительно армии всю неделю ухудшалось, но теперь достигло самого гневного дна. На протяжении всей своей жизни он никогда не сталкивался со столь хаотичной, ненадежной и медлительной организацией. Мелкая бакалейная лавка в Бостоне демонстрировала больше сообразительности, чем эти неучи в военной форме, и неудивительно, что мятежники с носившими следы деградации черепами выставляли генералов северян полными идиотами. Священник сидел на открытой платформе у края своего пассажирского вагона, и по мере того, как огромное солнце садилось на западе, стирал пот со лба и занимался приятной рутиной, делая в дневнике наброски резкого письма, которое намеревался отправить массачусетским конгрессменам.

В пяти милях, в самом Уоррентоне, майор Гэллоуэй делал доклад в штабе армии. Он нашел того же полковника, который вручил ему этим утром приказы и теперь казался разочарованным, что враг не пересекал брод Келли.

— Вы уверены? — спросил полковник.

— Уверен. Совершенно уверен.

Полковник почесал бороду, нашел в ней вошь и раздавил ногтем.

— А как насчет двадцати тысяч Джонни на западе? — спросил он.

— Я послал туда своего заместителя, но он еще не докладывал о результатах.

Полковник зевнул и потянулся.

— Отсутствие новостей — это хорошие новости, а? Если бы ваши ребята что-нибудь обнаружили, они бы, без сомнения, послали гонца. А больше никто не донес об эти двадцати тысячах мятежников, так что, может, это всё кому-то привиделось с похмелья. Кстати, о похмелье, — он повернулся и потянулся за двумя стаканами и бутылкой виски.

— Присоединитесь? — он налил виски. — Ну даже будь там двадцать тысяч Джонни, разгуливающих на свободе, какой ущерб они могут причинить? — он сделал паузу, обдумывая ответ, и засмеялся от самой мысли, что вся армия Соединенных Штатов испугалась такого малюсенького войска. — Двадцать тысяч, — пренебрежительно произнес он, — какой они могут причинить вред?

Капитан Дейвис разбудил Старбака.

— Подъем, сэр.

Старбак подумал, что, должно быть, это ему снится. Но хуже того, он понял, что ему это не снится. Мышцы сковала боль, а кости отяжелели.

— Старбак! Вставай! — сказал Дейвис.

Старбак простонал.

— Еще темно.

— Они хотят, чтобы мы выступили через двадцать минут.

— О нет, Господи Иисусе, нет, — пробормотал Старбак. Он снова застонал, а потом перевернулся на бок. Это простое движение причинило боль. Он не мог вынести мысли, что придется встать на покрытые волдырями ноги.

— Воды.

Дейвис, заступивший в караул после Медликотта, протянул Старбаку фляжку. Старбак глотнул, а потом ему захотелось закурить. У него осталось две сигары, обе были бережно спрятаны в шляпе. Он прикурил от сигары Дейвиса и вдохнул немного жизни в легкие.

— Иисусе, — повторил он, а потом вспомнил, что должен подавать пример, и с трудом встал на ноги, выругавшись.

— Болят? — спросил Дейвис.

— Почему я не вступил в кавалерию? — задал вопрос Старбак, а потом проковылял несколько шагов. Еще стояла ночная тьма без какого-либо просвета на востоке. Над головой ярко сияли звезды, а луна висела низко над Голубым хребтом, подчеркивая его покрытую лесами черноту и белоснежные пики. Старбак сел, чтобы надеть башмаки. Ноги пронзила боль от одной попытки их натянуть.

— Проснулись? — раздался голос полковника Свинерда.

— По-моему, я умер и отправился в ад, — ответил Старбак, снова заставив себя встать. — Может, так и есть, полковник. Может, всё это нереально. Мы все в аду.

— Чепуха! Мы отправимся на небеса, хвала Господу.

— Тогда надеюсь, что он поторопится, — пожаловался Старбак. Вокруг него люди со стонами поднимались, понимая, какая их ждет участь. Старбак почесал укушенное вошью место, переложил одну из сигар в карман, натянул на голову шляпу, повесил скатанное одеяло через левое плечо, а винтовку на правое, и был готов отправляться.

Завтракали на марше. У Старбака он состоял из каменной галеты, которую он грыз больным зубом. Он попытался вспомнить, когда в последний раз прилично ел. Его форменные панталоны держались на куске веревки, под которой был присборен кусок материи шириной дюймов пять, до первого сражения этой войны они плотно обтягивали тело. Потом волдыри на ногах начали ныть, как и болячка на правом плече, и он забыл о еде, просто сконцентрировавшись на том, чтобы идти, превозмогая боль.

Колонна по-прежнему двигалась на север. В тот момент, когда дорога пошла наверх, и он смог окинуть взором залитые лунным светом холмы на западе, Старбак отметил там проем, где железная дорога из Манассаса проходила по Голубому хребту в плодородную долину Шенандоа. В лунном свете этот перевал казался таким далеким, и у Старбака ёкнуло сердце при мысли о том, что придется проделать весь этот долгий путь. Его мышцы немного расслабились, но только лишь для того, чтобы заныть сильнее. Легион прошел мимо двух рядов домов, в чьих окнах горел тусклый свет. На проходящих людей залаял привязанный пес, и невидимая женщина заговорила из окна, благословляя солдат.

А потом дорога внезапно круто пошла вверх на несколько футов, и Старбак чуть не споткнулся о стальной рельс. Он выровнял шаг и понял, что Легион добрался до железной дороги из Манассаса. Здесь она разделялась, одна ветка взбиралась на запад, к Голубому хребту, а другая шла на восток, к янки. Штабной офицер восседал верхом у этого перекрестка, приказывая войскам двигаться на восток. Значит, они идут не в долину Шенандоа, а в сторону восходящего солнца, поднимающегося над широким пятном дыма, отмечающим полевые костры пробуждающейся армии. Они шли на запад, к сражению.

Солнце встало, ослепив их глаза адовым огнем. Оно туманило взор и отбрасывало длинные неровные тени на пыльной дороге за спиной. Время от времени Старбак замечал бегущие вдоль дороги рельсы железной дороги Манассаса, две полыхающие в солнечном свете полоски, но поездов на этих полосках расплавленной стали не было. Все паровозы и составы отправили на юг, а остальные забрали янки, чтобы перевозить через Манассас из Александрии припасы своим войскам.

И теперь, осознал Старбак, Каменная стена Джексон находился в тылу у этих войск. И возможно, подумал Старбак, янки знают, что он приближается, потому что как двадцать тысяч человек могут надеяться спрятаться от разведчиков армии противника? Впереди колонны лежала гряда низких холмов. В мирное время эти возвышенности были почти незаметными, но Старбак понимал, что эти безобидные склоны могут оказаться достаточно крутыми, чтобы сдержать атаку пехоты. И если федералисты поставили в темнеющем на вершине этих холмов лесу пушки, долгий переход Джексона может закончиться крахом.

Дорога и рельсы как две стрелы летели бок о бок в сторону проема в низких холмах. Кавалерия Джексона двигалась по обе стороны железнодорожной насыпи со взведенными карабинами и нервно осматривая каждую изгородь, лес и дом. Проход через неохраняемые холмы назывался Торуфэир-Гэп, и если янки следили за передвижениями Джексона, то он должен был стать тем местом, где они устроили засаду, и по мере того, как сближались крутые стены ущелья, всадники ехали всё медленней и осторожней.

Они пытались не думать ни о невидимых канонирах, ожидающих с запальными шнурами в руках, ни о прячущейся с заряженными винтовками пехоте. Каждый скрип седла, порыв ветра или цоканье копыта будоражило нервы всадников, а потом они неожиданно поняли, что перед ними открылась вершина перевала и вся местность к востоку, и она была пуста. Не было ни передков, ни орудий, ни зарядных ящиков, ни одного северянина. Не было ничего, кроме низких холмов и густого леса, простирающегося в голубой дали. Каменная стена незаметно и без потерь завершил петлю и вывел свою маленькую армию прямо в беззащитное брюхо янки.

Теперь им нужно было только замкнуть петлю и начать резню.

— Сомкнуть ряды! — прокричал офицер. — Сомкнуть ряды!

Все шли молча, слишком устав, чтобы разговаривать или петь. Время от времени кто-нибудь выходил из строя, чтобы сорвать зеленое яблоко или початок незрелой кукурузы с полей по обеим сторонам дороги, а еще кто-нибудь скорчивался за живой изгородью, но они всегда спешили за товарищами и быстро возвращались на место.

Тащивших пушки лошадей стегали хлыстами, колеса орудий проделали на дороге неровную колею, в которой подворачивали ноги солдаты, но они по-прежнему шли всё тем же быстрым шагом за кавалерийским авангардом, который чуть позже въехал в небольшой город, где на главной улице репетировал военный оркестр федералистов. Оркестр принадлежал ушедшему на целый день полку, оставив музыкантов развлекать унылых виргинских горожан. Эти унылые жители приободрились, как только оркестр внезапно замолчал.

Мелодия закончилась с последним потрясенным и похожим на кваканье хрипом саксгорна, когда музыканты поняли, что наводнившие улицу всадники нацелили ружья прямо им в головы. Музыканты были уверены, что находятся по меньшей мере в двадцати милях от вражеских сил, а теперь столкнулись лицом к лицу с ухмыляющимися людьми в серых мундирах на пыльных и покрытых потом лошадях.

— Давайте послушаем, как вы играете "Дикси", ребята, — приказал командир кавалеристов. Некоторые музыканты попятились, но офицер-кавалерист одной рукой взвел курок винтовки, и капельмейстер поспешно развернулся, поднял руки, чтобы подготовить оркестрантов, а потом они грянули нестройный ритм гимна мятежников.

После полудня, когда музыканты уже находились в качестве пленных под охраной, колонна генерала Джексона направилась на юго-восток по широкой дороге, бегущей по сжатым полям и плодоносящим садам. Теперь солдаты могли догадаться, куда направляются, потому что впереди клубился дым, показывающий то место, где по дороге Ориндж-Александрия припасы для армии северян перевозились на юг, к войскам янки. Каждая пуля, каждый патрон, каждая галета, каждый капсюль, каждый снаряд, каждая пара башмаков, каждый штык, каждая мелочь или крупная вещь, которая нужна была армии, чтобы сражаться, перевозилась по этой единственной железной дороге, и передовые части Джексона теперь уже слышали завывания и свист паровозов. Они могли даже расслышать далекое и ритмичное постукивание колес по стыкам рельс.

Поезда выезжали со станции Манассас, находящейся всего в нескольких милях к северу. Некоторое время Джексон испытывал искушение направиться прямо на станцию, но вряд ли крупнейшая складская база северян в Виргинии не охранялась полками превосходной пехоты и не была защищена земляными укреплениями с пушками, так что вместо этого генерал планировал перерезать дорогу на станции Бристоу, находящейся всего в четырех милях к югу от Манассаса. Местные рассказали, что Бристоу охраняет всего горстка кавалерии и три роты пехоты.

Сгущались сумерки, когда авангард мятежников одолел небольшой подъем и начал спускаться по длинному склону в сторону Бристоу. Кавалеристы скакали перед пехотой, но всадников не было видно, и ведущие полки пехоты могли разглядеть только два рельса, отражающие угасающие солнечные лучи, и несколько разбросанных деревянных домишек, из которых в небо струйками поднимался дым.

Маленький гарнизон не подозревал об угрожающей опасности. Обнаженный по пояс кавалерист-северянин с болтающимися по бокам подтяжками нес в лохань для лошадей брезентовую бадью с водой. Другой играл на скрипке, снова и снова старательно повторяя одну и ту же фразу.

Солдаты курили трубки на теплом ветерке или читали в последних лучах солнца привезенные из дома газеты. Несколько человек заметили на западной дороге кавалерию, но решили, что это, должно быть, приближаются войска федералистов. Над пехотой развевались знамена, но огромное красное солнце садилось за спинами мятежников, и янки не могли рассмотреть деталей приближающихся флагов или мундиров.

Первый полк мятежников был из Луизианы. Его полковник отдал приказ вставить в заряженные винтовки капсюли. До сих пор они шли с невзведенными винтовками, на случай если кто-нибудь споткнется и случайно выстрелит, вспугнув врага.

— Полагаю, мы прибыли до кавалерии, — сказал полковник своему адъютанту, вытаскивая саблю из ножен.

Лязг стали о ножны, казалось, погрузил деревушку в преисподнюю. Как только полковник обнажил саблю в багровых лучах солнца, скрытая кавалерия мятежников начала атаку из перелеска к северу от поселения. Небо прорезали звуки горна, и тяжелые копыта застучали по земле, когда шеренга всадников-южан с воплями выскочила из-за укрытия и понеслась к деревне.

Человек с бадьей воды на секунду замер, а потом уронил бадью и побежал к дому. На полпути он принял другое решение и помчался обратно к привязанной лошади. Другие северяне тоже вскакивали в седла и, побросав всё кроме оружия, ринулись на восток. Несколько всадников-янки запоздали и оказались в ловушке в маленькой деревне, когда кавалерия мятежников хлынула на ее единственную улицу. Северянин резко развернул лошадь и взмахнул саблей, но прежде чем удар был завершен, клинок южанина вошел ему в живот. Южанин поскакал дальше, выдернув саблю из удерживающей ее плоти.

Из домов, где укрылась пехота северян, затрещали и задымились винтовки. Лошадь с седоком упали, их кровь смешалась на пыльной дороге. Кавалеристы-южане открыли ответный огонь из револьверов, пока полковник не приказал им оставить в покое засевшую в укрытии пехоту и вместо этого захватить станцию.

Из домов раздался еще один залп, и одного из всадников выбросило из седла. Его товарищи поспешили к станции, где под водонапорной башней и вдоль складов с сосновыми дровами собрались разрозненные группки пехоты янки. Крупнейшая группа северян ринулась к покрашенному зеленым сараю, где спрятался под столом перепуганный телеграфист, вместо того, чтобы отбивать сообщение.

Он по-прежнему прикрывал голову руками, когда победоносные всадники-южане разделались с пехотой и распахнули дверь сарая, приказав телеграфисту убираться.

— Я ничего не сделал! — в отчаянии выкрикнул тот. Он был слишком напуган, чтобы послать сообщение, так что северяне до сих пор не знали, что жизненно важная железная дорога перерезана.

— Пошли, Билли! — всадник вытащил телеграфиста в сумерки, где в полях победоносные всадники преследовали последние остатки гарнизона северян.

Позади раздались радостные вопли луизианской пехоты, наводнившей единственную улицу Бристоу. Залп обрушился на дом, где группа янки еще пыталась отразить нападение, но потом другие защитники деревни запросили пощады. Луизианцы бегали от дома к дому, выволакивая солдат в синей форме на улицу. Последний упрямец-янки выстрелил в атакующих из сарая позади склада и в ответ получил смертоносный залп от целой роты, и стрельба затихла. Каменная стена Джексон зашел в тыл Джону Поупу и отрезал его восемьдесят тысяч человек от припасов.

Этот трюк проделали всего двадцать тысяч человек, которые теперь на кровоточащих ногах, с ноющими мышцами, пересохшими ртами и пустыми желудками вошли в Бристоу. Стоял летний вечер, и свет постепенно угасал, превращаясь в теплый и нежный полумрак. Они прошли больше пятидесяти миль, чтобы перерезать линию поставок янки, и Джексон знал, что скоро ужаленные северяне набросятся на него, как демоны.

Именно этого и хотел от северян Ли. Он желал, чтобы армия Поупа покинула отличные земляные укрепления на крутом северном берегу Раппаханнок, а задача Джексона заключалась в том, чтобы их выманить. Теперь люди Джексона стали наживкой: двадцать четыре тысячи уязвимых солдат, отрезанные и перед лицом целого моря войск северян.

Всё складывается так, что им предстоит то еще сражение, подумал Джексон.

К югу от станции свисток паровоза огласил своим траурным звуком сгущающуюся ночь. Дым покрыл небо пеленой, а потом на рельсах появились дрожащие отражения паровозного фонаря, и они затряслись под грохотом приближающихся колес. Ни о чем не подозревающий поезд на всех парах направился на север, туда, где его поджидала армия мятежников и худший кошмар янки.

Глава десятая

Легион вошел в Бристоу одновременно с поездом, вынырнувшим из-за поворота к югу от станции. Заслонка топки локомотива была открыта, в основании длинного закручивающегося столба дыма отражались яркие огни. Поезд продвигался так медленно, что поначалу Старбак подумал, что он собирался остановиться на станции, но затем из высокой трубы вырвались искры, а поезд прибавил ход.

Оставалось достаточно дневного света, чтобы машинист мог разглядеть сгрудившиеся у станции войска, и, почуяв неприятности, он предостерегающе дернул за шнур свистка и резко бросил вверх ручку регулятора, направив всю мощь паровоза в огромные ведущие колеса. Мерцавшее в печи пламя исчезло, когда захлопнулись створки топки. Локомотив тащил легкий груз — всего два спальных вагона с красными флагами на них, означавшими, что перевозили раненых; направляющийся в Александрию пассажирский вагон и несколько порожних полувагонов и товарных, которые должны были отцепить на станции в Манассасе, загрузить их оружием и боеприпасами и и отправить дальше на юг.

На станции царила лихорадочная активность, потому что пехота мятежников хватала любые валяющиеся возле рельсов предметы, которые могли бы послужить препятствием, и бросала их на пути. Самой внушительной преградой выглядела груда приготовленных для починки путей рельсов и бревен, которые теперь поспешно бросили перед паровозом.

Вновь прозвучал свисток. Колокол безустанно звенел в ночи тревожным набатом, рельсы дрожали от тяжести приближавшегося поезда.

— Отходи! Назад! — прокричали офицеры, и солдаты мятежников поспешили убраться с путей, которые теперь осветил мерцавший свет огромного керосинового фонаря паровоза. Окна пассажирского вагона отбрасывали желтые огоньки на склады с дровами и водонапорную башню.

Два мятежника бросили на пути последний кусок рельса и отбежали в сторону, спасая свои шкуры, когда поезд влетел на станцию. Выкрашенный в алое с позолотой локомотив протаранил меньшие препятствия — расщепил связку бочонков и проволочной ограды, разметал штабель дров, словно сосновые бревна были лишь щепками. Паровоз промчался мимо освещенной станции со стучащими поршнями и выбрасывая столб дыма вперемешку с искрами из высокой трубы. Машинист вновь дернул за шнур свистка, когда керосиновый фонарь высветил зловещую баррикаду из железных рельсов и массивных бревен, находящуюся в небольшом отдалении от станции.

Поезд продолжал мчаться. Наблюдавшие за ним мятежники затаили дыхание в ожидании захватывающей катастрофы и ликующе закричали, когда деревянная предохранительная решетка локомотива врезалась в препятствие, но грозная баррикада разлетелась на части под натиском набравшего скорость поезда. Из-под передних колес вырвался фонтан искр, полетели в разные стороны бревна, лязгнуло железо, послышался треск, когда фонарь паровоза разлетелся на осколки стекла и металла, а затем вновь раздался дерзкий свисток, когда паровоз подобно бизону прорвался сквозь остатки импровизированной баррикады и помчался на северо-запад, в сторону Манассаса.

Пассажиры беспокойно выглядывали из окон вагона, пока поезд с грохотом пролетал мимо станции, но лица исчезли, когда некоторые из мятежников открыли огонь. Одна пуля с лязгом отскочила от паровоза, а другая срезала паровпускную трубу, и с дюжину окон в передвижном госпитале и пассажирском вагоне были разбиты. Основная часть пуль была выпущена по товарным вагонам, в которых, как наивно представляли себе мятежники, находилось целое состояние, теперь от них ускользавшее.

Успешно миновав препятствия, поезд не переставал свистеть, предупреждая тем самым находившиеся впереди войска федералистов, хотя для мятежников этот свист звучал как дерзкая насмешка победителя. Поезд с грохотом проскочил мост, пересекавший реку Брод-Ран к северу от станции, и исчез в лесах, и мятежники увидели лишь два красных фонаря товарного вагона и принялись палить по ним, пока офицеры не приказали прекратить огонь.

Стук колес утих, а потом загадочным образом послышался вновь. Штабной офицер отъехал на сотню ярдов к югу, где с небольшого холма открывался хороший обзор, и сложив руки рупором, прокричал находившимся на станции:

— Еще один поезд!

— Эй, всем подняться вверх по дороге! — приказал второй штабист. К северу от станции, где рельсы бежали по насыпи к реке, офицер обнаружил смахивавший на чемодан ящик, в котором ремонтные бригады хранили свои инструменты, и внезапно вся насыпь заполнилась тащившими кувалды и ломы людьми.

Второй поезд находился еще в миле от станции, его ритмичное постукивание гремело в ночи подобно барабану, когда разворотили и отбросили в сторону первый отрезок путей. Работа заспорилась, когда ее должным образом организовали: часть солдат отрядили сбивать клеммы, крепившие рельсы к шпалам, а другие поднимали расшатанные рельсы и сбрасывали их с насыпи. Штабные офицеры приказали остальным солдатам, не задействованным в разборке путей, попридержать огонь, чтобы не выдать приближавшемуся поезду поджидавшую его опасность.

— Сейчас их тут прорва проходит, — заметил Старбаку пожилой штатский. В уничтожении путей не требовалась помощь Легиона, поэтому солдаты запрудили сельскую улочку, где, как они надеялись, окажутся в первых рядах наблюдателей предстоящей катастрофы. — По вечерам их гоняют пустыми, — продолжил старичок. — Их опять начали пускать в обе стороны и днем, и ночью. Одностороннее движение, видите ли. Порожние в эту сторону, груженые в ту. Вы издалека, ребята?

— Довольно издалека.

— Чертовски рад вас видеть. На мой вкус, янки слишком высокомерны и напыщенны, — старичок ухмыльнулся, когда новый поезд свистком предупредил станцию о своем приближении. — Тот первый уже, наверное, заходит в Манассас. Полагаю, северяне там штаны намочат от беспокойства. Они сказали, что мы вас, ребята, больше не увидим! Разве что они проведут вас пленными.

Вновь раздался свисток поезда. Люди бросились с насыпи в сторону, когда штабные офицеры увели разбиравших пути солдат со станции, чтобы машинист приближавшегося поезда не встревожился при виде поджидавшей его толпы. Громыхая, появился локомотив. Он тянул состав с товарными вагонами, со стуком покачивающимися в подернутом дымкой лунном свете.

Старбал глянул на разговаривающего с ним старичка.

— Так вы говорите, что первый поезд уже в Манассасе? — спросил он.

— Всего час пешком в том направлении, — указал он на северо-запад. — Поезд проделывает этот путь за десять минут.

Десять минут, подумал Старбак. Неужели он так близко от логова конного полка Гэллоуэя? Боже мой, подумал он, каким же удовольствием было бы сделать с домом Гэллоуэя то же самое, что он устроил с таверной Маккомба. Но затем Старбак отбросил все мысли о мести, потому что в деревню влетел поезд.

— Не стрелять! — прокричал офицер откуда-то с дальнего края путей. — Не стрелять!

Старбак заметил, как часть его людей подняли винтовки.

— Не стрелять! — приказал он. — Опустите оружие!

Но цель была слишком заманчива. Ближние к Старбаку солдаты опустили оружие, но большинство выстрелили, и внезапно по всей деревне затрещали ружейные выстрелы. Первой реакцией кочегара паровоза было спрыгнуть на тендер и и потянуть за ручной тормоз, и на мгновение из упрямого механизма брызнули искры, но затем машинист осознал грозившую опасность и приказал опустить тормозной рычаг, добавив давления на ведущие колеса. Поезд рванул вперед в струях пара, вырывающихся из выхлопных отверстий и окружающих локомотив ореолом залитого светом дыма, сквозь который он тащил вагоны к насыпи.

Машинист пригнулся, укрываясь от ружейного огня, так и не заметив разобранный отрезок рельсов на пути поезда. Паровоз набирал ход, приближаясь к месту, где заканчивались рельсы. Несколько секунд поезд продолжал движение по прямой, вздымая темными волнами грязь и камни, вылетающие из-под вертевшихся колес локомотива, потом, столкнувшись, полетели товарные вагоны, и паровоз медленно сполз вниз по насыпи, выбрасывая огонь.

Вагоны смешались в кучу покореженных обломков и сломанных досок. Люди Джексона радостно заревели, наблюдая за крушением поезда, и еще улюлюкали, когда всё было кончено. Паровоз остановился всего в нескольких ярдах от моста через Брод-Ран, а в пятидесяти ярдах позади последняя дюжина вагонов еще стояла на неповрежденном пути. У потерпевшего крушения поезда не было служебного вагона, пара фонарей с красными стеклами светилась в конце последнего товарного.

Некоторые из солдат принялись распахивать настежь двери уцелевших товарных вагонов в надежде найти "сокровища" янки взамен своих жестких как камень галет, твердых зеленых яблок и початков незрелой кукурузы, которыми они питались последние два дня. Так или иначе, каждый южанин считал, что ни один янки не отправится на войну без целой прорвы деликатесов в ранце, и поэтому мятежники разбивали двери вагонов, надеясь найти роскошный ужин, но все вагоны были пусты.

В темноте раздался свисток.

— Еще один поезд! — предупредил их офицер со своего наблюдательного поста на вершине холма к югу от станции.

— Отходим! Назад! — офицеры и сержанты оттаскивали от разбитого поезда разочарованных грабителей, а остальные отпрянули от пожара, вспыхнувшего при падении паровоза с насыпи. Кавалерия помогла очистить место действия, чтобы персонал подходившего поезда ничего не заподозрил.

— На сей раз никакой стрельбы! — бородатый офицер проскакал вдоль рядов ухмылявшихся солдат. — Никому не стрелять!

— Сукин сын всё равно остановится, завидев эти чертовы огни, — Траслоу подошел к Старбаку и кивнул в сторону стоящих вагонов, где освещали рельсы два красных фонаря. Траслоу ждал, что кто-нибудь осознает сей факт, но, похоже, никто не замечал фонарей, так что он взял дело в свои руки и пересек полосу пустыря, отделявшую пути от ближайших домов. Кавалерист заметил бегущую фигуру и развернул лошадь, намереваясь перехватить Траслоу.

— Не трогайте его! — прокричал Старбак.

Достигнув поезда, Траслоу снял с плеча винтовку и разбил прикладом оба фонаря. Раздался звон стекла, и оба огонька исчезли всего за мгновение до того, как поезд выехал из-за западного поворота. В рядах солдат воцарилась тишина, когда поезд миновал холм, прогромыхал по стрелке, ведущей к заброшенной ветке, окутал дымом водонапорную башню и затем нырнул в полосу тусклого желтого света, отбрасываемого станционными фонарями.

На этот раз никто не стрелял. Машинист выглянул из своей кабины, намереваясь приветственно помахать любому, кто оказался бы на станции, но никого не увидев, просто дал сигнал. Машинист предвкушал удобства Манассаса, где они с кочегаром приготовят себе ужин, поджарив два стейка на смазаной жиром лопате, придерживая ее над топкой паровоза.

Затем они сыграют в карты и хлебнут виски в бараке машиниста, прежде чем на рассвете отвезут груженый состав с боеприпасами на юг. Оба были профессиональными пенсильванскими железнодорожниками, добровольно записавшимися служить в Военное министерство железных дорог Соединенных Штатов, где изрядно платили, виски лилось рекой, шлюшки сами вешались на шею, а опасность, как они беспрестанно друг другу твердили, сводилась к минимуму.

Машинист еще мечтал о поджаренном на лопате бифштексе, когда паровоз врезался в остатки первого поезда. Предохранительная решетка так высоко подкинула в воздух последний вагон, что он проехался по крыше бойлера, начисто срезав с него фонарь, дымовую трубу, паровой колпак и колокол.

При ударе третий поезд разнес оставшиеся вагоны второго, затем масса движущихся вагонов сбила их в кучу и вогнала паровоз еще глубже в остатки крушения. Колеса наконец сошли с рельс, и локомотив медленно сполз в сторону и остановился. За тендером находился пассажирский вагон, и из хаоса звуков вырвались крики, когда сзади столкнулись товарные вагоны. Последние вагоны остановились почти вровень со станцией, а в самом эпицентре столкновения, перед составом, занялся сильный пожар. По обе стороны от путей на безопасном расстоянии радостно улюлюкали солдаты.

— Еще один поезд! — закричал с холма офицер, и в очередной раз в ночи раздался свисток.

— Так мы всю ночь будем этим заниматься! — Траслоу был необычайно оживлен. Была некая животная радость в этой свободе ото всех привычных и тщательно выверенных правил обычной жизни.

К станции подбежала небольшая группа солдат, чтобы потушить задние фонари остановившегося поезда. Другие гасили станционные фонари, чтобы приближавшийся поезд не заметил остановившиеся среди зданий товарные вагоны. В самом центре горящего места крушения от локомотива валил пар. Люди пытались вывести экипаж и пассажиров и сбить пламя, когда четвертый за эту ночь поезд появился в поле зрения, его фонарь отбрасывал в непроглядной тьме неровный тускло-желтый свет.

— Давай, сукин ты сын! — рявкнул Траслоу.

Но вместо третьего крушения раздался визг тормозов, потому что машинист почуял поджидавшую его опасность. Возможно, причиной тому стала темнота на станции, а, может, непогашенное пламя, еще пылавшее на месте крушения, но так или иначе, что-то заставило машиниста пустить в ход тормоза. Колеса, остановленные фиксатором, заскользили по рельсам в фонтане разлетавшихся в стороны искр. Паровоз остановился, не доехав до холма, и машинист, включив движение задним ходом, пустил пар. Дым вырвался из трубы, когда машина, заработав, потянула большой состав назад.

Штабист на холме вытащил из кобуры револьвер и помчался к паровозу, колеса которого теперь начали вращаться. Лошадь офицера шарахнулась в сторону от струи пара, а потом колеса сцепились с рельсами, и громадина из стали и дерева начала медленно отползать назад на юг. Штабист выстрелил в кабину и приказал машинисту остановиться, но тот держал регулятор открытым, буксующие вагоны набирали скорость, и паровоз набирал ход, когда поезд начал благополучно отходить назад.

Офицер вновь выстрелил, но поезд теперь двигался быстрей, чем бежала его лошадь, и, прекратив погоню, он наблюдал, как поезд растаял в ночи с пронзительным свистом. Стало очевидно, что другие поезда этой ночью уже не появятся, и Джексон отдал соответствующий приказ отойти обратно к станции. Там солдат ждала работа. Нужно было вытащить выживших из двух потерпевших крушение поездов, разрушить мост к северу от деревни и допросить пленных. На станции опять зажгли фонари, и генерал сновал в их тусклом свете, отдавая распоряжения.

Выживших в железнодорожном крушении привели на станцию. Хирурги конфедератов корпели над ранеными, а из домов тащили еду и питье. Один из северян, седой здоровяк-штатский, облаченный в дорогой костюм и с золотой цепочкой от часов на роскошном жилете, приподнялся на локте, чтобы взглянуть на стоявших по другую сторону от станции офицеров. Голова штатского была перебинтована, а на левую ногу наложена шина. Долгое время он всматривался, не отрывая глаз от худого, бородатого, всклокоченного офицера в простом мундире, который пронзительным голосом отдавал приказы. Северянин наконец подозвал к себе одного из мятежников.

— Сынок, кто этот человек?

— Это Каменная стена, сэр, — ответил солдат и, заметив, что штатский ослаб и страдает, опустился на колени и поддержал его голову. — Старина Джек собственной персоной, сэр.

Раненый пристально смотрел на фигуру оборванца, не носившего никаких знаков отличия, и в поношенной фуражке в качестве головного убора. Северянин был чиновником из Вашингтона, возвращавшимся из своей поездки для инспектирования перебоев в снабжении армии генерала Поупа. Он был человеком, привыкшим к высокомерному надменному поведению таких офицеров, как Джон Поуп или Джордж Макклелан, вот почему не мог поверить, что эта невзрачная фигура со спутанной бородой, в старом плаще и рваных ботинках была тем самым призраком из страшных снов всей армии Соединенных Штатов.

— Ты уверен, что это и есть Джексон, сынок? — спросил чиновник.

— Полностью в этом уверен, сэр. Он самый.

Штатский печально покачал головой.

— О Господи, — вымолвил он, — опусти меня обратно.

Находившиеся рядом солдаты раскатисто рассмеялись.

Джексон, стоявший за рельсами, нахмурился, услышав смех. Генерал слушал одного из своих бригадных генералов, который уверял его в том, что у янки тонны боеприпасов, сокровищница обмундирования, продовольствие льется как из рога изобилия, и всё это находится на складах станции Манассас.

— За всем этим присматривает лишь жалкая охрана, сэр, — убеждал его бригадный генерал, — а к утру там будет куча ребят из Вашингтона, сэр, чтобы прижать нас к стенке. А эти сукины дети, простите меня за резкость, генерал, всего лишь в четырех милях от нас. Дозвольте взять два полка, генерал, и к рассвету я преподнесу вам Манассас.

— Всего лишь с двумя полками? — скептически спросил Джексон.

— С двумя своими полками, генерал, я и ад возьму штурмом, не то что какую-то станцию, — бригадный генерал умолк. — Желаете поговорить с пленным? — кивнул он в сторону захваченного машиниста, только что выболтавшего, насколько малочислен гарнизон и какой огромный куш можно сорвать на станции Манассас.

Джексон покачал головой, но после секундной паузы согласился.

— Отправляйтесь, — сказал, — отправляйтесь.

Потому что ночь была в самом разгаре, и главные неприятности для северян еще не наступили.

Преподобный Элиял Старбак был беспокойным пассажиром первого поезда, отправившегося со станции в Уоррентоне на север. Железная дорога была свободна, но поезд всё равно продвигался ужасно медленно. В Новой Англии, как гордо известил священник своих спутников, железная дорога была в состоянии обеспечить высокоскоростную поездку без остановок, и он полагал, что это армейское управление железными дорогами вкупе со строительными технологиями южан довело дорогу Ориндж-Александрия до такого состояния, которое ни в какое сравнение не шло с непревзойденной эффективностью железных дорог Бостона и Олбани.

— Шестьдесят миль в час — отнюдь не редкость в Новой Англии, — заявил преподобный Старбак.

Гражданский инженер сплюнул в плевательницу и возразил, что паровоз на угле на железной дороге Иллинойс-Централ установил скорость более семидесяти миль в час.

— И заметьте, совсем не рядом с Новой Англией, — подчеркнуто добавил он.

— Несомненно, он спускался вниз по холму, — не растерялся священник, — или, может, часы, которыми замерили время, были изготовлены в Ричмонде, — он остался доволен своей находчивостью и, не удержавшись, громко расхохотался. Надвигалась ночь, окна вагонов заблестели от отраженного света. Священник поудобней пристроил флаг мятежников на коленях и попытался разобрать детали сельского пейзажа, но только он нацепил очки, как поезд резко дернулся и начал набирать скорость.

Инженер достал часы.

— Мы всего в десяти минутах от станции Манассас, — сказал он. Паровая машина быстрей начала отбивать свой такт, вагоны всё быстрее постукивали по стыкам рельсов, медная плевательница раскачивалась, язычки газового пламени за затемненными стеклянными колпаками ламп подергивались. — Полагаю, у себя в Новой Англии вы зовете это поступью улитки, преподобный? — на весь вагон загремел инженер.

Мелькнули в полутьме станционные фонари, а потом, когда преподобный Старбак уже собрался было ответить на насмешку инженера, окно рядом с ним разлетелось на мелкие кусочки. На какое-то ужасающее мгновение преподобный был уверен, что поезд сошел с рельсов и разбился. Внезапно путешествие в вечность показалось неизбежным, но затем он услышал снаружи людские крики, а за ними последовало тревожное зрелище серых мундиров вкупе с наводящими страх огоньками разрывающих ночь винтовочных выстрелов. Поезд угрожающе накренился, но каким-то чудом продолжил движение. Одна из пассажирок в ужасе закричала.

— Всем на пол! — рявкнул артиллерийский капитан из передней части вагона. Разбилось еще одно окно, и пуля прошила обивку пустого места напротив священника, но поезд уже ворвался в спасительную темноту за станцией. Колеса прогрохотали по мосту, а свисток и колокол оглашали ночь предупреждающими звуками.

— Кого-нибудь ранило? — спросил артиллерийский капитан, когда из-за спинок сидений осторожно показались лица пассажиров.

Порыв ветра из разбитых окон погасил лампы и раскидал страницы газет по центральному проходу.

— Кто-нибудь ранен? — повторил капитан. — Отзовитесь немедленно!

— Благодарение Господу, никто, — откликнулся преподобный Старбак, вытряхивая мелкие осколки стекла из флага. Он всё еще выбирал осколки из драгоценного шелка, когда поврежденный паровоз с пыхтением и треском вошел на станцию Манассас.

— Всем сойти немедленно! — приказал пассажирам властный голос. — Всем на выход! С вещами! На выход!

Попавший в засаду вагон должен был направиться в Александрию, отделенную от Вашингтона лишь рекой, и преподобный Старбак надеялся отбыть из столицы утренним поездом железной дороги Балтимор-Огайо.

В Балтиморе он планировал проехать по городу на конке до станции железной дороги Филадельфия-Уилмингтон-Балтимор, а там пересесть на поезд до Нью-Йорка. Добравшись до Нью-Йорка, он сменит железную дорогу на каюту одного из самых быстроходных и комфортабельных бостонских пароходов, но теперь, похоже, его поездку опять придется отложить.

— Берите свой багаж! — велел человек, приказавший всем сойти с поезда.

Саквояж преподобного Старбака был теперь гораздо тяжелее, чем когда он впервые приехал на юг. По правде говоря, хотя он и раздал все свои аболиционистские трактаты, взамен он забрал с поля битвы несколько ценных сувениров. Несомненно, ни один из них не был столь же драгоценен, как большое шелковое знамя, но всё же он нашел некоторые предметы, которыми надеялся распалить любопытство бостонцев.

В его саквояж были уложены две серые кепки мятежников, одна с пулевым отверстием, а другая в достаточной мере пропитанная кровью, цинковая гильза неразорвавшегося снаряда, револьвер с расщепленным ядром дулом, игральные кости мертвого мятежника и ржавая ременная пряжка с четко проступавшими на ней буквами КША.

Самыми тяжелыми из его сувениров были экземпляры южных газет — плохо отпечатанные на дрянной бумаге и полные злобных статей, которые даже преподобный Старбак находил поразительными. Всё это вместе и составляло довольно тяжелый багаж, который он выгрузил с поезда, прежде чем заговорить с молодым капитаном, так категорически приказавшим пассажирам очистить вагоны.

— Вы готовите другой поезд? — требовательно поинтересовался священник.

— Поезд куда? — резко ответил капитан, отвернувшись от открытого окна телеграфной конторы.

— На Вашингтон, конечно же!

— На Вашингтон? Бог мой, дядюшка, и не надейтесь! Не ждите, что что-нибудь двинется отсюда до рассвета. Если эти партизаны уже в Бристоу, один Бог знает, где еще они могут быть.

— Но мне необходимо быть в Вашингтоне завтра утром! — возмутился священник.

— Можете прогуляться, — грубо ответил капитан. — Туда не больше двадцати миль пешком, но никаких поездов сегодня не будет, дядюшка. Надеюсь, утром из Вашингтона пришлют войска, — он сделал паузу. — Полагаю, вы можете подождать, пока один из тех поездов не отправится в обратном направлении? Но этот поезд и с места не сдвинется, пока не заедет в депо для починки, — он повернулся к телеграфисту: — Что там говорят?

Телеграфист оторвался от своего оборудования, которое все еще прерывисто стучало.

— Хотят выяснить число налетчиков, сэр.

— Что ж, — обратился капитан к машинисту поезда, стоявшему за телеграфистами. — Сколько вы видели партизан?

— Две или три сотни? — нерешительно протянул инженер.

Преподобный Элиял Старбак кашлянул.

— Это были не партизаны, — решительно сказал он, — а солдаты мятежников. Я четко их разглядел.

Капитан бросил на почтенного священника усталый взгляд.

— Если бы они были солдатами, дядюшка, то перерезали бы телеграф. А они не сделали этого, что заставляет меня считать их обыкновенными дилетантами. Но я уведомил о происходящем армию, так что не стоит волноваться.

— Теперь они его перерезали, сэр, — прервал его телеграфист. — Только что, сэр, — он застучал ключом, но не получил ответа. — Линия на Александрию работает, но к югу от нас полная тишина, сэр.

— Так что же нам делать? — жалобно спросил один из сошедших с поезда пассажиров.

Капитан поморщился.

— Можете переночевать в таверне у Мика Уайта, но если у Мика нет мест, вам придется топать до самого города. Тут недалеко, вверх по железной дороге или по дороге за стоянкой фургонов.

Если бы преподобный нуждался в отдыхе и крыше над головой, то прибегнул бы к услугам конного полка Гэллоуэя, разместившегося неподалеку от города, но у него и в мыслях не было устроить себе комфортную ночевку. Напротив, крепко зажав в правой руке трость из черного дерева, а в левой неуклюже держа знамя и саквояж, он отправился на поиски офицера, который уделил бы ему больше внимания, нежели беспечный молодой капитан.

Да и сама станция едва ли обнадеживала, она оказалась всего лишь скоплением больших темных зданий, заложенных на фундаменте складов, сожженных дотла мятежниками, когда в начале года им пришлось оставить станцию, и то тут, то там среди темных громадин небольшие очаги часовых пронзали ночь маленькими красными огоньками.

Между огромными складами лежали заросшие травой запасные железнодорожные ветки, где хранились прямо в вагонах некоторые припасы и на длинных полувагонах стояли новенькие полевые орудия. Лунный свет серебрил длинные стволы пушек, а преподобный Старбак недоумевал, почему они стоят здесь, а не утихомиривают мятежников. Войну ведут слабоумные, заключил он.

Он оставил позади склады и зашагал через стоянку фургонов к огням лежащего неподалеку города. Человек слабее духом, чем преподобный Элиял Старбак, возможно, и засомневался бы, прежде чем вступить на главную улицу города, так как она являлась местом бурных попоек. Большинство пьянствующих были железнодорожниками, но среди них находилось и много темнокожих, и завидев негров, преподобный разгневался. Где, вопрошал он, где же миссионеры? Где христианские проповедники? Город объявили официальным убежищем для беглых рабов, но судя по открывшемуся его взору зрелищу, неграм, похоже, следовало бы лучше оставаться в рабстве, чем так предаваться чревоугодию, грязи и пьянству. Необходимы перемены!

Он поинтересовался у солдата, где можно разыскать командира гарнизона, и был направлен в караульню рядом с почтой. Лейтенант вскочил на ноги при виде преподобного Старбака, и на вопрос священника ответил, что капитан Крэйг отсутствует.

— Отправился осмотреть укрепления, сэр. Кажется, бандиты на южной линии, сэр.

— Не просто бандиты, лейтенант. Налетчики — солдаты мятежников. Я видел их собственными глазами. Вне всякого сомнения пехота, пехотa мятежников. Я видел тот же сброд у Кедровой горы, так что знаю, о чем говорю.

— Я прослежу за тем, чтобы капитан Крэйг услышал то, что вы намерены ему сказать, — лейтенант разговаривал почтительно, хотя в душе и сомневался в сведениях священника. Слухи о налетчиках-мятежниках появлялись в течение двух последних недель каждую ночь, но ни один из них не подтвердился, и лейтенант сомневался, мог ли проповедник заметить разницу между солдатами мятежников и партизанами, учитывая то, что даже наиболее прилично одетые солдаты южан выглядели ненамного лучше обычных головорезов. — Но не стоит беспокоиться, сэр, — продолжил лейтенант, — капитан Крэйг развернул артиллерию и кавалерию и поднял по тревоге всю нашу пехоту, — лейтенант решил, что будет уместней не говорить, что на оборонительных укреплениях стояли лишь восемь пушек в дополнение к сотне кавалеристов и одной единственной роте пехоты. Манассас считали безопасным местом, вроде службы в гарнизонах Мэна или Калифорнии. — Не думаю, что наш сон потревожат, сэр, — успокаивающе сказал лейтенант.

Преподобный Старбак был приятно удивлен, что хотя бы один из офицеров этой ночью, кажется, должным образом исполнял свои обязанности.

— Капитан Крэйг, да? Так его зовут? — преподобный достал свою записную книжку и сделал пометку. — Он отлично справляется, лейтенант, и при случае мне хотелось бы сообщить о его похвальном поведении.

— Капитан Сэмуэль Крэйг, сэр, из Сто пятого пенсильванского, — ответил лейтенант, гадая, насколько влиятельным был этот властный священник. — Возможно, вы доложите властям, сэр?

— Я доложу самому высокому правительству, когда-либо правившему на этой земле или на какой бы то ни было, лейтенант, — сказал преподобный Старбак, дописав свою заметку.

— Тогда, может, будете так любезны, добавив и мое имя, сэр? — с блеском в глазах попросил лейтенант. — Гилрэй, лейтенант Итан Гилрэй из отряда военной полиции. С одним "Л" сэр, и спасибо, что спросили, — Гилрэй подождал, пока священник записал его имя. — Может, вам нужна комната на ночь, сэр? Тут есть миссис Мосс на Мейн-стрит, очень набожная женщина и дом содержит в необычной для Виргинии чистоте.

Преподобный Старбак закрыл записную книжку.

— Я подожду на станции, лейтенант, — как бы сильно его не прельщала мысль о чистой постели, он всё же не мог позволить себе пропустить отправляющийся на север поезд, хотя до возвращения на станцию должен был исполнить еще один христианский долг.

— Если не ошибаюсь, наряд военной полиции несет ответственность за соблюдение порядка? — спросил преподобный Старбак.

— Так и есть, сэр.

— Тогда у меня просто нет выбора, кроме как сообщить вам о вопиющем пренебрежении своими обязанностями, лейтенант, обязанностями в первую очередь христианскими, а не военными. В городе находятся негры, лейтенант Гилрэй, которым дозволяется употреблять алкогольные напитки. Разве любящий родитель предложит спиртное своим детям? Конечно же нет! А эти негры пришли в Манассас в надежде получить обещанную им нашим правительством защиту, и это обещание вы, как представитель этого самого правительства, нарушили, позволив им поддаться искушению спиртного.

Это позор, сэр, позорное бесчестье, и я сделаю все возможное, чтобы власти в Вашингтоне узнали об этом. Хорошего вам дня, — преподобный Старбак оставил лишившегося дара речи Гилрэя и вернулся в темноту. Он почувствовал облегчение, исполнив свой долг, потому что был ярым сторонником мысли, что любой человек каждый божий день должен делать этот мир лучше, чем он был вчера.

Он вернулся назад, пройдясь по городу, слушая пьяные песни и видя падших девиц, задирающих юбки в зловонных переулках. Ударил пьяного тростью. Где-то в темноте выла собака, плакал ребенок, блевал мужчина, визжала женщина, и все эти печальные звуки заставили преподобного отметить, насколько грех разложил этот прекрасный мир Господа.

Сатана, подумал он, в эти темные дни царит повсюду, и начал размышлять о проповеди, которая сравнит жизнь христианина с военной кампанией. Возможно, решил он, эту идею можно развить не только в проповедь, но и в целую книгу, и эта приятная мысль составляла ему компанию, пока он шагал вниз по освещенной лунным светом дороге к станции. Выход такой книги будет весьма своевременным, посчитал он, и может даже принести ему достаточную прибыль для пристройки новой буфетной к дому на Ореховой улице.

Он уже набросал в уме названия глав и начал предвкушать восторженные отзывы, когда неожиданно к великому его удивлению небо перед его взором озарилось красным, потому что выстрелила пушка. Звук донесся до него мгновением спустя, после того как пушка изрыгнула пламя, осветившее клубящееся облако дыма; затем преподобный Старбак услышал леденящее кровь улюлюканье, которое у Кедровой горы он по ошибке принял за аристофановы пеаны.

Он остановился, зная, что эти дьявольские звуки означали атаку мятежников, и с отвращением смотрел, как кучка солдат в синих мундирах улепетывала из тени станции. Кавалеристы северян скакали между темными зданиями, а отступавшая пехота бежала вдоль железной дороги. Преподобный Старбак услышал, как злобный пеан мятежников перешел в ликующие крики, а затем, к его великой досаде, рассмотрел в лунном свете серые мундиры и понял, что дьявол в эту летнюю ночь одержал еще одну ужасную победу.

Одна из жаровень часовых перевернулась, запылав ярким пламенем между двух складов, и в свете пожара преподобный Старбак увидел сатанинское знамя приближавшихся к нему мятежников Юга. Он в ужасе уставился на них, но затем еще более ужасная мысль о том, что его возьмут в плен эти демоны, заставила его спрятать захваченное знамя под сюртуком, и, держа в руке саквояж и трость, он повернулся и пустился наутек. Он найдет прибежище у конного полка Гэллоуэя, где спрятавшись подальше от неистового и, по-видимому, неудержимого врага, будет уповать на чудо.

Легион выступил на рассвете. Все устали и были голодны, но их продвижение облегчали слухи о том, что склады в Манассасе захвачены и их содержимым можно накормить всех голодающих на свете.

Старбак в последний раз видел станцию в Манассасе, когда конфедераты ее уничтожили. Легион и в самом деле был последним пехотным подразделением, покинувшим Манассас, не оставив от складов ничего кроме пепла, хотя когда станция показалась в поле зрения, Старбак увидел, что огромное скопление зданий стало еще внушительней, чем когда-либо.

Правительство Севера не просто восстановило сгоревшие склады, но и добавило новые, построило новые железнодорожные ветки для сотен вагонов с грузами, ждавшими отправки на юг, но даже эти сооружения не могли вместить всех ресурсов северян, так что тысячи тонн продовольствия и оборудования хранились в крытых фургонах, стоявших за складами в ряд, колесом к колесу.

К марширующей колонне подъехал штабной офицер.

— Идите за своими пайками, ребята! Это всё ваше. Подарок от дядюшки Эйба. Всё ваше, ребята!

Солдаты, воодушевленные мыслью о добыче, прибавили шагу.

— Помедленней! — прокричал Старбак, когда головные роты начали отрываться от других. — Майор Медликотт!

Командир первой роты обернулся в седле, бросив на Старбака мрачный взгляд.

— Мы берем себе последний склад! — Старбак указал на восточную сторону складов, где не было видно солдат мятежников. Он боялся, что в хаосе его полк рассеется по множеству складов и смешается с дебоширами из других бригад. — Капитан Траслоу! — прокричал он в сторону хвоста колонны. — Доверяю вам обеспечить нас боеприпасами! Лейтенант Хоуз! Расставить пикеты вокруг складов! Никого из наших людей не выпускать! Коффмэн! Хочу, чтобы ты разыскал местных жителей и разузнал, где находится ферма Гэллоуэя.

Хотя сейчас не было времени думать о мести конному полку Гэллоуэя, нужно было разобраться в груде коробок, бочонков и ящиков, сложенных штабелями в огромном полутемном складе и внутри расположенных рядом товарных вагонов и фургонов. Тут была целая прорва продовольствия, о которой стесненная в средствах армия Конфедерации и мечтать не могла.

Тут были мундиры, винтовки, боеприпасы, ранцы, ремни, одеяла, палатки, седла, сапоги, уздечки, капсюли, каучуковые подстилки, коновязные колышки, телеграфные провода, сигнальные флаги и шведские спички. Были и свечи, фонари, походная мебель, барабаны, нотные листы, библии, ведра, плащи из брезента, баночки с хинином, бутылки с камфорой, складные флагштоки, горны, гросссбухи, фрикционнные запалы и снаряды. Тут были пики, топоры, буравы, пилы, штыки, котлы, сабли, шпаги и фляжки.

И главное — тут была еда. Не только армейские галеты и суп в порошке в холщовых мешочках, но и лакомства из фургонов маркитантов северной армии, которые наживались, продавая эти деликатесы солдатам. Тут были бочонки с сушеными устрицами, банки с пикулями, бисквитные пирожные, коробки с листовым чаем, куски солонины, мешки с рисом, консервированные фрукты, окорока, банки с персиками, соты с медом, бутылки кетчупа и склянки с лимонным порошком.

Но главное — здесь был кофе, настоящий кофе — сладкий, обжаренный, молотый, смешанный с сахаром и засыпанный в мешочки. Были и бутылки со спиртным — ром и бренди, шампанское и вино, коробки за коробкой, полные вина и других алкогольных напитков, обложенных опилками и с быстротой молнии исчезавших в ранцах томимых жаждой солдат. Некоторые сознательные офицеры разряжали револьверы в коробки со спиртным в попытке удержать своих людей от пьянства, но слишком уж много было ящиков, чтобы эти меры предосторожности принесли желаемый эффект.

— Салат из омаров, сэр! — рядовой Хант, чья грязная физиономия от уха до уха была перемазана розовым сиропом, протянул Старбаку нож, на лезвии которого лежал деликатес из только что вскрытой консервной банки. — Достал из фургона маркитанта.

— У тебя будет несварение желудка, Хант, — заметил Старбак.

— Надеюсь, сэр, — ответил Хант.

Старбак попробовал предложенный ему салат и нашел его восхитительным.

Старбак в удивлении переходил от одного участка склада к другому. Припасы, похоже, были сложены безо всякой системы, просто закинуты в том порядке, в каком прибыли с севера. Вперемешку лежали патроны из Британии, консервы из Франции, соленая треска из Португалии, масло для светильников из Нантакета, сыры из Вермонта, сушенные яблоки из Нью-Йорка. Тут хранился керосин, медицинская сера, магнезия, свинцовый сахар и слабительное из толченого ревеня. Припасов было так много, что даже если армия в два раза больше армии Джексона грабила станцию целый месяц, и ей не удалось бы открыть каждую коробку и обыскать каждый пыльный штабель ящиков.

— Нам придется сжечь все, что не сможем унести, — объявил Старбаку штабист, — так что обыщите хорошенько!

И весь Легион, как дети в магазине игрушек, ломали ящики и радостно вопили при каждой новой находке. Патрик Хоган из третьей роты раздавал всем офицерские погоны, Сайрус Мэттьюз набил рот невообразимой смесью сушенных яблок и копченого мяса.

Один из солдат нашел дорожный чемодан, в котором оказались шахматы, и с отвращением отбросил в сторону коней, ладьи и ферзей, нагнувшись в поисках более ценной добычи. Капельмейстер Литтл нашел коробку с нотными листами, а Роберт Декер, один из лучших солдат роты Траслоу, обнаружил предназначенную для снайпера зачехленную высокоточную винтовку с установленным на ней телескопическим прицелом длиной со ствол, чувствительным спусковым крючком, ударно-спусковым механизмом двойного действия и небольшой сошкой с ножками у дула для поддержки тяжелого веса оружия.

— Уложит мула с пятисот шагов, сэр! — похвастал находкой перед Старбаком Декер.

— Ее будет тяжело нести, Боб, — предупредил его Старбак.

— Но она сравняет шансы против снайперов, сэр, — возразил Декер. Каждый мятежник ненавидел снайперов янки, которые были вооруженны подобными смертоносными и дальнобойными прицельными винтовками.

Капитан Траслоу реквизировал два новеньких семитонных фургона, на которых висели медные таблички, свидетельствующие, что оба являются продукцией фургонного завода Левергуда в Питтсбурге, Пенсильвания. По бокам повозок были приделаны коробки, где хранились инструменты, фонари и жестянки с дегтем, и Траслоу, вечно отказывавшийся признать, что ненавистные северяне что-либо могут сделать получше южан, всё же согласился, что компания Левергуда изготовила неплохое транспортное средство. Два выкрашенных в серое фургона заменят старые повозки с боеприпасами, сожженные во время рейда Гэллоуэя, и Траслоу приказал солдатам сложить в фургон ящики с винтовочными патронами и коробки с капсюлями. На рабочих лошадей надели новые хомуты, хомутные клещи, гужи и запрягли в оглобли.

Люди капитана Пайна раздавали сапоги, а рота лейтенанта Паттерсона — мешочки с кофе. Рота капитана Дейвиса была занята снятием с петель дверей склада. Двери должны были послужить трапом, чтобы артиллерийская батарея из Джорджии смогла спустить новехонькие пушки северян с длинных полувагонов.

В настоящее время на вооружении у джорджийцев стояли двенадцатифунтовки Наполеона, которые, по словам командира расчета, "выдохлись", но теперь они будут вооружены полудюжиной двенадцатифунтовок Паррота, таких новых, что на стволах еще комками застыла заводская смазка. Артиллеристы сломали колеса и забили запальные отверстия у старых пушек, затем оттащили в сторону свои новые орудия, у каждого из которых на хоботе лафета красовалась аккуратно выгравированная надпись: "Собственность США".

Полковник Свинерд наблюдал за мародерством, сидя верхом. Он разжился совсем новым седлом и грыз кусок копченого мяса.

— Шестнадцать человек, — туманно обратился он к Старбаку.

— Сэр?

— Это все, кого мы потеряли на марше. Из всей бригады! И не сомневаюсь, что почти все они объявятся. Другие бригады сотен недосчитались, — Свинерд скорчил гримасу, когда кусочек мяса потревожил больной зуб. — Полагаю, у вас до вставной челюсти еще дело не дошло, Старбак?

— Нет, сэр, но я всё же поостерегусь.

— Думаю, попрошу дока Билли вырвать все мои. От них одно беспокойство. Признаюсь, Старбак, обретенную мною веру в Господа ослабляет зубная боль. У вас болят зубы?

— Один побаливает.

— Наверное, вы злоупотребляете курением, — предположил Свинерд. — Табачный дым, может, и стимулирует нормальную работу легких, но я долгое время считал, что табачный сок портит зубы, — он нахмурился, но не при мысли о табачном соке, а от свистка поезда, раздавшегося в теплом утреннем воздухе. Свинерд посмотрел на северный горизонт, где из-за далеких деревьев показался столб дыма. — У нас, кажется, незваные гости, — сказал полковник.

Мысль о северянах напомнила Старбаку, что Каменная стена Джексон не прошел бы пятьдесят миль за два дня лишь ради пополнения запасов боеприпасов и продовольствия своей армии.

— Кто-нибудь знает, что происходит? — задал вечный вопрос солдата Старбак.

— Мне сказали, что генерал Джексон не откровенничает с низшими чинами, — ответил Свинерд, — и даже с вышестоящими, так что принимая сей факт во внимание, мне остается лишь гадать, и я считаю, что нас послали сюда как наживку.

— Как наживку, — уныло повторил Старбак. Звучало не слишком обнадеживающе.

— Полагаю, нас послали сюда, чтобы выманить янки из их укреплений у Раппаханнок, — продолжил Свинерд и умолк, наблюдая за солдатом, без устали разматывающим ярд за ярдом москитную сетку, — это может значить лишь одно — через парочку часов каждый проклятый янки в Виргинии будет пытаться нас прикончить.

Завершив свою речь, он посмотрел на север, где зазвучала оживленная трескотня винтовок. За залпами последовал тяжелый грохот артиллерии.

— Кого-то основательно потреплют, — кровожадно заключил Свинерд и обернулся в седле, чтобы посмотреть на появившуюся возле склада печальную процессию. Взвод солдат мятежников конвоировал длинную колонну темнокожих мужчин и женщин, некоторые из них плакали, но большинство шагало с непоколебимой гордостью. — Беглые рабы, — коротко пояснил Свинерд.

Женщина попыталась выбежать из колонны, но солдат загнал ее обратно. Старбак насчитал почти две сотни рабов, которым теперь приказали построиться в шеренгу рядом с походной кузницей.

— Что этим беднягам действительно стоило сделать, — сказал Свинерд, — так это бежать без оглядки на север от Потомака.

— Почему же они этого не сделали?

— Потому что янки объявили Манассас безопасным прибежищем для беглых рабов. Они хотят удержать негритосов здесь, видите ли, к югу от линии Мэйсона-Диксона [19]. Одно дело — проповедовать освобождение, и совсем другое — жить с ними на одной улице, разве не в этом кроется причина?

— Не знаю, сэр. — Старбак нахмурился, увидев как кузнец в кожаном переднике проверяет жар кузнечной печи. Походная кузница была устроена в массивном фургоне, чтобы передвигаться вместе с армией и подковывать лошадей или незамедлительно чинить любые металлические изделия. Кузнец вытащил из бочонка цепь, и Старбак сразу же догадался, какая участь уготована пойманным беглецам.

— И сколько же негров живет на одной улице с вашим отцом? — спросил Свинерд.

— Ни одного, за исключением пары слуг.

— А ваш отец когда-нибудь трапезничал за одним столом с черными?

— Не доводилось слышать об этом, — признался Старбак.

Молот лязгнул по наковальне. Кузнец выковал кандалы из обручей бочонка, а потом присоединил их к цепи. Из небольшой открытой топки, которую раздували кожаными мехами два солдата, полыхнуло жаром. Каждую минуту к кузнице толкали пойманных беглецов, сковывая им запястья только что сделанными кандалами. Руководил процессом толстопузый капитан с щетинистой темной бородой, раздавая затрещины рабам и стращая их тем, как несладко им придется теперь, когда их вновь захватили.

— Что с ними станет? — поинтересовался Старбак.

— Верить черному, который однажды сбежал, уже нельзя, — ответил Свинерд с уверенностью человека, рожденного в одном из старейших семейств работорговцев Виргинии. — Неважно, насколько он ценен, его уже испортил вкус свободы. Так что всех продадут ниже по течению.

— И женщин тоже?

Полковник кивнул:

— И женщин тоже. И детей.

— Значит, они погибнут в течение года?

— Разве что им сильно повезет, — ответил Свинерд, — и они умрут еще раньше.

"Продажа ниже по течению" означала работу прикованных друг к другу цепями заключенных на хлопковых плантациях южной глубинки.

Свинерд отвел взгляд:

— Надеюсь, двум моим хватило мозгов бежать подальше. В любом случае, их тут нет, я искал.

Он замолчал — ружейная стрельба к северу от них нарастала. В воздухе витали белесые клубы порохового дыма — признак ожесточенной перестрелки. Но вокруг не суетились штабные офицеры с требованиями выйти на подкрепление, а значит, противника держали в узде.

— Думаю, — заметил Свинерд, — на данный момент по нам может ударить разве что всякая мелочь. Всерьез они атакуют только завтра.

— Ждем с нетерпением, — сыронизировал Старбак. Полковник ухмыльнулся в ответ и ускакал, оставив Ната бродить среди своих довольных солдат.

Никто больше не жаловался на упущенную возможность присоединиться к ричмондскому гарнизону: легионеры увлеченно занимались грабежом и мародерством.

Капитан Мокси где-то откопал несколько сорочек с жабо и теперь натягивал их друг на друга, чтобы не пихать всё в свой и без того забитый куриными консервами ранец. Старшина Толливер открыл ящик с длинноствольными револьверами Уитни и теперь пытался рассовать как можно больше оружия по карманам. Лейтенант Коффмэн обнаружил великолепный черный плащ, отделанный по краям голубым шелком, и театрально накинул его на себя. По меньшей мере двое солдат успели напиться вдрызг.

Старбак стащил одного из пьянчуг с ящика с надписью "Оружейная компания Массачусетса, Чикопи-Фоллс". Солдат мычанием выразил свой протест, но Старбак рявкнул, чтобы тот заткнулся. Открыв ящик, Нат обнаружил партию револьверов системы Адамса тридцать шестого калибра. Воронёные стволы, шершавые рукоятки из черного ореха — револьверы выглядели грозно и завораживающе. Старбак выбросил неудобный длинноствольный Кольт, отобранный у мертвого ньюйоркца, и взамен оставил себе один из новеньких револьверов.

Он как раз заканчивал заряжать пятизарядный барабан Адамса, когда около склада внезапно раздались вопли. Старбак обернулся и увидел, как его возбужденные солдаты преследуют юркую чернокожую фигурку. Преследуемый ловко обогнул изумленного Коффмэна и перепрыгнул через ящик с фляжками. Он бы с легкостью удрал, не вытяни пьяный солдат рядом со Старбаком в бессознательном жесте руку. Споткнувшись об это случайное препятствие, юноша — он был всего лишь мальчишкой — шлепнулся в грязь, где на него тут же насели ликующие преследователи.

— Сюда этого ублюдка! — майор Медликотт шагал со стороны склада с кнутом в руке.

Пленник взвизгнул, когда Абрам Трент ударил его по голове.

— Поганое ниггерское ворье! — Трент, удерживая мальчишку за ухо, свободной рукой избивал его. — Ублюдочный чернокожий ворюга!

— Хватит! — Старбак отпихнул одного из солдат в сторону. — Отпустите его.

— Да он же вороватый…

— Я сказал, отпустить!

Трент с явной неохотой выпустил ухо мальчишки, но, не удержавшись, наградил того еще одним сокрушительным ударом. Парень покачнулся, но остался на ногах. Оглядевшись вокруг, он понял, что окружен, и на его худом лице появилось выражение дерзости и вызова. Он обладал длинными черными волосами, прямым носом и высокими скулами. Одетый в широкие матросские штаны и развевающуюся на ветру полосатую блузу, вид он имел весьма экзотический. Старбаку когда-то довелось несколько недель путешествовать с бродячей труппой, и что-то в колоритной внешности мальчишки вызвало в нем воспоминания о тех далеких временах.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Парень поднял взгляд на своего спасителя, но вместо благодарности лишь сплюнул.

— Нету у меня имени.

— Как тебя зовут? — настойчиво повторил Старбак, но ответом ему послужил лишь свирепый взгляд.

Медликотт протолкнулся сквозь солдат.

— Не лезьте в это дело, Старбак! — сказал он, замахиваясь на чернокожего кнутом.

Старбак встал перед майором. Он улыбнулся, наклонившись к правому уху Медликотта. И тихо произнося свои слова, так тихо, что лишь майор мог их разобрать, по-прежнему улыбался.

— Слушай, ты, жалкий сукин ты сын. Вздумаешь еще раз отдавать мне приказы — и я собственноручно вобью тебе в глотку капральское звание, — Старбак, отойдя на шаг назад, всё так же улыбался: — Вам не кажется, что так будет лучше, майор?

Медликотт сначала даже не понял, верно ли расслышал Старбака, и лишь заморгал, глядя на Ната. Затем он шагнул назад и указал кнутом на пленного:

— Он украл мои часы, — произнес Медликотт. — Маленький черный засранец стянул их из кармана, когда я снял мундир. Эти часы мне жена подарила, — возмущенно добавил он. — Эдна подарила!

Старбак посмотрел на парнишку:

— Отдай майору часы.

— Нет их у меня.

Старбак вздохнул и шагнул вперед. Парень пытался уклониться, но Нат действовал быстро. Он ухватил юношу за длинные грязные волосы, удерживая извивающегося пленника.

— Коффмэн, обыщи его.

Лейтенант Коффмэн, нервничая, начал обыскивать карманы пленного. Сначала он ничего не нашел, но потом до него дошло, что карманы штанов были слишком длинными, превратившись в вытянутые, просторные, похожие на сардельки мешки, предназначенные специально для того, чтобы прятать награбленное. Солдаты вокруг с изумлением наблюдали, как на свет божий извлекают свидетельства вороватой натуры мальчишки.

Коффмэн вытащил пару охотничьих часов, позолоченную фоторамку, складную серебряную чашку, складное зеркальце, две бритвы, спичечный коробок из меди, резную курительную трубку, гравированный перстень, кисточку для бритья из слоновой кости, гребень, игральные карты и пригоршню монет.

Солдаты изумленно таращились на этот клад.

— О Господи, — произнес кто-то, — опусти меня обратно.

И толпа разразилась хохотом.

Коффмэн отошел от пленника.

— Это всё, сэр, — доложил он.

— Это всё мое! — настаивал парнишка, пытаясь отобрать обратно часы. Наглость воришки вызвала еще один взрыв хохота среди солдат. Еще минуту назад они готовы были загнать его до смерти, но было в его упрямстве и впечатляющем улове что-то привлекательное.

Медликотт получил обратно свои часы:

— Он чертов ворюга. И должен быть выпорот.

— Мне казалось, мы все сегодня ворюги, — ответил Старбак. Он уже собирался дать мальчишке пинка, чтобы проваливал, но его прервал донесшийся из-за кольца легионеров зычный голос.

— Придержите-ка этого ниггера! — приказал голос, и солдаты медленно расступились, дав дорогу огромному бородатому капитану, который отвечал за арест захваченных рабов. — Еще один беглец, черт возьми, — сказал капитан, собираясь схватить мальчишку.

— Я свободный человек! — запротестовал парень.

— Ага, а я Авраам Линкольн, — ответствовал капитан, хватаясь за полосатую блузу мальчишки. Он отбросил прядь длинных черных волос и продемонстрировал чернокожую мочку уха Старбаку: — Вытащил серьгу, а? Самое первое дело для беглеца — вытащить серьгу.

Серьги означали раба.

— Если ты свободный человек, парень, — продолжил капитан, — покажи-ка нам свои бумаги.

У мальчишки никаких бумаг явно не было. Секунду-другую он сохранял дерзкое выражение лица, но наконец отчаяние одолело его, и он попытался вывернуться из крепкой хватки капитана. Офицер в ответ влепил ему затрещину:

— Будешь снова хлопок собирать, парень.

— Он принадлежит мне, — внезапно произнес Старбак. Он не собирался вмешиваться и уж определенно не собирался объявлять себя хозяином парнишки, но было что-то подкупающее в стойкости молодого человека. Старбак вспомнил собственные отчаянные попытки остаться самим собой и понимал: не заговори Нат сейчас, парня закуют в кандалы и отправят "вниз по течению" — обратно на адские хлопковые плантации.

Капитан уперся в Старбака тяжелым, продолжительным взглядом, затем сплюнул вязкую, коричневую от табака слюну:

— Прочь с дороги, парень.

— Называй меня "сэр", — ответил Старбак, — или я тебя арестую за неуважение к старшему по званию. А теперь, парень, пошел вон из моего полка.

Капитан расхохотался в ответ на дерзость Старбака и пихнул пленника в сторону кузницы. Нат с силой ударил его между ног и добавил открытой ладонью в лицо. Капитан выпустил беглого раба и отшатнулся. Боль была неимоверная, но ему удалось сохранить равновесие. Капитан уже шагнул вперед со сжатыми кулаками, когда раздался безошибочно узнаваемый звук взводимого ружейного курка.

— Ты слышал майора, — произнес Траслоу. — Так что проваливай.

Капитан вытер рукой кровь с усов. Он покосился на Старбака, размышляя, неужели этот юнец и впрямь майор, но пришел к выводу, что на войне всё возможно. Капитан наставил окровавленный палец на съежившегося парня:

— Он — незаконный товар. Закон предписывает вернуть его…

— Ты слышал капитана, — ответил Старбак. — Так что проваливай.

Старбак дождался, пока тот не уйдет, повернулся и схватил мальчишку за ухо.

— Иди-ка сюда, сукин сын, — он поволок парня подальше от толпы — к складу, где швырнул пленника на мешки с зерном. — Слушай, мелкий засранец, я только что спас тебя от плетки и, главное, от продажи вниз по течению. Так что отвечай, как твое имя.

Мальчишка потер ухо:

— Вы и правда майор?

— Нет, я, мать его, архангел Гавриил. Ты кто?

— Кем хочу, тем и буду, — дерзко ответствовал парнишка. Старбак прикинул, что ему лет четырнадцать-пятнадцать. Пострел, привыкший надеяться в жизни только на собственную смекалку.

— И кем же ты хочешь быть? — спросил Старбак.

Мальчишка вопросу удивился, но, подумав, расплылся в ухмылке и пожал плечами:

— Люцифером, — наконец ответил он.

— Не можешь ты быть Люцифером! — в шоке произнес Старбак. — Это имя дьявола!

— Другого имени, хозяин, я тебе не назову, — упрямо ответил парень.

Старбак этому поверил, поэтому удовлетворился сатанинским именем.

— Значит, слушай, Люцифер. Меня зовут майор Старбак. Мне срочно нужен слуга, так что ты им и станешь. Слышишь меня?

— Да, сэр, — ответ прозвучал, казалось, с нахальной издевкой.

— Мне нужна расческа, зубная щетка, полевой бинокль, бритва со стойким лезвием и какая-нибудь еда, не похожая на галеты или кожаный сапог. Слышишь меня?

— У меня уши на месте, хозяин, видите? — дерзкий Люцифер отбросил назад свои длинные локоны. — По одному с каждой стороны, видите?

— Так что топай и разыщи мне все, что надо, Люцифер, — сказал Старбак. — Мне плевать, каким образом. Возвращайся через час. Готовить умеешь?

Парень сделал вид, что размышляет над вопросом. Повисшая тишина затянулась самую малость за грань грубости.

— Конечно, умею.

— Отлично. Найди всё, что тебе понадобится для готовки, — Старбак отошел в сторону. — Да, и добудь мне побольше сигар. Сколько унесешь.

Парень побрел к залитому солнцем выходу. Остановившись, он одернул одежду и обернулся к Старбаку:

— А если я не вернусь?

— Просто убедись, что не отправишься вниз по течению, Люфицер.

Парень вытаращился на Старбака, затем, вняв мудрому совету, кивнул.

— Ты сделаешь из меня солдата? — спросил он.

— Я сделаю из тебя повара.

Мальчишка ухмыльнулся:

— Сколько заплатишь, майор?

— Я только что спас твою бестолковую жизнь, и на другое жалованье даже не надейся.

— Это значит, я раб? — с отвращением спросил парень.

— Это значит, что ты, мать его, слуга лучшего офицера в этой чертовой армии. Так что катись к этой самой матери отсюда и перестань тратить мое время, пока я тебе не дал, мать его, пинка.

Мальчишка снова ухмыльнулся:

— А, мать его, оружие у меня будет?

— Не нужно тебе оружие, — ответил Старбак.

— Вдруг мне придется защищаться от янки, которые захотят сделать из меня свободного человека, — сказал Люфицер и засмеялся: — Не могу быть солдатом без оружия.

— Ты и так не солдат, — ответил Старбак. — Ты повар.

— Вы же сказали, что я могу быть кем захочу, помните? — и мальчишка удрал.

— Этого ниггера вы точно больше не увидите, — прокомментировал Траслоу, стоявший по ту сторону двери.

— Мне особо и не хочется, честно говоря.

— Значит, нечего было лезть из-за него в драку, — сказал Траслоу. — Тот капитан убил бы вас.

— Вот и спасибо вам, — поблагодарил Старбак.

— Я его вышвырнул не ради вашего прекрасного личика, — язвительно заметил Траслоу. — Просто ребятам лучше не видеть, как из их майора всё дерьмо выбивают. Маринованных устриц хотите? — он протянул командиру банку с деликатесом. Пока Старбак наедался, Траслоу, обернувшись, наблюдал за печально тащившимся мимо сборищем одетых в синие мундиры военнопленных. Форма на них сидела ладно, но сами солдаты выглядели абсолютно разбитыми. У некоторых на голове виднелись яркие следы от сабельных ударов — раны были настолько глубокими, что мундиры до самого пояса вымокли в крови. Северяне, прихрамывая, шли навстречу тюремному заключению, и Траслоу хмыкнул:

— Не их денек сегодня, а? — заметил он. — Просто не их, мать его, денек.

Полковник Патрик Лассан из французской гвардии его императорского величества, являвшийся официальным военным наблюдателем, прикрепленным к армии мятежников, предпочитал вести наблюдение из первых рядов кавалерии южан. Он ухватил свою лошадь за гриву и медленно провел по грубому волосу длинным палашом, чтобы очистить его от крови. Ему пришлось проделать это трижды, прежде чем он смог засунуть клинок обратно в ножны, а потом, закурив, неторопливо поскакал обратно вдоль дороги, по которой атаковала кавалерия.

Бригада из Нью-Джерси отправилась из Вашингтона, чтобы разделаться с бандой, как они полагали, кавалерийских налетчиков южан на станции Манассас. Только вместо того, чтобы столкнуться с кучкой разрозненных кавалеристов, они направились прямо к старым оборонительным земляным укреплениям станции, где засела опытная пехота и артиллерия Каменной стены Джексона. Сметенные ружейным огнем и рассеянные пушками, северяне отступили. И именно в этот момент Джексон выпустил кавалерию, которая превратила это отступление в бегство.

Ошарашенные северяне вслепую кружили по полям, когда налетела кавалерия. Северяне главным образом получили ранения в голову или в плечи, эти кровавые раны были нанесены саблями всадников. Их товарищи либо упали замертво, когда на них из окопов укреплений неожиданно обрушился залп, либо пытались сбежать через вышедшую из берегов реку Булл-Ран, где годом ранее утонуло столько кавалеристов после безуспешного вторжения в Конфедеративные Штаты Америки.

Лассан наблюдал, как мятежники окружают выживших и обчищают карманы погибших. Конфедераты радовались столь легкой победе, заявляя, что она является доказательством, что полдюжины северян не стоят и одного южанина, но Лассан был более опытным и знал, что атака бригады из Нью-Джерси была лишь просчетом со стороны неопытного генерала.

Офицеры из Нью-Джерси были на войне новичками и шли в атаку с саблями наголо, не понимая, что тем самым превращают себя в мишени для снайперов южан. Офицеры северян привели своих солдат прямо в этот кошмар, но Лассан знал, что эта резня являлась лишь случайным отклонением от курса и скоро начнется настоящее сражение.

Переход Джексона застал северян врасплох, но уже очень скоро прибудут опытные подразделения янки, чтобы заглотить наживку, так соблазнительно висящую в Манассасе. Потому что теперь Каменная стена Джексон находился в меньшинстве, был отрезан и, как наверняка полагали северяне, обречен.

Глава одиннадцатая

Весь день янки пытались понять смысл разразившейся за их спинами бури. В первых противоречивых сообщениях говорилось только о партизанах, потом налетчиков назвали крупным отрядом всадников Джеба Стюарта, и, наконец, стали поступать тревожные сведения о пехоте и артиллерии мятежников, засевших за укреплениями Манассаса, но никто не мог точно объяснить Джону Поупу, что же происходит на главном складе его армии.

Он знал, что из Манассаса больше не прибывают поезда и что телеграфная линия на Вашингтон перерезана, но эти события не выходили за рамки привычных, и добрую часть дня Поуп рассматривал все сообщения из Манассаса как не более чем алармистские слухи, распространяемые испугавшимися кучки налетчиков-кавалеристов паникерами.

Джон Поуп не желал прощаться со своим убеждением в том, что Ли будет делать то, на что рассчитывал Джон Поуп, а именно переправится в грандиозной, но самоубийственной атаке через бурлящие воды Раппаханнок, но медленно и неохотно, как человек, отказывающий признавать, что тяжелые тучи вот-вот прольются дождем на его голову, Поуп начал понимать, что беспорядки в Манассасе означают гораздо больше, чем просто налет. Это был первый маневр кампании, в которой он не планировал сражаться, но теперь вынужден был отреагировать.

— Сегодня ночью мы поскачем на север, помяните мои слова, — заметил майор Гэллоуэй. — Слышите, Адам?

Но Адам Фалконер не слушал своего командира. Он воззрился на последний выпуск "Ричмондского наблюдателя", который выменял на "Нью-Йорк Таймс" один из патрулей северян, а потом принес его в штаб Джона Поупа, куда вызвали майора Гэллоуэя и Адама.

Майор просмотрел плохо отпечатанные листки, фыркнул в отвращении на инсинуации редактора-мятежника и бросил эти грязные бумажки Адаму. Теперь Гэллоуэй топал каблуками по коридору, ожидая, пока вереница мелькающих адъютантов пронесет карты в гостиную, где генерал пытался понять, что происходит.

— Вы это читали? — внезапно спросил Гэллоуэя Адам.

Гэллоуэю не нужно было объяснять, какая именно статья в газете оскорбила Адама.

— Читал, — ответил майор, — но нет необходимости этому верить.

— Пять погибших женщин! — возмутился Адам.

— Это газета мятежников, — напомнил Гэллоуэй.

Статья была озаглавлена "Кошмар в округе Ориндж". Как отмечала газета, налетчики-янки пытались сымитировать славные подвиги Джеба Стюарта, переправившись через Рапидан и напав на войска генерала Ли, но вместо этого сожгли сельскую таверну вместе со всеми находящимися внутри.

Не было никаких упоминаний ни о налете на бригаду Фалконера, ни об уничтоженных орудиях и фургонах, лишь вызывающее скорбь описание умирающих в адском пламени гражданских в "Отеле Маккомба", как назвала его газета. Очевидно, по той причине, что приличная доля читателей "Наблюдателя" могла бы одобрить сожжение таверны, даже если это сотворили ненавистные янки.

Отели, с другой стороны, отнюдь не являлись пристанищем дьявола, так что заведение Лиама Маккомба было соответственно повышено в статусе.

"Читатель может вообразить, в каком ужасе пребывали женщины, умоляя нападавших пощадить их", — возвещал "Наблюдатель", а еще абзацем ниже добавлял: "Похоже, кавалерия северян храбра, воюя с женщинами и детьми, но столкнувшись с солдатами-южанами, демонстрирует только копыта и хвосты своих лошадей".

— Бьют в патриотический барабан, — устало заметил Гэллоуэй, — рассказывая полуправду и чистые выдумки. В этом так называемом отеле находились солдаты, Адам, даже в газете об этом говорится.

— А еще здесь говорится, сэр, что эти солдаты призвали врага прекратить огонь.

— А что еще они могли сказать? — спросил Гэллоуэй, а потом, неохотно признавая справедливость гнева Адама, добавил: — Когда Билли вернется, мы расспросим, что произошло на самом деле.

— И думаете, он скажет вам правду? — горячо возразил Адам.

Гэллоэй вздохнул.

— Думаю, что, возможно, у Билли в избытке рвения, Адам, но я не считаю, что той ночью он убил хоть одну женщину. Я не утверждаю, что ни одна женщина не погибла, но то был лишь несчастный случай. В военное время происходят трагедии, Адам. Вот почему мы хотим покончить с войной как можно скорее.

Адам в отвращении отбросил газету. Его отвращение касалось не столько "Наблюдателя", сколько отказа Гэллоуэя взглянуть в лицо правде и признать, что Билли Блайз использует военное время в качестве оправдания преступлениям. Блайз даже хвастался тем, что пользуется войной, чтобы разбогатеть, и чем больше Адам размышлял о Блайзе, тем больший его охватывал гнев, так что ему даже пришлось сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться. Он прислушивался к сердитым голосам, доносившимся из гостиной генерала, и вдруг его осенило, что война была жутким инструментом, приводившим в беспорядок всё общество, в результате чего на поверхность всплывали худшие, а лучшие оказывались на дне.

Гэллоуэй увидел гнев на лице молодого человека и подумал, что Адам слишком чувствителен для войны, возможно, ему необходимо обзавестись таким же грубым панцирем, как и Билли Блайзу, чтобы стать хорошим солдатом, но всё же невозможно было отрицать, что именно Адам, а не Блайз принес Гэллоуэю единственную победу. Теперь Гэллоуэй гадал, где может находиться Блайз, потому что его заместитель так и не вернулся из патруля с запада.

Может, он последовал за странной колонной до места ее назначения и ожидает на ферме Гэллоуэя или, возможно, и что гораздо кошмарнее, отряд Блайза попал в засаду и перерезан мятежниками. За городом траурным завыванием раздался свист паровоза, а еще дальше, где федеральная армия окопалась на северном берегу Раппаханнок, нескончаемо громыхали пушки. Канониры южан начали артиллерийскую дуэль, которая продолжалась уже целый день и, возможно, как сейчас осознал Гэллоуэй, была предназначена для отвлечения внимания Джона Поупа от того, что происходило у него за спиной.

— Когда война закончится, — после длительной паузы разорвал тишину Адам, — мы будем жить в этом обществе. Нам придется установить мир с семьями и соседями, но мы никогда не будем жить в мире, если потворствуем убийству.

Он хотел добавить, что добродетели Севера заключались именно в морали и нравственности, но это заявление прозвучало бы слишком помпезно.

Гэллоуэй в глубине души сомневался, как и любой из южан, сражавшихся за Север, может ли он хотя бы надеяться снова поселиться где-нибудь южнее Вашингтона, но всё равно кивнул.

— Я наведу справки, Адам, обещаю, — сказал он, и Адаму пришлось удовлетвориться этим обещанием, потому что внезапно дверь гостиной распахнулась, и в коридор шагнул Джон Поуп собственной персоной.

Командующий остановился, увидев ожидающих кавалерийских офицеров.

— Вы ведь Гэллоуэй?

— Да, сэр.

— Из Манассаса, я прав?

— Да, сэр, — признал Гэллоуэй.

Поуп щелкнул пальцами.

— Вы-то мне и нужны! Вы отведете своих ребят домой, Гэлллоуэй. Там Джексон. Один из наших видел мерзавца собственной персоной и сбежал оттуда, чтобы рассказать нам. Сомнений нет, Джексон в Манассасе, и знаете ли вы, что это означает? Это значит, что мы загнали его в котел! Понимаете? — генерал внезапно преисполнился торжества. Возможно, он с неохотой принял то, что сражение будет в Манассасе, а не через Раппаханнок, но несколько часов размышлений убедили его в преимуществах, которые предоставляет ему глупый вызов Джексона.

— Чертов идиот обогнул половину нашей армии, чтобы загнать себя в тупик в Манассасе, и завтра мы его прихлопнем! Бог ты мой, Джеб Стюарт, может, и сделал из Джорджа Бринтона из армии Макклелана дурака, устроив на него налет с тыла, но Каменной стене Джексону не удастся обойти с тыла Джона Поупа! Нет, сэр! Так что, Гэллоуэй… — Поуп ткнул пальцем в майора, — берите своих ребят на север и разузнайте, где находится этот негодяй, а потом доложите мне. Сегодня вечером выступаем в Бристоу. Если хотите погрузить лошадей в наш поезд, то поспешите! — командующий шагнул на улицу в сопровождении мельтешащих адъютантов, прижимающих к себе багаж и карты.

— А где же Ли? — тихо спросил Гэллоуэй, но никто не ответил, возможно, потому, что никто его не расслышал или, может, никто не счел этот вопрос важным. Сейчас имело значение только то, что Каменная стена загнал себя в ловушку, а Джон Поуп вот-вот его уничтожит раз и навсегда.

— Мы загнали идиота в котел! — бахвалился Поуп, повернув в сторону поезда, который, как он полагал, унесет его на север, к победе. — Прямо в котел!

Люцифер вернулся. Вернулся с саквояжем, который оставил на складе офицер-северянин и где теперь лежали все новые пожитки Старбака.

— Все чертовы шмотки, которые вам требовались, — гордо объявил Люцифер, — и даже серебряная щетка для волос. Видали? Будете выглядеть как следует. И я достал вам сигары. Хорошие, — Люцифер также расстался со своей кричащей одеждой, сменив ее на панталоны кавалерии северян, серый китель, кожаный ремень и кобуру на застежке, но каким-то образом его естественная элегантность пропитала даже эту скучную военную форму шиком.

— В этой кобуре что-нибудь есть? — спросил Старбак.

— Обеспечил себя кухонными принадлежностями, — ответил Люфифер, — сделанными мистером Кольтом в Хартфорде, штат Коннектикут.

— В смысле, у тебя есть пистолет, — бесстрастно констатировал Старбак.

— Это не пистолет, — возразил Люцифер. — Это приспособление для того, чтобы убивать пищу, если вы хотите, чтобы я ее для вас готовил, а если у меня не будет этого приспособления, то я не смогу достать мяса, а раз не смогу достать, то и приготовить не смогу, а вы не сможете съесть мясо, которое я не смогу приготовить, и будете голодать, а я буду так голоден, что даже не найду сил вас похоронить.

Старбак вздохнул.

— Если тебя поймают с оружием, Люцифер, то спустят с тебя шкуру.

— Если я добыл себе кухонную утварь Кольта, майор, то не родился еще тот вонючий сукин сын, который мог бы спустить с меня шкуру.

Старбак сдался. Он послал мальчишку найти еды, но предупредил, чтобы тот был в любую минуту готов отправляться. День угасал, сумерки слабо освещались мириадами костров, горящих среди повозок и вагонов, и Старбак ожидал неизбежного приказа отступить подальше от яростных клубов дыма, поднимавшихся ввысь, словно столбы, которые служили маяками, привлекающими любого северянина в радиусе двадцати миль. Хотя армия мятежников находилась не в том состоянии, чтобы двигаться — некоторые солдаты храпели в алкогольном забытьи, другие, обожравшись обильной едой, спали в неведении об отрядах поджигателей, которые переходили от склада к складу, сжигая то, что нельзя было унести.

В последних лучах солнца Старбак побрился, воспользовавшись новым зеркалом и бритвой, которые притащил Люцифер, потом угостился маринованными устрицами и свежим хлебом с маслом. Настала тьма, но приказы так и не прибыли. Старбак полагал, что Джексон решил рискнуть и провести ночь на захваченной и сожженной станции, и потому соорудил себе постель из стопки новеньких шинелей северян, но мягкость этого импровизированного матраса сбивала с толку, и он скатился со стопки шинелей на привычную землю и там глубоко заснул.

И проснулся в аду.

Открыв глаза, он увидел, как небо озарилось красными огнями, и услышал, как ночь наполнилась раскатами чудовищного грохота. Он вскочил и потянулся за винтовкой, вокруг него от той же ужасающей какофонии просыпались солдаты Легиона. С неба рухнул горящий предмет, упав на землю рядом со Старбаком.

— Что происходит, черт побери? — спросил Старбак, не обращаясь ни к кому конкретно.

А потом он понял, что уничтожен весь запас боеприпасов северян. Вагон за вагоном с патронами, капсюлями, снарядами и порохом для пушек вспыхивал, как свечка. По станции гремели взрывы, каждый взметал яркие пульсирующие огни высоко в небо. Чудовищное пламя бушевало на сотни футов в высоту, а шипящие снаряды выбрасывали клубы дыма.

— О Господи, — сказал кто-то после одного особо резкого и яркого взрыва, — опусти меня обратно. Эта фраза, распространившись по всей армии Джексона, немедленно вызвала взрыв хохота.

— Майор Старбак! Майор Старбак! — разыскивал его среди испуганных солдат капитан Прайор, теперь адъютант Свинерда.

— Я здесь!

— Мы выступаем.

— Который час?

— Полночь, сэр. Чуть больше.

Старбак позвал старшину Толливера. Склад наполнился разорвавшейся в пламени шрапнелью, и ночь моментально стала ярко-красной, как глубины преисподней. Взрыв сопровождался соблазнительным запахом, поскольку огонь охватил бочки с копченым беконом, который теперь поджарился. Мимо группы потных демонов, разрушающих последние паровозы на станции, набивая их топки порохом, а трубы конденсатора — пулями, проскакала во весь опор напуганная лошадь.

— Готовы? — прокричал полковник Свинерд. Он был уже в седле, в глазах его мерина отражались ночные пожары, словно он был каким-то мистическим животным. — Вперед!

Они пошли на север, слепо ведя бригаду вперед и оставив за спиной наполненную красным кошмаром преисподнюю. Взрыв за взрывом прокатывался над горячей станцией, а пламя взметнулось еще выше в темноту. Север проделал серьезную работу, чтобы собрать все припасы, необходимые для покорения Юга, и теперь эта работа испарилась в огне, дыму и пепле.

Люди Старбака изможденно ковыляли вперед, согнувшись под тяжестью награбленного и едва отдохнув после всего нескольких часов сна, которые им удалось урвать в конце дня. Кое-какое самое тяжелое добро быстро бросили, и оно присоединилось к другим трофеям, уже выброшенным усталыми солдатами. В мерцающем неестественном свете Старбак заметил оставленный у дороги барабан, потом две сабли с выгравированными позолоченными эфесами, пару почтовых весов и отличное седло. Там были штабеля провизии, свечи, шинели — все те сокровища, о которых можно было только мечтать, забрали, а потом бросили, когда мышцы солдат снова заныли.

Никто не знал, куда они направляются или зачем. Они продвигались медленно, и пошли даже еще медленней, когда обнаружили, что колонна находится не на той дороге, и пришлось поднять с постелей местных жителей, которые направили тяжело нагруженных солдат через поля в сторону темнеющего леса. Артбатарея хлестала лошадей до крови, протаскивая тяжелую пушку через спутанные живые изгороди и по полям колосящейся пшеницы.

Лейтенант Коффмэн, по-прежнему завернувшись в прекрасный плащ, оказался рядом со Старбаком.

— Я разузнал, что вы хотели, сэр, — сказал он.

Старбак даже не мог вспомнить, о чем просил разузнать Коффмэна.

— И? — спросил он.

— Это у дороги Садли, сэр. Там есть проселочная дорога рядом с бродом, по ней нужно проехать с четверть мили, и вы на месте. На дороге стоят ворота с белыми колоннами, хотя парень, с которым я разговаривал, утверждает, что они нуждаются в покраске.

Старбак нахмурился в сторону юного лейтенанта.

— О чем, чёрт возьми, ты говоришь?

— О ферме Гэллоуэя, сэр, — обиженно отозвался Коффмэн.

— Ну да, конечно. Извини, — теперь информация казалась совершенно очевидной. Старбак всеми фибрами души мечтал нанести визит на ферму Гэллоуэя, но в эту ночь пламени и грохота понял, насколько эта идея была донкихотской. Джексон отходил из Манассаса, так что месть Легиона Гэллоуэю подождет. — Спасибо, Коффмэн, — сказал Старбак, — отличная работа, — добавил он, пытаясь приободрить взъерошенного юношу.

Незадолго до рассвета Легион побрел по дороге, поднялся на холм и подошел к лесу. За спинами солдат и полосой темной земли как адская топка горела станция. Сияние пожара напоминало горнило, а дым шел как от гигантского погребального костра, и стоящему у края леса Старбаку показалось, словно горит кусок вселенной. Пожар начался четыре часа назад, но до сих пор в ночи пульсировали яркие взрывы, вздымая дым в небо. За пожаром, заслоненная его светом, на горизонте только что показалась холодная серебристая полоска зари.

— Назад, назад, — верховой офицер направлял людей с открытого луга под укрытие леса. — И никаких костров! Никаких костров!

— Что происходит? — спросил Старбак.

— Отдохните немного, — велел офицер, — и оставайтесь в укрытии. И чтоб никто не разжигал костров, если только не хочет, чтобы его поджарил лично Старина Джек.

— Мы пойдем дальше? — спросил штабного офицера капитан Дейвис.

— Пока нет. Просто оставайтесь в укрытии. Отдохните. И никаких костров! — штабной офицер поскакал дальше, повторяя приказ.

Старбак провел солдат обратно в лес. Джексон пришел в Манассас, превратил это место в ад и затаился.

Преподобный Старбак той ночью почти не спал. Время от времени его глаза закрывались от усталости, а голова с орлиным профилем откидывалась на высокую спинку кресла, и он тихонько похрапывал, но почти тотчас же окно гостиной майора Гэллоуэя начинало дребезжать от очередного взрыва, и священник пробуждался, чтобы увидеть еще один огненный шар, поднимающийся вверх с нестерпимым сиянием со стороны станции, превратившейся теперь в горнило.

Дьявол принялся за работу, мрачно подумал священник, а потом вновь попытался уснуть. Он решил не использовать ни одну из спален на случай, если понадобится быстро бежать от мародерствующих мятежников, и провел ночь в библиотеке, где отсутствовала половина мебели, рядом со своей тростью, тяжелым саквояжем и драгоценным флагом. Единственным оружием, которым он мог бы воспользоваться, был декоративный флажок майора Гэллоуэя на похожем на пику древке, который священник прислонил к креслу в тщетной надежде, что острием этой пики можно будет проткнуть безбожного мятежника.

Он провел весь предыдущий день в той же гостиной. Разочарование дважды выгоняло его из дома в поисках способа ускользнуть от сил мятежников, но каждый раз он видел вдали всадника в сером и торопливо скрывался в сомнительной безопасности фермы.

До прибытия священника здесь находился дозор из четырех кавалеристов, их задача заключалась в охране штаб-квартиры Гэллоуэя от посягательств его угрюмых соседей-южан, но они сбежали, как только появились войска Джексона. Трое чернокожих слуг остались на ферме, накормили священника и помолились вместе с ним, но никто из слуг не разделял оптимизм преподобного Старбака относительно того, что Джон Поуп наверняка явится, чтобы наказать людей, которые посмели превратить Манассас в горящий факел.

Священнику немного удалось поспать уже на заре. Он лежал, привалившись к боковине кресла и с прижатым к тощему животу знаменем мятежников, пока при первых тусклых лучах утреннего солнца его не пробудил последний мощный взрыв. Встав на ноги, он почувствовал себя продрогшим и усталым, а мышцы окаменели. Из окна гостиной он увидел огромный поднимающийся в небо столб дыма, но не заметил, чтобы где-нибудь шныряли вражеские кавалеристы в крысиного цвета мундирах.

Похоже, еще слишком рано было ожидать завтрак, и потому, оставив багаж в доме и взяв лишь трость и драгоценный флаг, он робко осмелился высунуться на улицу. На траве лежала роса, а землю покрывал туман. Два белохвостых оленя шарахнулись от него и с шумом ринулись в чащу. Чуть к северу преподобный различил через просвет в деревьях проблеск Булл-Ран, но по-прежнему не видел никаких солдат.

Он прошел мимо хижин слуг к концу двора и огляделся в поисках врагов, но на жемчужно-серой местности двигались лишь столбы клубящегося со станции дыма. В ландшафте ощущалась какая-то опустошенность и одиночество, будто священник остался последним человеком на земле.

Он медленно пошел по проселочной дороге, оглядываясь по сторонам, но не заметил никакой угрозы, и выбравшись на основную дорогу, повернул налево и взобрался на вершину холма, чтобы обозреть длинную, лежащую на востоке долину. Никаких врагов по-прежнему не было видно. На полях не пасся скот, фермы казались покинутыми, а земля пустой.

Он пошел дальше, намереваясь вернуться в дом и поторопить слуг с их утренними обязанностями на кухне, но любопытство заставило его пройти еще несколько шагов, и с каждым шагом он собирался пройти всего еще немного, пока, наконец, не решил исследовать местность до холма с противоположной стороны долины, и если по-прежнему не заметит никаких признаков врага, вернется на ферму, позавтракает и отправится с багажом на север.

Приняв решение, он упрямо шел вперед, на столбы дыма, как Моисей шел по пустыне в сторону облаков. Он поднялся на восточный склон долины, пройдя тем же самым путем, хоть и не сознавая этого, что и первые атаки северян в том сражении, которым начались боевые действия в Виргинии, он миновал, не зная этого, то место, где его сын впервые стоял в боевом строю мятежников.

На этом месте была отброшена первая попытка вторжения Севера на Юг, и на полях по обе стороны дороги до сих пор белели фрагменты костей, выкопанные из неглубоких могил падальщиками. Кто-то разместил череп на верхушке сломанного дерева у поворота на ферму, и жуткая физиономия ухмылялась священнику желтыми зубами, когда он проходил мимо.

Он добрался до лесистой вершины холма. Теперь преподобный Старбак отдалился от фермы Гэллоуэя примерно на милю, и впереди разглядел бегущую по долине пустынную дорогу на Уоррентон, а на противоположной стороне долины, на вершине крутого зеленого холма, возвышались мрачные черные развалины сгоревшего дома на фоне огромного пятна грязного дыма, заслонившего рассвет.

Дом был разрушен во время сражения, прокатившегося по полям Манассаса годом ранее, но священник решил, что жилище вчера сожгли мятежники. Ему не пришло в голову, что армия южан вряд ли станет поджигать виргинскую ферму, он просто видел новое свидетельство работы дьявола и знал, что ответственность за это несут силы страны рабовладельцев.

— Варвары! — громко произнес он над пустой местностью. — Варвары!

На дороге за его спиной раздался какой-то глухой звук, и священник обернулся и увидел, что череп упал с верхушки дерева и катится по дороге. За ним стоял всадник с винтовкой, нацеленной прямо на преподобного Старбака. К своему удивлению, священник обнаружил, что не особо испуган, оказавшись лицом к лицу с одним из демонов, спаливших эту землю.

— Варвары! — гневно воскликнул он, замахнувшись на всадника тростью. — Язычники!

— Доктор Старбак! — вежливо отозвался всадник. — Это вы, сэр?

Священник вытаращился на кавалериста с открытым ртом.

— Майор Гэллоуэй?

— Едва ли я мог ожидать встретить вас здесь, сэр, — сказал майор Гэллоуэй, пришпорив лошадь в сторону священника. Из леса за майором последовал весь отряд, а Гэллоуэй тем временем объяснил преподобному Старбаку, как прошлой ночью вместе со своими людьми сел на поезд в сторону Бристоу, а теперь пытается установить расположение армии Джексона.

— Нынче утром я не видел мятежников, — сообщил священник, рассказав, что он провел ночь на ферме Гэллоуэя. Он подтвердил, что она в сохранности, и доложил, что хотя и видел вчера кучку всадников-южан, на заре ему никто не попадался на глаза. — Они словно испарились, — мрачно заявил преподобный Старбак, будто мятежники обладали сатанинской силой.

— Как и капитан Блайз, — добавил Гэллоуэй, — если только он не на ферме?

— Увы, нет.

— Уверен, он в должное время объявится, — печально произнес Гэллоуэй, обернулся и попросил Адама привести в распоряжение священника запасную лошадь. — Мы направляемся к ферме, — объяснил Гэллоуэй преподобному, — а потом нам приказано обыскать местность к северу от Булл-Ран.

— Я надеялся поехать на север, — провозгласил священник. — Мне нужно в Вашингтон.

— Не уверен, что стоит надеяться добраться туда сегодня, сэр, — уважительно ответил Гэллоуэй. — Есть некоторое признаки, что Джексон увел войска на север. Может, они планируют атаковать кентервильские укрепления? Может, он и испарился, но точно недалеко.

Майор оглядел пустынную местность, словно почти ожидал, что неожиданно объявятся мятежники, как выскакивающие из люка театральные злодеи.

— Я не могу торчать здесь! — энергично запротестовал священник. — Мне нужно управлять церковью, у меня есть обязанности, которыми нельзя пренебрегать!

— Здесь вам несомненно будет безопаснее, сэр, — спокойно предложил Гэллоуэй, — учитывая, что теперь здесь генерал Поуп, а остальная часть его армии уже в пути, — он наклонился в седле, чтобы подержать лошадь, на которую забрался священник. Флаг мятежников чуть не выпал из рук преподобного Старбака, но он сумел удержать сложенный шелк, усаживаясь на спину лошади. Один из всадников протянул ему трость, а потом дал в руки поводья. — Вообще-то, если вы здесь останетесь, сэр, — продолжал майор Гэллоуэй, — полагаю, вы даже будете свидетелем, как творится история.

— История! Мне весь месяц не обещают ничего кроме истории, майор! Обещали кафедру в Ричмонде, но несмотря на все эти замечательные обещания я с таким же успехом мог бы планировать проповедовать слово Божие в Японии!

— Но теперь мятежники допустили просчет, сэр, — терпеливо объяснил Гэллоуэй, — по крайней мере, так считает генерал Поуп. Джексон застрял здесь, сэр, за многие мили от своих, и генерал Поуп планирует его отрезать и уничтожить. Вот почему Поуп здесь, сэр. Мы собираемся разделаться с Джексоном раз и навсегда.

— Вы действительно считаете, что Поуп с этим справится, майор? — язвительно спросил священник.

Гэллоуэй смягчил ответ:

— Я считаю, что генерал Поуп хочет попробовать, сэр, но никто из нас достоверно не знает, что генерал сможет сделать во время сражения. В смысле, он был весьма успешен на западе, сэр, но здесь не дрался, вот почему его прислали в Виргинию, так что я полагаю, он еще нас удивит. Да, сэр, думаю, еще до конца дня мы увидим славное сражение, и я даже рассчитываю, что мы победим.

Эта перспектива искушала преподобного Старбака. Он приехал в Виргинию с такими большими надеждами и смотрел, как эти надежды рушатся в прах, но теперь, похоже, всё-таки появился шанс на победу. Кроме того, сейчас было утро среды, и он знал, что ни за что не доберется до Бостона ко времени воскресной проповеди, а значит, запросто мог остаться и посмотреть, как заклятых врагов Севера разобьют в сражении. И какой же это будет прекрасной темой для проповеди, подумал он. Джексон падет столь же низко, как низвергнутый в бездну Сатана, и преподобный Старбак станет свидетелем сокрушительного краха этого демона. Он кивнул в согласии. Он останется и будет сражаться.

Весь день войска Джексона ждали в лесу. Основная часть солдат спала мертвым сном, и Старбак, расставив часовых по кромке леса, слышал похожее на жужжание пчел бормотание спящей армии. Двадцать четыре тысячи мятежников храпели всего в шести милях от Манассаса, но армия Севера не знала об их присутствии.

Люцифер принес Старбаку ранний ужин из холодной свинины, яблок и орехов.

— Еще янки объедаем, — объяснил он роскошную снедь, а потом присел на корточки рядом со Старбаком и уставился в поисках янки вниз, на пустую дорогу. Никого не было видно. — Так где же друзья чернокожих? — поинтересовался Люцифер.

— Бог их знает. Давай надеяться, что они нас не найдут.

Солнце стояло низко над горизонтом, и если повезет, ночь опустится быстрее, чем враг обнаружит убежище Джексона.

— Не хотите драться? — саркастически спросил Люцифер.

— Не хочу умирать.

— А вы и не умрете. Вы родились под счастливой звездой. Как и я. Я точно знаю.

Старбак посмеялся над уверенностью мальчишки.

— А я точно знаю, Люцифер, что каждый бедный сукин сын, погибший на этой войне, считал себя везунчиком, которого не убьют.

— Но мне и правда везет, — настаивал Люцифер, — и лучше бы вам везло так же, как и мне, потому что знаете, что я слышал от других скромных слуг? В полку есть люди, которым вы не нравитесь.

— Знаю, — ответил Старбак. Свинина была нежной, а яблоки свежими. Он гадал, сколько пройдет времени, прежде чем придется перейти обратно на галеты и соленые потроха.

— А вы знали, что они написали про вас письмо? — Люцифер бросил на него косой взгляд, а потом закурил одну из тех сигар, что добыл для Старбака. — Тот лысый написал письмо, вы в курсе? Тот, которому вы заставили меня вернуть часы, Медли-гдетотам, так его зовут? И я слышал, что еще три или четыре офицера его подписали, и по меньшей мере сорок или пятьдесят солдат, и его послали конгрессмену. Говорят, вы слишком молоды и вас нужно отправить вниз по течению, как только армия сможет от вас избавиться, — мальчишка ухмыльнулся и поднес ладонь к горлу, показав жестом, как его перережут. — У них от вас сплошные неприятности, майор.

Старбак сказал Люциферу, что авторы письма могут сделать с этой чертовой бумажкой.

— Никто меня вниз по течению не пошлет, — добавил он, — пока я побеждаю в сражениях.

— Но предположим, они не дадут вам победить? — заметил Люцфиер.

Старбак ответил на вопрос, неодобрительно пожав плечами, а потом стянул у мальчишки сигару.

— Знаешь, чему я научился на войне?

— Отбирать у людей курево?

— Что твой злейший враг не носит мундир противника, вот чему, — он застыл, не донеся сигару до рта, потому что на западе грохнул внезапный залп. Выстрелы были где-то вдалеке, но их гневный треск разорвал вечер. — Ну вот, опять, — сказал Старбак, а его сердце ёкнуло. Он гадал, уменьшится ли когда-нибудь этот страх, или он только увеличивается, пока невозможно уже будет держать спину прямо перед лицом сражения.

Просыпающиеся в лесу солдаты беспокойно прислушивались к звукам стрельбы. Все кроме новобранцев знали, как отличить мощь сражения по звуку стрельбы, и это сражение было яростным и упорным, так что они ждали, что получат приказ в него вступить, но приказов не последовало. Сражение продолжилось и в сумерках, и никто не знал, кто там дерется и кто побеждает, только легкое облако порохового дыма показалось над западным лесом.

Наконец, полковник Свинерд прибыл в Легион с новостями. Похоже, по главной дороге шла колонна янки, и Джексон приказал собственной бригаде Каменной стены напасть на нее и уничтожить.

— Правда, янки оказались слишком упрямыми и не побежали, — объяснил Свинерд. — Стоят плечом к плечу и дерутся как демоны.

— Я думал, мы должны прятаться от янки? — сказал Старбак.

— Полагаю, мы уже достаточно долго прятались. Может, Старина Джек посчитал, что пришло время дать янки напасть, — предположил Свинерд. Он поднял глаза к темнеющему небу и поморщился. — Может, не сегодня, а завтра? — он взглянул на Люцифера, присевшего у нового имущества Старбака. — Как ваш чернокожий? — грубовато спросил он.

— Выглядит вполне усердным.

— Как по мне, так он выглядит пронырой. У него мягкие руки, Старбак, что наверняка означает, что он был домашним любимчиком. А те штаны, в которых он был, когда вы его нашли, с длинными карманами, явно не принадлежат честному человеку. Если вам нужен хороший раб, достаньте себе туповатого негра с плантаций, который не боится работы, но этот мальчишка, на мой взгляд, выглядит опасным в качестве раба.

— Что значит опасным?

— Умным. Не у всех чернокожих мозги как у мула, видите ли. Некоторые очень хорошо соображают, и мой отец всегда считал, что умных нужно ломать в первую очередь. Выпори их до крови, а потом заставь работать до смерти, потому что если среди твоих людей возникнут какие-то волнения, можешь быть уверен, что их начали умники, так что избавься от умных, и не будет никаких волнений. Вот первое и последнее правило для владельца рабов, Старбак, а вы, вероятно, его нарушили. Я не считаю, что пороть рабов без повода — это по-христиански, и потому не предлагаю вам этого, но по-прежнему советую отослать мальчишку.

— Я этого не сделаю. Мне нравится Люцифер, — ответил Старбак.

— Люцифер? Так он себя называет? Боже ты мой! — Свинерд был шокирован нечестивостью этого имени. — Выясните, как его зовут на самом деле, Старбак. Не потакайте подобной чепухе! И заставьте его постричься. Вам же не нужен чернокожий денди. И Бога ради, заберите у него этот пистолет! Для начала, это противозаконно, но что важнее — если вы позволите ему считать, что он стоит выше остальных чернокожих, то скоро он решит, что стоит и выше вас. Дайте умному рабу палец, и он лишит вас руки, — полковник прервал этот поток советов, чтобы прислушаться к стрельбе, которая снова усилилась, словно обе стороны одинаково отчаянно пытались победить до того, как солнце скроется за горизонтом. — Нас, слава Богу, это не касается. Поспите этой ночью, Старбак, потому что смею сказать, что завтра мы будет по горло заняты янки.

Длинноволосый обладатель пистолета Люцифер проводил полковника глазами.

— Что он сказал обо мне? — спросил он Старбака.

— Дал мне хороший совет, — ответил Старбак. — Велел отхлестать тебя до крови и уморить работой.

Люцифер ухмыльнулся.

— Вы же не хотите так поступить. Я ваш талисман на удачу, майор, — он оглянулся в сторону уходящего силуэта Свинерда и сделал подчеркнуто строгий жест сжатым правым кулаком, который в последний момент разжал, и из него высыпались осколки костей и белый порошок.

Старбак решил, что узнал в мусоре, который выбросил Люцифер, ребра маленькой птички, но не хотел спрашивать, что означает сей странный жест. Он боялся это узнать, и потому вместо этого выглянул из-за деревьев и наконец увидел янки. Всадники скакали галопом по дальним полям, пришпорив лошадей в сторону стрельбы, которая до сих пор трещала на западе. Враг собирался вместе, как грозовые облака. И завтра он ударит.

Надежды преподобного Старбака, которые пали так низко во время неудобств железнодорожной поездки, теперь вновь воспарили, и снова именно едкий дым сражения наполнил его диким и радостным возбуждением. Он позавтракал с майором Гэллоуэем, а потом, оставив багаж на ферме, священник отправился верхом к станции Манассас, чтобы оценить причиненный ей ущерб и представиться в штабе генерала Поупа.

Генерал был сама любезность и охотно выдал знаменитому священнику разрешение остаться в армии, даже пригласил его следующие несколько дней поучаствовать вскладчину в штабных ужинах. Получив все эти знаки уважения, преподобный Старбак поскакал на юг, в Бристоу, чтобы посочувствовать своему старому другу Натаниэлю Бэнксу, на долю которого выпала малоинтересная задача по охране станции. Бэнкс, до сих пор считающий свои действия у Кедровой горы победой, горько пожаловался на теперешнее задание, но преподобный Старбак был не в настроении поощрять подобное злословие. Он воспрял духом, когда увидел, как из Уоррентона прибывает поезд за поездом, и каждый набит отозванными с укреплений у Раппаханнок войсками. Повреждение путей к северу от Бристоу означало, что пассажирам приходилось сходить с поезда в открытом поле, и вскоре цепочка стоящих паровозов и вагонов протянулась больше чем на две мили.

Солдаты уходили с поля в приподнятом настроении, хвастаясь, что они пришли дать Каменной стене пинка раз и навсегда. Священнику нравилось состоянии их духа. Его собственный дух воспрял еще больше, когда ближе к вечеру он услышал на севере звук канонады.

Он повел усталую лошадь в сторону этого звука, по тихим полям и покинутым лесам, пока, наконец, не приехал в долину, по которой бежала дорога на Уоррентон и тонкие струйки дыма показывали, что в низине идет сражение. Он поскакал в его сторону, прибыв как раз в тот момент, когда вражеский полк предпринял атаку на открытый правый фланг янки.

Одетые в серое нападавшие продвигались в шеренгах из двух рядов. На их винтовки были прикреплены штыки, отражающие багрянец последних лучей солнца. Они шли в четком строю, сначала сбив зигзагообразную изгородь, а потом через пастбище. Они шли молча, мятежники явно припасли свои знаменитые вопли для последних нескольких ярдов атаки. Некоторые мятежники слева от священника выкрикивали этот странный клич, но та, более мощная схватка между двумя шеренгами стрелков, похоже, шла без явного преимущества какой-либо из сторон.

Северяне увидели угрозу правому флангу и направили ей навстречу три полка, два из Висконсина и третий — из Нью-Йорка. Янки формировали ряды на повороте долины, пригнувшись за изгородью. Нападавшие, не представляя численности противостоящих их атаке янки, побежали вперед, и сумерки огласил их первый жуткий вопль. Этот вызов побудил северян за изгородью встать и дать нестройный залп через пастбище. Его шум прокатился по долине и эхом отдался обратно. В тускнеющем свете замелькал огонь из винтовок, а слоистое облако порохового дыма поплыло над лугом в сторону конфедератов, которые внезапно в изумлении застыли.

Преподобный Старбак, не замечая свистящих по бокам пуль, пытался криками приободрить северян. Первый залп остановил атаку мятежников, второй превратил их в кровавое месиво, а после третьего полк в сером начал отступать. Их стрельба совсем ослабла, а выстрелы северян участились. Один из флагов южан упал, его подхватили, но он тут же упал снова, когда знаменосца отбросила назад дюжина пуль.

— Вот как нужно поступать с демонами, ребята! — прокричал преподобный Старбак.

Груда мертвых и раненых показывала то место, где остановилась приливная волна атаки конфедератов, и теперь выжившие отступали и неохотно покидали эту неровную кровавую кучу. Чуть раньше священник вооружился револьвером Кольта из запасов Гэллоуэя, и теперь вспомнил о нем и вытащил из седельной сумки. Он выстрелил в сторону упорных мятежников, которые, несмотря на то, что их шеренга была разбита и вся в крови, еще пытались отстреливаться от превосходящих сил северян.

— Слева по касательной! Вперед! — прозвучал зычный голос, и Нью-Йоркский полк бросился вперед на остатки нападавших, словно в грозившиеся закрыться ворота.

— Стой! — приказал командир ньюйоркцев. — Цельсь!

Священник поспешил вслед за продвигающимися ньюйоркцами.

— Пли!

Залп ньюйоркцев обрушился на оставшиеся от фланга мятежников клочки. Это был убийственный залп, настолько мощный, что, казалось, отбросил выживших мятежников назад, словно ударом. В вечернем воздухе поднялся кровавый туман, когда пули вонзились в цель. Серые мундиры покрылись красным, а поле наполнилось еще большим числом мертвых и умирающих. Какой-то солдат откатился из рядов мятежников с хлещущей из глазницы кровью. Он рухнул на колени, словно в молитве, и преподобный Старбак триумфально закричал, выстрелив в него.

— Делаете Господню работу? — подъехал к нему полковник нью-йоркского полка.

— Не думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести, но меч [20], - провозгласил преподобный Старбак, а потом выстрелил в мятежника, который, похоже, отдавал приказания. — Это слова Господа нашего, — добавил он в сторону полковника.

— На сей раз мы уж точно делаем Господню работу как следует, — попытался перекричать залп своих солдат полковник.

— Молюсь об этом! — преподобный Старбак опустошил свой револьвер в надежде, что прикончил хотя бы одного мятежника. Его запястье болело от массивной отдачи оружия. Он давненько уже не стрелял и не был уверен, что помнит, как заряжать револьвер.

— Полагаю, вы не знаете, где сейчас Поуп? — спросил священника полковник.

— В последний раз я видел его в Манассасе.

— Вы собираетесь туда вернуться, сэр? В таком случае, не отнесете ли сообщение?

— Охотно.

Полковник нацарапал что-то в блокноте.

— Бог знает, где находятся основные силы Джексона, но они не могут быть далеко. Нам нужно к завтрашнему утру привести сюда всех, чтобы смести этого слизняка и покончить с ним, — он вырвал страницу из блокнота и протянул ее священнику. — Как мы покончили с этими мерзавцами, — сказал полковник, махнув в сторону разбитого полка мятежников, отступавшего с чудовищными потерями. Всё поле усеяли тела, а жалкая кучка уцелевших ковыляла в сторону дальнего леса. — Бедолаги, — сказал полковник.

— Бедолаги? Просто мусор! — заявил священник. — Демоны в обличье кретинов, полковник, это можно понять всего лишь мельком взглянув на форму их черепов. Они южане — слабоумные, с инфантильной моралью и преступники. Не жалейте их. Лучше пожалейте негров, которых они поработили.

— В самом деле, — пробормотал полковник, ошарашенный яростью в словах священника. — Вы доставите мое сообщение Поупу, сэр?

— С удовольствием, полковник, с удовольствием, — ответил преподобный Старбак, а потом, чувствуя себя так, словно и правда внес вклад в уничтожение власти рабовладельцев, развернул усталую лошадь и направился обратно через холмы.

С последними лучами солнца он прибыл к дымящимся руинам станции, где среди парящего в воздухе пепла на почерневших колесах стояли ряды искореженных и обугленных остовов вагонов. Акр за акром развалин, опустошения и разрушения. Священнику с его обострившимися чувствами показалось, что есть в этом ужасном зрелище нечто библейское, словно он был свидетелем гнева Господня, обрушившегося на пренебрегших своим долгом людей. Преподобный Старбак не сомневался, что Господь может даже использовать ненавистное господство рабовладельцев, чтобы покарать северян за грехи, но, несомненно, придет время, когда Север в них покается, и в этот счастливый день армии праведников принесут подобные этому кошмару разрушения в дома, города и фермы мятежников. И, возможно, как истово молился преподобный Старбак, это чудесное возрождение и последующая за ним победа начинаются прямо здесь и сейчас.

Он обнаружил командующего армией на ферме к северу от станции. Поупа окружала пара десятков офицеров высшего командования, среди них и майор Гэллоуэй, который по чину был ниже всех, его лицо покрывала пыль, а мундир пропитался потом. Поуп схватил принесенное преподобным Старбаком сообщение.

— Это от Уэйнрайта, — объявил он. Генерал быстро проглядел записку и настолько обрадовался прочитанному, что хлопнул по столу. — Он в наших руках! Он в наших руках! Он на дороге Уоррентон, и там блокирован. Он в ловушке. Он был в Кентервиле, а теперь отступает в сторону Уоррентона, — Поуп сделал тонкую косую пометку на одной из разложенных на столе карт.

— Я не видел никаких его следов в Кентервиле, сэр, — беспокойно заметил Гэллоуэй.

— И неудивительно! Парень отступает! — засмеялся Поуп. — Но какая разница, видели вы его или нет, Гэллоуэй? Не важно, где он был, важно, где он сейчас! А он прямо здесь! — он сделал еще одну пометку карандашом, в результате нарисовав на дороге Уоррентон крест, как раз в том месте, где преподобный Старбак видел, как отбросили атакующих мятежников. — Так что завтра все они окажутся в котле! — генерал не мог скрыть ликования. Почти год северяне вздрагивали при упоминании имени Каменной стены Джексона, а завтра Поуп покончит с этими страхами и уничтожит чудовище.

Майор Гэллоуэй, хотя и был по рангу ниже окружающих его бородатых мужчин, стоял на своем:

— А что насчет тех ребят, которых мой офицер видел у Салема, сэр? — он говорил о Билли Блайзе, который наконец-то появился с запутанной и не вполне убедительной историей о том, как его преследовали всадники-южане, и ему пришлось двое суток скрываться в ущелье у Голубого хребта, но вне зависимости от правдивости всего рассказа, его финальная часть казалась вполне достоверной. Блайз утверждал, что вернулся на позиции северян следуя вдоль подножия холмов у Голубого хребта, пока не добрался до пустынной ветки железной дороги Манассаса, но когда он попытался двигаться вдоль путей на восток, его чуть не захватили патрули кавалерии южан, охраняющие огромную войсковую колонну, идущую в сторону ущелья Торуфэир-Гэп. Люди Блайза подтвердили эту часть рассказа капитана, и Гэллоуэй принес мрачные новости Поупу.

— А насколько можно положиться на этого человека? — спросил Гэллоуэя Поуп. Генерал северян не хотел верить в то, что в сторону Манассаса двигаются дополнительные силы мятежников, предпочитая собственную теорию о том, что перехватит на главной дороге бегущего в панике Джексона.

— Капитан Блайз — это… — начал Гэллоуэй, но так и не завершил предложения. — Может, временами Билли ведет себя странно, сэр, — правдиво признался он, — но его люди подтверждают этот рассказ.

— И немудрено. Солдаты всегда поддерживают своих офицеров, — пренебрежительно заявил Поуп. — Так что конкретно он рассказал?

— Что через Торуфэир-Гэп движутся войска, сэр. Фургоны, орудия и пехота.

Поуп хихикнул.

— Ваш парень, Гэллоуэй, видел направляющийся на запад обоз Джексона. Будьте благоразумны, майор! Если Джексон отступает этим путем, — он провел карандашом с востока на запад, — то его фургоны и орудия не могут двигаться в противоположном направлении, разве что он еще глупее, чем мы думали. Нет, майор, ваш парень видел отступающих мятежников, а не идущих вперед, и завтра мы превратим это отступление в бегство!

Адъютанты Поупа одобрительно загудели. Завтра Север придаст войне другой курс. Завтра Север приступит к полному уничтожению мятежа в Виргинии.

Лишь один из старших офицеров решился возразить. Это был преклонного возраста артиллерист со звездочкой бригадного генерала на воротничке, похоже, достаточно обеспокоенный сообщением Гэллоуэя, чтобы спросить, стоит ли рисковать:

— Если мы останемся за оборонительными сооружениями Кентервиля, сэр, то сможем подождать, пока не подойдут силы Макклелана. Через неделю, сэр, со всем уважением, мы сможем подавить всех мятежников Виргинии.

— Вы хотите, чтобы я отступил? — язвительно поинтересовался Джон Поуп. — Наша армия, сэр, слишком привыкла отступать. Ей командовали люди, умеющие лишь отступать! Нет, на сей раз мы пойдем вперед, пришло время сражаться и время побеждать.

— Аллилуйя! — вмешался преподобный Старбак.

— Но где же Ли? — спросил Гэллоуэй, однако никто не услышал вопроса. Генерал Поуп со своим штабом отправились на собранный вскладчину ужин, уведя с собой священника и оставив Гэллоуэя в одиночестве.

Сражение прекратилось, как только дорогу поглотила темнота. Север, предположив, что Джексон попытается пробить себе путь через их ряды, возвестил о победе, а Джексон, чьей целью было втянуть северян в полноценную атаку, сохранял молчание. В темноте стонали раненые, а вокруг них, издавая шорохи, собиралась в темноте армия, чтобы начать убивать.

Глава двенадцатая

В пятницу, 29 августа 1852 года, первые лучи солнца показались в Манассасе в половине пятого. Это был серый, как шкура волка, свет, лишь забрезживший в темном небе на востоке, разгоняя холод, но его оказалось достаточно, чтобы поднять на ноги армию Джексона. Солдаты скатали одеяла, и впервые после того, как они покинули горящую станцию, им разрешили разжечь костры.

— Теперь сукины дети знают, что мы здесь, так что нет нужды прятаться, — объяснил Старбак солдатам, а потом с удовольствием вдохнул дивный запах настоящего кофе, кипятившегося на многочисленных кострах.

В четверть шестого он наблюдал с зажатой в руках кружкой кофе, как пейзаж за главной дорогой обретает формы. Теперь там, где прошлой ночью было пусто, стояли войска. Бурое пятно дыма, еще поднимавшееся над станцией, отогнало армию от Манассаса, и Старбак видел ряды расположившейся лагерем пехоты, орудия и привязанных лошадей кавалерии. Враги, как и его собственные люди, варили кофе или брились, а любознательные офицеры янки навели свои бинокли и подзорные трубы в сторону притихших лесов на западе, где клубящийся дым наконец-то показал истинную позицию Джексона.

— Как думаете, мы будем драться здесь? — спросил Старбака капитан Итан Дейвис, протирая очки подолом кителя. — Это неплохое место для обороны, — добавил Дейвис, водрузив очки обратно на нос. Местность спускалась от леса в сторону главной дороги, и Старбак, как и Дейвис, полагал, что это неплохое место, для того чтобы остановиться и сражаться, потому что северянам придется атаковать вверх по холму, а за спиной мятежников будет укрывающий их лес.

Но когда взошло солнце, Джексон покинул эту позицию и приказал армии отступить на запад. Они отошли недалеко, лишь на полмили через пустые поля, к очередной неровной полоске мерилендских дубов, кленов и берез. Новый лес перемежался клочками луга, был разрезан двумя речушками и железнодорожным полотном, по которому так и не проложили рельсы и шпалы. По этому пути, как предполагалось, должна была пройти линия в обход станции Манассас, чтобы избавить поезда от необходимости платить непомерные сборы за использование железной дороги Ориндж-Александрия, но у инвесторов кончились деньги, и работы забросили, оставив лишь гладкое, широкое и поросшее травой железнодорожное полотно, изгибающееся по лесу по подготовленным для дальнейшей укладки путей канавам и высоким насыпям, всегда сохраняя тот же уровень на неровном рельефе. Именно на этом железнодорожном полотне и остановился Джексон со своими двадцатью четырьмя тысячами человек.

Бригаде полковника Свинерда предстояло оборонять полоску незаконченных железнодорожных путей, идущую по глубокой канаве. Ее восточный склон представлял собой удобную позицию для стрелка, который мог, столкнувшись с превосходящими силами противника, отступить в лес на западной стороне. В сотне шагов за канавой местность резко шла вверх, хотя на правом фланге Свинерда, где располагался Легион Фалконера, холм уже пропадал, так что правофланговые роты Старбака не имели за своей спиной естественной преграды, там лежал лишь молодой лесок и густой кустарник. Изменение рельефа также означало, что канава становилась неглубокой, а железнодорожное полотно превращалось в насыпь, в то время как наличие глубоких отвальных ям позади линии лишь затрудняло оборону. Отвальные ямы, в которые рабочие бросали землю и камни, ненужные при строительстве железной дороги, были заполнены только наполовину.

Отвальные ямы отделяли бригаду Свинерда от соседей с юга, и Старбак, как только все разместились на позициях, направился поприветствовать этих соседей, полк из Северной Каролины. Их полковник оказался высоченным, худым и светловолосым человеком среднего возраста с длинными щеголеватыми усами, приветливыми глазами и обветренным лицом. У него были очень длинные волосы с нарочито старомодной прической, струящиеся по выцветшему воротнику серого фрака.

— Полковник Илайя Хадсон, — представился он Старбаку, — из округа Стэнли, и горжусь этим, что бывает нечасто.

— Майор Старбак из Бостона, штат Массачусетс.

Полковник Хадсон отбросил прядь своих вьющихся волос, приоткрыв ухо:

— Полагаю, что мой слух замутнен артиллерией, майор, потому что могу поклясться, что слышал, как вы сказали "Бостон".

— Так я и сказал, полковник, так и сказал, но все мои ребята из Виргинии.

— Одному Богу известно, что привело вас сюда из Массачусетса, майор, но уверен, что рад с вами познакомиться. Ваши ребята готовы к драчке, так ведь?

— Надеюсь.

— Мои — настоящие мерзавцы, все до единого. Ни один не стоит и ломаного цента, но Господь свидетель, я люблю этих негодников. Так ведь, ребята? — полковник говорил достаточно громко, чтобы его могли расслышать ближайшие солдаты, и они широко улыбнулись при этих словах. — А этот майор, — Хадсон представил Старбака солдатам, — несчастный заблудший северянин, который сражается за нас, жалких мятежников, но будьте с ним милыми, ребята, потому что если его парни дадут слабину, мы превратимся в дохлых уток, ожидающих, когда их подберут собаки Джона Поупа. А мне что-то не хочется попасть сегодня в лапы церковника.

Старбак провел Хадсона к Легиону мимо отвальных ям и представил майору Медликотту, объяснив, что тот не только командует ближайшей к каролинскому полку ротой, но также отвечает за весь правый фланг Легиона.

— Действительно приятно познакомиться с вами, майор, — сказал Хадсон, протягивая руку. — Меня зовут Илайя Хадсон, и я из округа Стэнли, лучшего места во всей Каролине, даже несмотря на то, что моя любимая жена, да благословит ее Господь, происходит из округа Катоба. Как поживаете?

Медликотт, похоже, был недоволен дружелюбием высокого полковника, но выдавил из себя приличествующий случаю ответ.

— Мы находимся на убийственной позиции, — произнес Хадсон, махнув в сторону строительной канавы, за которой до ближайшего леса лежало голое поле. Позиция была убийственной, потому что атакующим со стороны леса янки пришлось бы пересечь эти пятьдесят шагов открытой местности под непрерывным обстрелом. — Не могу сказать, что я горю желанием убивать янки, — объяснил Хадсон, но если Всевышний желает, чтобы я это делал, то он явно позаботился о том, чтобы облегчить задачу, выбрав это место. Но кстати, если джентльмены с Севера смогут перебраться через железнодорожное полотно, то мы окажемся в большой беде. Если такое случится, можем сразу паковать вещички и возвращаться к своей обычной службе. Какова ваша профессия, майор? — обратился он к Старбаку.

— Полагаю, я военный. До войны я был студентом.

— Я мельник, — ответил на тот же вопрос Медликотт.

— Лучшей профессии и не сыскать, — отозвался Хадсон, — чем молоть дарованные Господом зерна, превращая их в хлеб. Это настоящая честь, майор, подлинная честь, и я горд встречей с вами.

— А ваша профессия, сэр? — спросил высокого Хадсона Старбак.

— Не могу определенно сказать, что у меня есть какое-то иное занятие, Старбак, кроме как любить Господа нашего и округ Стэнли. Полагаю, вы скажете, что я занимался всем понемногу и практически ничем, но в душе я бы назвал себя фермером. Я просто один из американских трудяг-фермеров, но чертовски этим горжусь, — Хадсон широко улыбнулся и снова пожал руки обоим офицерам. — Думаю, мне пора идти и убедиться, что мои мерзавцы не разбежались от скуки. Считаю честью сражаться рядом с вами, джентльмены, и желаю вам счастливого дня, — махнув рукой, Хадсон удалился.

— Отличный парень, — заметил Старбак.

— Народец из Северной Каролины такой хваткий, — сурово отозвался Медликотт. — Никогда не доверял выходцам из Северной Каролины.

— Что ж, он-то вам доверяет, — язвительно произнес Старбак, — потому что если мы дрогнем, то его обойдут с фланга.

Он оглядел стрелков Медликотта, устраивающихся поудобней в неглубокой канаве железнодорожного полотна, а потом повернулся, чтобы взглянуть на оставшиеся после строителей отвальные ямы, которые теперь представляли собой заросшие впадины, протянувшиеся на тридцать ярдов за импровизированным окопом. Каменистая и заросшая поверхность этих ям могла послужить скрытым проходом в тыл обороны мятежников.

— Думаю, нам следует забаррикадировать яму, — сказал Старбак.

— Не нужно меня учить, — ответил Медликотт.

Старбак взорвался:

— Слушай, ты, чертов сукин сын, — рявкнул он, — я не проиграю это проклятое сражение только из-за того, что ты меня не любишь. Если янки используют эту яму, чтобы подобраться к нам сзади, то я использую твою чертову черепушку в качестве мишени для стрельбы. Понятно?

Медликотт, не в состоянии справиться с напором гнева Старбака, сделал два шага назад.

— Я знаю, как нужно сражаться, — неловко выговорил он.

Старбак поборол искушение напомнить Медликотту о его трусости у Кедровой горы.

— Тогда убедитесь, что сражаеетесь, — произнес он вместо этого, — и устройте завал через яму себе же во благо. Он имел в виду баррикаду из веток, в которых атакующие запутались бы, а обороняющиеся могли использовать в качестве бруствера. Старбак прочитал на лице мельника обиду и пожалел о ярости в своем тоне. — Знаю, что вы меня не любите, Медликотт, — сказал он, пытаясь исправить положение, — но мы деремся не друг с другом, а с янки.

— И вы — янки, — угрюмо заявил мельник.

Старбак во второй раз поборол позыв наорать на мерзавца.

— Отправьте своих ребят строить завал, — он заставил себя говорить спокойно, — а я скоро вернусь и взгляну на него.

— Не доверяете мне, вот оно что?

— Я слышал, вы прекрасно пишете письма, — сказал Старбак, — но не в курсе, хорошо ли у вас получится устроить баррикаду.

Сделав этот последний выстрел, он удалился, выдохнув из легких свою неудовлетворенность вместе со струйкой сигарного дыма. Он размышлял, не следует ли изменить обычный порядок расположения Легиона, направив роту Траслоу на правый фланг, а Медликотта — на левый, но подобные действия были бы восприняты правофланговыми ротами как глубочайшее оскорбление, а Старбак хотел продемонстрировать хотя бы солдатам, если не офицерам этих рот, что он им доверяет. Он направился к северному краю рядов Легиона, где в самой глубокой части строительной канавы окопалась рота Траслоу. Слева от бригады расположились мелкие батальоны из Флориды. Траслоу расхаживал по открытой местности перед канавой, чтобы убедиться, что его солдаты знают точное расстояние до леса.

— Отсюда до кромки леса семьдесят пять ярдов, — сказал Траслоу Старбаку, — а даже слепой сукин сын может попасть в янки с семидесяти пяти ярдов. Пуля даже снижаться не начнет, — он повысил голос, чтобы его услышали ближайшие солдаты из Флориды. — Цельтесь говнюкам прямо в сердце, и в худшем случае продырявите им брюхо. Это резня для малолеток, ничего сложного.

Сложно было сражаться на открытом пространстве, когда траектории пущенных на большое расстояние пуль должны были быть настолько четкими, чтобы при выстреле, правильно нацеленном в находящегося в трех сотнях ярдов противника, пуля пролетала над головой солдата, стоящего в сотне шагов ближе. Старбаку уже доводилось видеть, как в результате залпа всего полка в сторону шеренги застрельщиков ни одна пуля не попадала в цель.

Штабные офицеры постоянно шныряли взад-вперед, наблюдая, не надвигается ли атака янки со стороны леса на дальнем конце поля. Полковник Свинерд тоже отправился на подобную разведку, а вернувшись, сообщил все добытые новости Старбаку.

— Они еще не атакуют, — сказал он.

— Думаете, они придут?

— Если они поступят так, как от них ожидают, то да.

Он подтвердил, что вчерашние действия у дороги и в самом деле были нацелены на то, чтобы заставить янки атаковать. — Полагаю, наша задача — удерживать их здесь, пока Ли не приведет остальную армию.

Слова Свинерда были первым упоминанием главнокомандующего, которое услышал Старбак с тех пор, как они прибыли в Манассас.

— Где Ли? — спросил он.

— По ту сторону Торуфэир-Гэп, — объяснил Свинерд.

— Так близко? — удивился Старбак.

— Полагаю, там-то он и намеревался оказаться с самого начала, — сообщил Свинерд с нескрываемым восхищением. — Он послал нас вперед, чтобы выманить янки от реки, а теперь следует за ними, и если нам удастся сдерживать янки всё утро, то к полудню Ли свяжет их по рукам и ногам. Если того пожелает Господь, так-то вот, — набожно добавил полковник. Тик на его правой щеке, постепенно исчезающий после того, как он бросил пить, загадочным образом вновь полностью вернулся. На мгновение Старбак задумался, не приложился ли Свинерд к бутылке, а потом понял, что тик был просто симптомом нервозности — полковнику предстояло первое сражение в качестве командующего бригадой, и он отчаянно хотел добиться успеха. — Как ваши ребята? — спросил Свинерд.

— Неплохо, — ответил Старбак, гадая, какие симптомы нервозности проявляются в его собственном поведении. Возможно, несдержанность?

Свинерд повернулся и указал на холм позади рядов Легиона.

— Там я поставил арканзасских ребят Хаксалла. Если дела пойдут неважно, пришлю его вниз на подмогу, но как только они спустятся, других резервов у нас не останется.

— Артиллерия? — поинтересовался Старбак.

— Не видел никакой, — ответил Свинерд. — Полагаю, ее и нет, но если Ли доберется быстро, то, может, она нам и не понадобится.

Полковник снова забрался на свой командный пост. Солнце поднялось выше, обещая еще один душный день. На юге раздавались приглушенные расстоянием звуки ружейной стрельбы, но сложно было судить, шла ли там яростная схватка, или просто кто-то пытался спровоцировать дальние заставы. Некоторые солдаты Старбака заснули во время ожидания. Несколько человек прикрепили к кителям бумажные ярлыки, чтобы можно было опознать тела в случае смерти, а другие писали письма, читали или играли в карты. В отвальной яме теперь вырос завал по грудь высотой.

— Достаточно высоко для вас? — спросил Старбака Медликотт.

— А для вас? — отозвался Старбак. — Этот завал должен спасти вашу жизнь, а не мою.

— Если они вообще атакуют, — заметил Медликотт тоном, предполагавшим, что Старбак просто был паникером.

Ближе к полудню Старбак и сам начал гадать, атакует ли вообще армия северян.

Может, северяне обнаружили приближение Ли и ускользнули, чтобы устроить сражение в другой день, потому что этот был сонным, и его спокойствие не прерывалось ничем более угрожающим, чем случайные и далекие выстрелы из винтовок. А потом, как только Старбак убедил себя, что сегодня они будут избавлены от необходимости сражаться, лес слева взорвался яростной ружейной стрельбой. Солдаты, которых застали врасплох, быстро положили винтовки поверх грубого бруствера на краю оврага. По всему ряду защелками курки взводимого оружия, но янки так и не появились на смертельном открытом пространстве, лишь испуганный олень метался туда-сюда, прежде чем кто-то его подстрелил.

Затем к позиции Легиона прискакал штабной офицер из расположенной к северу бригады, приказывая выступить к лесу.

— Для чего? — спросил его Старбак.

Штабной офицер вспотел и был на взводе, с саблей в руке.

— Там янки. Вы можете ударить им во фланг.

— Выполняйте, Старбак! — полковник Свинерд прибыл как раз вовремя, чтобы услышать офицера. — Идите за ними!

Старбак послал Коффмэна рассказать полковнику Хадсону, что происходит. Он хотел, чтобы каролинцы были в курсе событий, как и Хадсон обещал сообщать Старбаку об угрозах с южного фланга. Потом Старбак вскарабкался на край канавы.

— Легион!

Солдаты выбрались из строительной канавы и построились в две шеренги. Старбак занял место в центре, где так и не развернули отсутствующие боевые знамена.

— Вперед! — закричал он. В лесу трещала пальба сражения, в которую врывались вопли мятежников. Сложно было сказать, кто начал атаку, но, очевидно, какие-то войска мятежников пересекли железнодорожное полотно, чтобы преградить путь янки по лесу, куда теперь вел Легион Старбак. Он шел быстро, понимая, что выстроенная шеренга в дубраве всё равно рассеется, но зная также, что нельзя пренебрегать шансом обнаружить открытый фланг янки.

Солдаты за его спиной тяжело дышали, пробираясь по подлеску и на бегу ломая сухие упавшие ветки. Старбак вел Легион налево, по диагонали от линии обороны мятежников. Он заметил просачивающийся через листву впереди дым, а потом мелькание синих мундиров — через лес бежала группа северян. Он бросился в сторону врагов, но синие мундиры исчезли за деревьями. Где-то выпалила винтовка, и Старбак услышал, как пуля рвет листву над головой, но не увидел дыма из винтовки и не мог сказать, кто стрелял — свой или чужой. Он замедлил бег, чтобы перевести дыхание.

Легион давно уже потерял порядок построения, в лесу роты рассеялись и теперь огибали деревья, как свора взявших след охотничьих собак. Слева от Старбака раздался залп, но ни одна пуля не полетела в его сторону. Через кусты мимо двух рот промчалась лошадь без седока, вся в пене и вытаращенными глазами. Вдруг показалось, что врага в лесу нет. Старбак слышал выкрикиваемые приказы и время от времени — ружейную стрельбу, но никого не видел и испугался, что завел Легион не туда, но потом внезапно обернулся налево, предупрежденный звуком выстрела.

И там неожиданно появился враг. Кучка янки стреляла, опустившись на колено, но не в легионеров, а в других южан, слева от Легиона. Значит, Старбак действительно внезапно наткнулся на открытый левый фланг северян.

— Легион, стоять! Цельсь! — он дал своим людям совсем мало времени. Они остановились и подняли оружие.

— Пли!

Небольшой отряд янки был жестоко сметен. В пару десятков человек выпустили больше сотни пуль, и только один оказался способен встать после залпа, и этот окровавленный человек шатался.

— Перезаряжай! — приказал Старбак. — Хочу услышать ваш боевой клич!

Легион заулюлюкал. Старбак вспомнил, что не приказал солдатам примкнуть штыки, но уже было слишком поздно это исправлять. Легион спустили с цепи, и ничто не могло остановить эту нестройную атаку вопящих людей через лес, на открытый фланг врага. Лес впереди наполнился бегущими янки. Слева прибывало всё больше мятежников, и Старбак велел своему полку свернуть направо.

— Сюда! Сюда! — из его легких вырывалось тяжелое дыхание. Где-то снова и снова кто-то вскрикивал, этот жалобный и жутковатый звук внезапно замер, прерванный выстрелом из винтовки.

Старбак перепрыгнул через мертвеца, споткнулся об упавшее дерево, протиснулся через кусты лавра и очутился на открытом пространстве, заполненном бегущими людьми.

— Стой! — крикнул он. — Остановитесь здесь! Заряжай!

Легион выстроился в неровную шеренгу на краю леса и выстрелил по толпе отступающих янки. Солдаты слишком запыхались и были слишком возбуждены, чтобы стрелять как следует, но их залп заставил янки поторопиться с паническим бегством. Слева от Легиона появился еще один полк мятежников и бросился преследовать врага по лугу, но когда восьмая рота ринулась вслед, капитан Траслоу вернул ее на место, как раз за секунду до того, как с противоположного края луга начала действовать батарея северян. Первая пушка выпустила заряд картечи по оказавшимся уязвимыми преследователям. Вторая пушка выстрелила, целясь по солдатам Старбака. Снаряд просвистел над их головами и взорвался в лесу как раз в тот момент, когда по пастбищу прокатился залп северян.

— Назад! — крикнул бежавший рядом с Легионом полковник Свинерд. — Назад к железной дороге, ребята. Молодцы!

— Лейтенант Хоуз? — позвал Старбак. — Направьте отряд, чтобы собрать оружие и боеприпасы!

— У нас есть несколько пленных, сэр, — откликнулся Хоуз.

Старбак не знал о пленных, которые представляли собой печальную группку из дюжины человек под охраной капрала, которую нужно было сопроводить в штаб бригады. Люди Хоуза нашли пару десятков годных винтовок и несколько сотен патронов и отнесли их обратно через лес.

— Хорошее начало, — сказал Старбаку полковник Свинерд, когда Легион вновь оказался в канаве железнодорожного полотна.

— Легкая пожива, — снисходительно заметил Старбак. Он не мог припомнить ни единой пули, которая бы прошла рядом. Он понимал, что Легиону лучше не ввязываться в сражение, но был рад, что полку выпала такая быстрая и простая победа. Как и сказал Свинерд, начало выдалось хорошим.

— Но ваш Медли-гдетотам и с места не сдвинулся, — Люцифер подождал ухода Свинерда, прежде чем заговорить со Старбаком. — Я за ним наблюдал. Он завел своих людей в лес и там остановился. Вы шли вперед, а он остался сзади.

Старбак хмыкнул, не желая поощрять бесцеремонность Люцифера.

— Сколько тебе лет? — спросил он беглого раба.

Люцифер удивленно моргнул при неожиданном вопросе.

— Семнадцать, — ответил он после некоторой паузы. — А что?

Старбак подозревал, что Люцифер накинул себе по меньшей мере год.

— Ты слишком молод, чтобы умереть, вот что, так что вернись обратно к обозу.

— Не собираюсь я умирать. Я заговорённый, — объявил Люцифер.

— Заговорённый? — переспросил Старбак. — Как это?

Он вспомнил о хрусте птичьих костей.

— Просто заговорённый, — ответил Люцифер. — например, меня ни разу не ловили, когда я воровал. Пока не поймали ваши солдаты, а вы тут как тут! — ухмыльнулся он. — Понятно? Заговорённый.

— Но ты был вором, — сказал Старбак, не то чтобы неодобрительно, а просто чтобы закрепить первый клочок сведений, который выдал Люцифер о своем прошлом.

— Думаете, иначе я бы носил те штаны с длинными карманами? Их дал мне Мик.

— Мик?

— Мистер Мик Уайт, — объяснил Люцифер. Он владеет на станции Манассас большой таверной, и я работал на него.

— Был его рабом?

— Был его вором, — ответил Люцифер. — Но он хотел, чтобы я и другими вещами занимался. Говорил, потому что я молодой и симпатичный, — он иронично рассмеялся, но Старбак уловил в этих словах тревогу.

— Какого рода вещами? — спросил Старбак.

— Вам нужно объяснять? Вы что, не знаете про аппетит?

— Аппетит?

Но прежде чем Люцифер смог ответить, раздался громкий хруст сломанных веток в лесу по ту сторону убийственного открытого пространства. Легион замер с пальцами на спусковых крючках, но больше никаких звуков не последовало. Справа снова началась стрельба, но то далекое сражение вел кто-то другой. Старбак поискал глазами слугу, но Люцифер испарился вместе со своим прошлым. Перед Старбаком стоял молчаливый лес. Где-то за этой тишиной собирались восемьдесят тысяч янки, но здесь и сейчас было затишье.

Старбак решил не ставить застрельщиков в лесу. Открытое пространство между канавой и краем леса было слишком широким, так что к тому времени, когда застрельщики вернулись бы к Легиону, бегущие янки оказались бы уже на полпути через луг. Каролинцы находились справа от Легиона, но лицом к более узкой полоске открытого пространства, и предусмотрительно выставили линию застрельщиков среди деревьев, и именно эти люди предупредили Старбака о второй за день атаке янки, гораздо лучше организованной, чем первое нескладное продвижение.

Стычка застрельщиков долго не продлилась. Янки надвигались слишком мощно, и лес был не тем местом, где кучка рассеянных солдат могла противостоять натиску целой орды. Каждый из застрельщиков Хадсона выстрелил по одному разу, а потом они побежали спасать свои шкуры, но и этого нестройного залпа оказалось достаточно, чтобы предупредить Легион о приближающейся атаке.

Старбак находился в канаве вместе с третьей ротой, которой теперь командовал легко выходящий из себя и возбужденный Уильям Паттерсон, бывший каменщик и бездонный источник шуток о могильных камнях. Паттерсон хотел казаться джентльменом и отметил неожиданное повышение, нацепив красный кушак, шляпу с пером и саблю. На время этого сражения он отложил шляпу и саблю, но кушак по-прежнему выдавал его офицерское звание.

— Готовьсь, ребята, готовьсь! — приказал он, и солдаты облизали сухие губы и с тревогой уставились на лес. — Они идут, ребята, идут! — прокричал Паттерсон, но зелень леса еще была пуста, лишь солнечные зайчики мелькали на деревьях, а дым так и не наполнил душный воздух.

А потом внезапно показались северяне. Совершенно бесшумно они оказались в поле зрения. Сияли яркие флаги и штыки. Секунду, всего одно мгновение, перед глазами Старбака предстало редкое зрелище — целая армия шла в атаку прямо на него, и он приказал открыть огонь.

— Пли! — эхом откликнулся Паттерсон, и его рота исчезла в облаке порохового дыма.

— Пли! — прокричал Мокси своей роте по соседству. Солдаты Паттерсона заталкивали пули в винтовки шомполами и тянулись за сложенными в лежавших у бруствера шляпах капсюлями.

— Пли! — приказал капитан Пайн четвертой роте.

— Пли! — раздался голос лейтенанта Хоуза из пятой.

Янки шли в атаку по косой, появившись из-за деревьев с юга, а потом и с севера.

И внезапно на Старбака накатился звук атаки, словно гигантская волна обрушилась на берег. Это был звук мощной пехотной атаки: выкрикиваемый боевой клич, вопли и проклятья, грохот барабанов и звуки горнов позади них, хлопки вырывающихся из стволов винтовок его собственных солдат пуль, шлепки вонзающихся в плоть пуль, крики и вздохи первых раненых, стук шомполов по металлу винтовок, свист пуль минье с полым концом, топот тысяч тяжелых башмаков, выкрики приказов и ругательства солдат, когда им не удавалось разорвать патрон.

Это было бесконечное крещендо звуков, грохот беспощадных звуковых волн, которые заглушали все чувства, как их уже затуманил дым. Теперь можно было лишь сражаться — добавить к дыму свинца и отогнать прочь громыхающего и выкрикивающего ругательства врага. А враг мог лишь двигаться вперед, шеренга за шеренгой шли солдаты в синих мундирах под полосатыми знаменами.

— Пли! — крикнул янки.

— Пли! — ответил ему голос Траслоу с левого фланга Легиона.

— Высоко стреляют, — торжествующе заявил рядовой Мэттьюз в нескольких шагах от Старбака, а потом его отбросило попавшей в голову пулей, которая снесла ему полчерепа, забрызгав соседей кровью и мозгами. Лейтенант Паттерсон стоял как вкопанный, пока тело Мэттьюза сползало к его ногам. Тело дернулось, и из раздробленного черепа хлынула кровь.

— Пли! — крикнул Старбак. Он увидел, как молодой парень нажал на спусковой крючок, но выстрела не последовало, а парнишка все равно начал заталкивать еще один заряд в дуло, где, возможно, уже скопилось несколько. Старбак подобрал липкую от крови винтовку Мэттьюза и подбежал к тому солдату.

— Сначала стреляй, черт возьми, а потом заряжай! — рявкнул он, протягивая испуганному парнишке новое оружие. Старбак забрал у него винтовку и выбросил ее из канавы.

Он выпалил из собственной винтовки в серую пелену дыма, а потом побежал вдоль канавы мимо роты Мокси, туда, где Медликотт оборонял уязвимый правый фланг. Мельник был уже достаточно испуган, стреляя из револьвера в созданную обеими сторонами дымовую завесу, превратившуюся в единое вонючее и мерзкое желтое облако. Похоже, атака янки остановилась, хотя они и не были побеждены. Северяне закрепились на открытой местности и пытались подавить мятежников залповым огнем.

— Мы еще здесь, Старбак, мы еще здесь! — заговорил с ним полковник Хадсон, появившийся на своем левом фланге с подобной же целью. — Сегодня республиканская партия мистера Линкольна несколько шумновата, не правда ли? — сказал полковник, махнув в сторону янки ореховым хлыстом, который явно был его любимым оружием. Пуля пролетела мимо длинных волос Хадсона. — Вот же гнусный выстрел, — пожаловался полковник. — Чудовищная стрельба! Им стоит получше попрактиковаться.

А потом из-за дыма раздался еще один громкий боевой клич, вторая волна чудовищных звуков накатывалась на оборону мятежников.

— Боже ты мой! — произнес Хадсон. — Полагаю, идет вторая партия. Держитесь, ребята! Держитесь! — он отправился обратно вдоль своих рядов.

— Иисусе! Иисусе! — майор Медликотт засовывал капсюли в револьвер. — Иисусе! — он поднял оружие, заряженное лишь наполовину, и вслепую выстрелил в дымовую пелену. За ней стрельба янки ослабла, пока первая волна атакующих уступала место второй. Мятежники стреляли во мрак, видя свои мишени только как темные тени на фоне светящегося облака дыма, а потом из этого туманного облака материализовалась вопящая толпа с примкнутыми штыками.

— Назад! — крикнул Медликотт, и его солдаты начали вылезать из неглубокой канавы.

— Стоять и драться, чёрт возьми! — рявкнул Старбак, но паника заразительна, и рота промчалась мимо него. Секунду Старбак стоял в широкой канаве один, а потом увидел открытые рты атакующих янки в десяти шагах впереди и побежал спасать свою шкуру. Он ждал, что в любое мгновение ему в спину вонзится пуля, пока взбирался по западному склону канавы, последовав за ротой Медликотта в заросли кустов и молодой поросли.

Янки учуяли победу. Они возбужденно кричали, спрыгивая в канаву и взбираясь на противоположный склон. Их знамена рванули вперед. Между Легионом и каролинцами Хадсона открылся проём, и в него ринулась пехота северян, обнаружив неохраняемую отвальную яму. Как волна освобожденной прорывом плотины воды, они хлынули в эту ложбину, но наткнулись на завал. На секунду они отпрянули, потому что спутанные ветки помешали стремительному продвижению, а потом растеклись по бокам преграды, поднявшись к краям ямы.

— Пли! — полковник Свинерд привел с холма арканзасский батальон Хаксалла, чтобы противостоять атаке янки, когда они попытались выбраться из отвальной ямы. Винтовки обрушили в яму огонь. Мятежники не могли промахнуться, потому что янки набились туда, как сельди в бочке. — Пли! — приказал майор Хаксалл, хлестнул второй залп, и показалось, что вся масса янки задрожала, как раненое животное.

— Постройте своих людей и деритесь! — гневно рявкнул Свинерд Старбаку. — Деритесь, чёрт возьми!

— Чёрт! — Старбак находился в замешательстве. Атакующие в яме были уничтожены, но всё новые янки перебирались через канаву и атаковали через кустарник, где им оказывала сопротивление кучка упрямых южан. Старбак вслепую пробирался по лесу в поисках солдат, любых солдат, но натыкался только на хаос, а потом заметил Питера Ваггонера, огромного сержанта и любителя библии из четвертой роты. Боже ты мой, подумал Старбак, но если четвертая рота отброшена от железнодорожного полотна, то, должно быть, и весь Легион покинул позиции.

— Ваггонер!

— Сэр?

— Где твоя рота?

— Здесь, сэр! Здесь! И там, испуганно скорчившись за спиной огромного сержанта, находилась большая часть четвертой роты. Капитан Пайн пытался выстроить солдат в шеренгу и орал, чтобы встали и сражались.

— Примкнуть штыки, — приказал Старбак, — за мной! Ура! Бога ради, не молчите!

Леденящее кровь улюлюканье мятежников прорезало воздух, когда рота последовала за Старбаком в сторону железнодорожного полотна. Чёрт возьми, их не разобьют! Перед Старбаком появились янки, и он выстрелил из револьвера одному из них прямо в лицо, которое, казалось, исчезло в красной пелене, а от отдачи у Старбака дернулось плечо. Он чуть не поскользнулся в луже крови и снова выстрелил в гущу синих мундиров впереди.

— В атаку! — заорал он. — В атаку!

И солдаты Ваггонера пошли за ним, вопя как выпущенные на волю демоны, а потерявшие порядок янки отпрянули. К отчаянной атаке через кустарник присоединились и другие группы рассеянных по лесу легионеров, так что теперь Старбак вел в эту безумную, безнадежную и злобную контратаку почти треть полка. Северяне были в шаге от победы, но внезапно смешались от неожиданного сопротивления.

Янки отступили.

Старбак вновь нырнул на железнодорожное полотно. На противоположном склоне северянин поскользнулся, оглянулся и вскинул винтовку. Старбак выстрелил в него, услышал крик, а потом перепрыгнул через падающее тело и, споткнувшись, распластался на вершине насыпи. Над его головой грохнул выстрел, а потом мимо хлынула волна солдат полка, и огромная рука подняла его на ноги.

— Давайте, сэр! — это был сержант Питер Ваггонер. Где-то выпалила пушка, добавив к гулу сражения новый звук. За спиной Старбака, на краю отвальной ямы, по-прежнему звучали залпы, превращая лощину в склеп. Янки отступали, оглушенные яростью контратаки мятежников. Старбак пробежал мимо груды тел, убитых в винтовочной дуэли, которая предшествовала второй атаке янки. Он понял, что уже не командует солдатами, и теперь они дерутся, управляемые инстинктом, без четких приказов, и рванул вперед, чтобы попытаться обогнать их и каким-то образом снова вернуть под контроль.

Янки вытащили к краю леса маленькую пушку. Орудие едва достигало четырех футов и имело короткий и широкий ствол. Им удалось выстрелить один раз, и теперь команда из четырех человек отчаянно пыталась оттащить орудие обратно в лес, чтобы спасти его от вопящей, обезумевшей от сражения серой волны. В спешке одно из колес пушки застряло в дереве, и отступление батареи остановилось.

— Пушка! — крикнул Старбак.

Если он сможет направить людей к орудию, то это даст шанс восстановить контроль над Легионом.

— К пушке! — повторил он и сам побежал в сторону орудия.

Что-то больно стукнуло его в левое бедро, заставив развернуться и чуть не сбив с ног. Он сделал неуверенный шаг, ожидая, что боль вот-вот обожжет тело. Глубоко вздохнул, приготовившись закричать, но вместо этого чуть не всхлипнул, почувствовав, как по ноге потекла влага, а потом понял, что вражеская пуля просто пробила фляжку. Это была не кровь, а вода. Бедро болело, но ранен он не был, и вместо крика от боли он издал дерзкий вопль облегчения. Воздух вокруг наполнился воплями мятежников. Один из канониров янки, понимая, что застрявшее орудие потеряно, склонился к нему, чтобы потянуть за запальный шнур, и Старбак, с ужасом осознав, что пушка заряжена и град картечи вот-вот обрушится на его солдат, сделал последний выстрел из револьвера. Он увидел яркую вспышку на стволе пушки, когда пуля отрикошетила от бронзы, и потом эта последняя пуля свалила вражеского канонира наземь.

— Легион! — заорал Старбак. — Ко мне!

Теперь он был уже среди деревьев, в нескольких ярдах от пушки. Янки бежали по переломанному и затянутому дымом лесу с искромсанными пулями деревьями.

— Легион! Легион! Легион! — кричал Старбак. Он добрался до пушки и положил властную руку на поцарапанный пулями ствол. — Легион! Встать в шеренгу! Встать в шеренгу! Пли! Легион! Легион! — он орал, как безумный, словно мог навязать свою волю возбужденным солдатам лишь силой мысли и голоса. — Становись! — отчаянно выкрикнул он.

И солдаты наконец его услышали и подчинились. Роты перемешались, офицеры отсутствовали, сержанты и капралы были мертвы, но обезумевшие атакующие каким-то образом смогли выстроиться в неровную шеренгу для стрельбы и выпустили в лес залп. За ним последовал аналогичный залп со стороны врага. Отступающие в лес янки развернулись и выстроились в собственную шеренгу. Один из солдат Старбака закричал, получив ранение в ногу, а другой поковылял обратно на залитую солнцем дымную поляну с сочащейся из-под пальцев, которые он прижимал к животу, кровью. Пуля вонзилась в один из захваченных ящиков с боеприпасами для пушки. Кто-то снова и снова призывал Господа.

Господь всемогущий, подумал Старбак, им удалось выжить. Он почувствовал тошноту и стыд. Руки Старбака дрожали, когда он заряжал револьвер. Он потерпел неудачу, чувствуя, что Легион распался, как проломленная плотина, и ничего не мог с этим поделать. В его глазах стояли слезы, слезы стыда из-за того, что он провалил дело. Он вдавил капсюль в ячейку револьвера и выстрелил в темную завесу дыма за деревьями.

— Сэр! — рядом с ним появился капитан Пайн из четвертой роты с почерневшими от пороха губами и красными от дыма глазами. — Мы должны забрать пушку, сэр? — указал он на захваченное орудие.

— Да! — ответил Старбак, заставив себя успокоиться, чтобы поразмыслить. — Продолжайте стрельбу! — крикнул он в сторону неровного строя Легиона, а потом более тщательно осмотрел пушку. Неподалеку лежала мертвая лошадь, лишь одна, а передка не было, лишь деревянные ящики с боеприпасами, и Старбак вспомнил, как Свинерд рассказывал ему о горных гаубицах старой армии США, и понял, что эта двенадцатифунтовая пушка и есть одна из тех старых пушек для использования на неровном рельефе, которые перевозят на спине вьючной лошади. Эта захваченная гаубица была легким орудием, но всё равно понадобилось бы полдюжины человек, чтобы вытащить ее из леса и установить на железнодорожном полотне, и Старбак знал, что отсутствие даже полудюжины солдат ослабит его ряды, позволив янки ринуться обратно. Может, подумал он, нужно просто испортить пушку и бросить ее, а потом заметил позади своей хрупкой линии обороны массу синих мундиров, и его охватила паника.

Он уже готов был приказать развернуться и отбить атаку нового врага, но потом понял, что эти синие мундиры принадлежали пленным. То были янки, выжившие в кошмаре отвальной ямы, которые теперь выбирались из нее на открытое пространство.

— Возьмите этих янки, — велел Старбак Пайну, — и пусть они оттащат пушку назад. И осторожней, она заряжена!

— Использовать пленных, сэр? — спросил Пайн, явно шокированный этой идеей.

— Выполнять! — Старбак снова оглянулся на восток, и увидел, что его солдаты упорно стреляют и перезаряжают, стреляют и перезаряжают. Большая часть укрылась за деревьями, как и янки, и это означало патовую ситуацию, но вскоре Легиону придется отойти в свою канаву железнодорожного полотна, и Старбак намерен был отступить в правильном порядке. Он не потеряет контроль, как раньше.

Лейтенант Пайн пререкался с пленным офицером-янки. Старбак нагнулся к лафету пушки и подобрал кусок веревки толщиной в дюйм с привязанными к ее концам продолговатыми крючками. Он бросил веревку Пайну.

— Пристрели ублюдка, если не хочет делать, что велено! — рявкнул он.

Пайн наконец-то организовал угрюмую рабочую партию из дюжины пленных, которым выдали веревку. Сам Пайн вдел один из крюков в люнет — кольцо на лафете — и велел своей неохотно приступившей к работе команде тянуть. Лафет крутанулся, и пушка высвободилась из дерева, так что ее короткий ствол с почерневшим дулом развернулся в сторону бывших владельцев.

— Стой! — крикнул Старбак.

Пораженные пленные бросили веревку.

— Дорогу! Дорогу! — заревел Старбак тем солдатам, которые стреляли во врага перед пушкой. — Дорогу!

Два солдата огляделись, заметили перед собой пушку и быстро отбежали в сторону. Старбак, убедившись, что на поле нет легионеров, склонился над колесом и схватился за запальный шнур. Он подождал немного, пока не увидел, что несколько северян выступили из-за деревьев и прицеливаются, и дернул.

Пушка грохнула, как удар молота судьбы. Дым выплеснулся на тридцать ярдов, а само орудие от отдачи выкатилось из леса, чуть не наехав на тащивших его синемундирников. Снаряд картечи разорвался прямо у дула, и пули рассеялись, как гигантский заряд дроби. От взрыва у Старбака зазвенело в ушах.

— Увозите ее! Быстро! — крикнул Старбак перепуганным пленным янки. — Не будут работать — выпорите их, — велел Старбак Пайну. — Мы, рабовладельцы, умеем пороть!

Запуганные пленные начали тянуть с такой силой, словно от этого зависела их жизнь, и дымящаяся пушка покатилась по неровной поверхности так быстро, что подпрыгнула на два фута в воздухе, наткнувшись на распростертое тело. Дым от выстрела рассеялся, обнажив кусок изодранного картечью леса.

— Продолжать стрельбу! — крикнул Старбак солдатам, а потом, когда команда Пайна оттащила пушку обратно по самой неглубокой части канавы и потянула вверх, в редкий лесок, Старбак побежал к правому флангу, чтобы определить, где кончается шеренга.

Он нашел лейтенанта Паттерсона.

— Где Медликотт? — Старбак попытался перекричать ружейную пальбу.

— Я его не видел, сэр.

— Пусть ваши люди перезарядят, идите обратно к железной дороге и приготовьтесь стрелять, когда вернутся остальные! — Старбаку приходилось орать на фоне грохота выстрелов.

Паттерсон кивнул. С вытаращенными глазами и безумным видом он снова и снова палил из револьвера по янки. Даже когда курок начал впустую щелкать по разорвавшимся капсюлям, Паттерсон продолжал взводить и стрелять, взводить и стрелять. Старбак ладонью опустил его оружие и велел лейтенанту повторить полученные приказы.

— Выполнять! — скомандовал Старбак и побежал на север, чтобы найти лейтенанта Хоуза, сержанта Тиндейла и капитана Лейтона. Он велел им отвести людей обратно к железнодорожному полотну.

— Последний залп, чтобы отвлечь янки, — приказал он, — и бегите как демоны, ясно?

Теперь Старбак начал понимать рваную диспозицию Легиона. Медликотт и Мокси пропали, четыре центральных роты находились либо в лесу, либо вернулись обратно с лейтенантом Паттерсоном, а Траслоу и Дейвис, по всей видимости, и не покидали железной дороги.

— Пли! — выкрикнул капитан Лейтон, и в лесу засверкали яркие вспышки выстрелов.

— Назад! — скомандовал Старбак. — Назад!

Они побежали обратно к железной дороге, перескакивая сначала через груду тел в синих мундирах, а потом через собственных погибших. Северяне слишком поздно поняли, что мятежники ушли, и прошло довольно много времени, прежде чем первые застрельщики появились у кромки леса.

— Ну что, Джонни, достаточно? — выкрикнул один из них.

— Возвращайся, Билли, пока мы не послали тебя домой в деревянном ящике! — откликнулся южанин.

— О Господи, — произнес другой, тяжело дыша от предпринятой только что пробежки, — опусти меня обратно.

Старбак побежал вдоль железнодорожного полотна, пока не наткнулся на роту капитана Дейвиса, которая, как он подозревал, не покидала позицию. Траслоу позаботился об этом, забаррикадировав железнодорожное полотно бревном, так чтобы катастрофа на южном фланге не имела ни единого шанса распространиться на его роту. Мертвые янки лежали перед всей шеренгой рот Траслоу и Дейвиса, но ни одного ближе пятидесяти ярдов от бруствера.

— Ну и как у вас там? — спокойно поинтересовался Траслоу.

— Не очень хорошо, — признался Старбак.

— Легион по-прежнему на месте, — заявил Траслоу таким мрачным тоном, что Старбак не сразу сообразил, что это, возможно, была похвала.

— Одному Богу известно, сможем ли мы отразить еще одну атаку, — сказал он.

— Бога это вообще не касается, — ответил Траслоу, — но если эти сволочи опять полезут, то мы просто снова их выгоним. Молодцы! — эта похвала была обращена не к Старбаку, а к сержанту Бейли, который принес к железной дороге запасные боеприпасы. Двое других разводили костер, чтобы у роты Траслоу была горячая вода для удаления порохового нагара из винтовок.

Старбак пошел обратно вдоль линии обороны. Янки засели у кромки леса, откуда поливали железнодорожное полотно прямым и непрерывным огнем. Солдаты Старбака пригибали головы, иногда высовываясь, чтобы выстрелить, а иногда лишь поднимая винтовку над импровизированным бруствером и спуская курок вслепую.

— Не тратить патроны зря! — рявкнул Старбак на одного из тех, кто стрелял, не прицеливаясь. — Собираешься стрелять — целься, а не собираешься — пригнись.

На железнодорожном полотне распростерлись тела. Некоторые из них — солдаты Легиона, лежавшие на спине с открытыми ртами и скрюченными руками. Некоторых Старбак опознал с горечью, некоторых — без тени сожаления, а некоторых — с чувством удовлетворения. Пара мертвых мятежников оказалась ему незнакома. Ему следовало бы их знать, но не было времени выучить имена и лица всех новобранцев. Мертвых янки в основном скинули на бруствер, чтобы защитить жизнь южан, а раненые солдаты Легиона с белыми лицами лежали, едва дыша, у заднего склона канавы.

Старбак сдержал порыв пригнуться, когда канава стала мельче. Предполагается, что офицер должен показывать своим солдатам пример бесстрашия, и Старбак сохранил ровную поступь, даже несмотря на то, что его разум вопил, а пульс бешено скакал от ужаса. Вокруг него в те несколько секунд, что он оказался на виду у янки, в воздухе защелкали пули, потом ему удалось спрыгнуть в отвальную яму, заполненную застывшими в нелепых позах врагами. Здесь стоял густой запах крови, а над страшными ранами уже кружили первые мухи. Именно отвальная яма спасла Легион, подумал Старбак. Впадина оттянула внимание янки от шеренги мятежников, потому что обещала безопасный и скрытный проход в их тыл. Но попав в нее, северяне оказались в ловушке, сначала из-за завала, а потом под огнем батальона Хаксалла, который Свинерд привел с холма.

— Нас мало осталось, сэр, — поприветствовал Старбака Паттерсон.

— Мало?

Паттерсон пожал плечами:

— Половина первой и второй роты пропала.

— Медликотт? Мокси? — Старбаку не было необходимости спрашивать. Оба отсутствовали, и никто не знал, где они могут быть. Коффмэн спасся, скорчившись за низким бруствером у железнодорожного полотна с винтовкой, которую забрал у погибшего, и горная гаубица капитана Пайна тоже уцелела. Ее установили на краю отвальной ямы, где она вызывала на себя пули янки.

Паттерсон заметил, что Старбак бросил взгляд на пушку.

— Забыли принести боеприпасы, сэр.

Старбак выругался. В этот день всё шло наперекосяк, абсолютно всё, разве что, как заметил Траслроу, Легион по-прежнему на месте. И это значило, что сражение не проиграно. И к счастью, за исключением злополучной гаубицы, янки не развернули против Легиона артиллерию. Лес был слишком густым, чтобы позволить канонирам обеих сторон установить орудия, хотя как только в голову Старбаку пришла эта мысль, разорвалось несколько снарядов. Это были снаряды мятежников, и взрывы прозвучали в лесу над янки, которые в изумлении от этих выстрелов шрапнелью вышли из леса. Артиллерийская стрельба, похоже, шла далеко на юге, но резко прекратилась, когда по рядам Джексона прокатилась волна радостных воплей. Старбак, прислушиваясь к звукам сражения, решил, что слышит атаку янки, вроде той, которую только что едва пережил Легион. Канониры укоротили дистанцию, накрыв атакующих продольным огнем, и ближайшие к Легиону северяне отошли обратно к краю леса, чтобы снова начать изнурительный обстрел.

Люди Хаксалла вернулись на холм, откуда теперь снайперы простреливали местность с другой стороны железной дороги, а каролинцы Хадсона тоже вернулись на прежнюю позицию. Высокий полковник Хадсон заметил Старбака и зашагал к нему.

— Горячее местечко, Старбак! — он имел в виду отвальную яму у железной дороги.

— Мне жаль, что мои ребята побежали.

— Дорогой мой, мои тоже драпанули! Бросились врассыпную, как куры со двора! — Хадсон не стал подчеркивать, что у его людей не было другого выбора, кроме как бежать, как только Медликотт обнажил их фланг. — У вас есть часы? — спросил полковник. — Янки прострелили мои, видите? — он показал Старбаку разорванный кармашек от часов. — Пуля прошла прямо через них, не задев меня, но часы всмятку. Какая жалость. Они принадлежали моего деду. Время показывали отвратительно, но я их любил и надеялся передать своему сыну.

— У вас есть сын? — спросил Старбак, почему-то удивленный этими словами.

— Уже три, и целый выводок дочерей. Том — мой старший, сейчас ему двадцать четыре, он служит адъютантом Ли.

— Ли! — Старбак был впечатлен. — Самого Ли?

— Бобби собственной персоной. Приятный человек. Но всё равно, часы жаль, — полковник достал из порванного кармана осколок стекла от часов.

— Коффмэн! — позвал Старбак. — Который час?

Коффмэн унаследовал от отца старинные часы, и теперь выудил этот механизм в форме луковицы из внутреннего кармана и с щелчком открыл.

— Половина пятого, сэр.

— Должно быть, утром остановились, — предположил Старбак. — Не может быть, что уже так поздно.

— Но взгляните на солнце! — сказал Хадсон, давая понять, что день и правда клонится к вечеру.

— Тогда где же Ли? — спросил Старбак. — Я думал, он идет нам на подмогу.

— Я понял, что лучше всего планировать военные действия, исходя из двух похожих принципов: то, о чем говорится с полной уверенностью, никогда не произойдет, а то, что объявляется невозможным, неизбежно случится. На войне не бывает хороших новостей, — торжественно заявил Хадсон, — бывают только менее плохие. Ох ты, дорогуша, — это мягкое ругательство было вызвано возобновлением ружейной стрельбы из леса. — Полагаю, мой дорогой Старбак, что республиканская партия опять требует к себе внимания. За дело, за дело.

И буря разразилась снова.

Преподобный Элиял Старбак пытался понять, что происходит. Не так уж многого он хочет, подумал он, всего лишь осмысления. Война — столь же рациональное занятие, как и любая другая человеческая деятельность, и должна, по его мнению, поддаваться анализу, но кого бы из старших офицеров он ни расспрашивал, что именно случилось в западном лесу, всегда получал разные ответы.

Один генерал сказал, что Север атакует, но при этом его люди растянулись на лугу, играя в карты и покуривая трубки.

— Всему свое время, всему свое время, — ответил генерал, когда священник спросил, почему его люди не участвуют в атаке. Один из штабных офицеров генерала, высокомерный юноша, явственно показывая свое неодобрение вмешательства штатского в сражение, сообщил преподобному Старбаку, что Джексон отступает, а янки его преследуют, и что суматоха в лесах была вызвана ни чем иным, как шумным арьергардом.

Майор Гэллоуэй тоже пытался подбодрить священника. Майору приказали ожидать, пока атакующая пехота прорвет оборону Джексона, после чего присоединиться к кавалерии северян в преследовании разгромленного врага. Преподобный Старбак ждал этого обещанного прорыва верхом на лошади и старался убедить себя, что объяснение майора вполне разумно.

— Джексон пытается отступить на юг, сэр, — сказал Гэллоуэй священнику, — а наши ребята прижали его там к лесу.

Но даже Гэллоуэй не выглядел удовлетворенным этими выводами. Майор в конечном итоге так и не смог найти никаких свидетельств тому, что Джексон направлялся в Кентервиль, и потому заявление о том, что сейчас он отступает из этого города, не имело особого смысла, и так и оставалось загадкой, что же делает генерал южан. И эта загадка вызывала еще большее беспокойство, потому что Билли Блайз не переставал уверять, что видел вторую армию мятежников, направляющуюся в сторону Манассаса с запада. Гэллоуэй не горел желанием поделиться своими тревогами с преподобным Старбаком, но у майора создалось четкое впечатление, что, вероятно, генерал Поуп совершенно неверно истолковывает то, что действительно происходит.

Неудовлетворенность Гэллоуэя сопровождалась раздраженным состоянием, в котором пребывала основная часть его небольшого подразделения. Возвращение Блайза опять разбудило гнев Адама, охвативший его предыдущим вечером, когда виргинец обвинил Блайза в убийстве гражданских в таверне Маккомба. Блайз всё отрицал.

— Нас обстреляли военные, — заявил он.

— И они умоляли вас прекратить огонь, потому что там женщины! — настаивал Адам.

— Если бы кто-нибудь об этом упомянул, — ответил Блайз, — то я бы немедленно прекратил стрельбу. Немедленно! Даю слово, Фалконер, за кого вы меня принимаете?

— За лжеца, — заявил Адам, и прежде чем Гэллоуэй смог вмешаться, вызов был брошен.

Но дуэль так и не состоялась, и, возможно, как смел надеяться Гэллоуэй, и не состоится, для чего он прибегнул к помощи преподобного Старбака. Священник был рад оказаться полезным, пока еще бушевало сражение пехоты, и поговорил сначала с капитаном Блайзом, а потом отчитался перед майором Гэллоуэей о результатах этой беседы.

— Блайз признает, что в таверне могли находиться женщины, — сказал преподобный, — и чрезвычайно расстроен этим обстоятельством, но совершенно очевидно, что в то время он не был об этом осведомлен, и заверяет, что не слышал никаких призывов прекратить стрельбу, — на минуту священник умолк, чтобы взглянуть на дымные следы артиллерийских снарядов, пролетающих по дуге над дальним лесом, а потом нахмурился, посмотрев на майора. — В любом случае, что за женщины могли находиться в таверне?

Гэллоуэй надеялся, что это риторический вопрос, но выражение лица священника предполагало, что он ожидает ответа. Майор попытался найти способ увильнуть от прямого ответа, но так и не нашел его.

— Шлюхи, сэр, — наконец признал он, покраснев от смущения, что использует подобное слово перед лицом Божьего человека.

— Именно, — подтвердил священник. — Женщины, не обладающие добродетелью. Так из-за чего же Фалконер поднял всю эту суматоху?

— У Адама очень чувствительная совесть, сэр.

— И он состоит в вашем полку, майор, благодаря моим деньгам, — резко заметил священник, опустив тот неудобный факт, что деньги для Конного полка Гэллоуэя на самом деле были собраны сотнями скромных и добросердечных людей по всей Новой Англии, — и я не позволю, чтобы делу Господа помешало какое-то неуместное сочувствие к падшим женщинам. Капитан Фалконер должен понять, что не может позволить себе иметь чувствительную совесть, только не на мои деньги!

— Вы поговорите с ним, сэр? — спросил Гэллоуэй.

— И немедленно! — сообщил священник и тут же вызвал Адама. Они отъехали достаточно далеко, чтобы вести разговор приватно, и преподобный потребовал ответа, какими именно свидетельствами располагает Адам для своего обвинения в убийстве.

— Свидетельствами из газет, сэр, — ответил Адам, — и своими собственными подозрениями относительно натуры капитана Блайза.

— Это газета южан, — священник с легкостью отмел первую часть свидетельств Адама.

— Так и есть, сэр.

— А второе доказательство основано лишь на вашей неприязни к капитану Блайзу? Вы полагаете, мы можем позволить себе роскошь подобных себялюбивых суждений в военное время?

— У меня есть основания для этой неприязни, сэр.

— Основания! Основания! — выплюнул эти слова преподобный Старбак. — Мы на войне, молодой человек, и не можем позволить себе стычки из-за пустяков!

Адам окаменел.

— Это капитан Блайз вызвал меня на дуэль, а не я.

— Вы назвали его лжецом! — заметил преподобный Старбак.

— Да сэр, назвал.

Преподобный Старбак печально покачал головой.

— Я разговаривал с Блайзом. Он заверил меня, дав слово джентльмена, что и понятия не имел о присутствии в таверне женщин, но признал, что мог и ошибиться, и всё, чего он от вас просит, это лишь согласиться с тем, что он никогда не продолжил бы стрельбу, если бы знал, что рискует жизнями женщин. Я ему верю, — преподобный Старбак сделал паузу, предоставляя Адаму шанс ответить согласием, но Адам сохранял упрямое молчание. — Во имя любви Господа нашего, — запротестовал священник, — вы и правда полагаете, что человек чести, офицер армии Соединенных Штатов, христианин, может напасть на женщин?

— Нет, сэр, полагаю, что не может, — подчеркнул Адам.

Преподобному Старбаку понадобилось несколько секунд, чтобы понять двусмысленность реплики Адама, и это понимание не улучшило его настроение.

— Я буду вам благодарен, если вы не станете со мной умничать, молодой человек. Я расследовал это дело. Слабости человечества мне известны получше, чем вам, Фалконер. Я боролся со злом всю свою жизнь, и мои суждения основываются не на газетах южан, а на твердом опыте, и я верю, как и твержу вам, с наполненной молитвами милостью, что капитан Блайз не убийца, а его действия той ночью были благородными. Не может быть и речи, чтобы он вел себя таким образом, как вы описываете! Немыслимо! Совершенно невозможно!

Адам покачал головой.

— Могу рассказать вам о другом случае, сэр, — сказал он, уже приготовившись поведать историю о женщине, которую обнаружил с Блайзом в амбаре, но священник не дал ему ни единого шанса закончить рассказ.

— Я не собираюсь выслушивать сплетни! — заявил преподобный Старбак. — Боже мой, не собираюсь слушать сплетни! Мы отправились в крестовый поход, Фалконер, в великий крестовый поход, чтобы сковать Богом избранный народ. Мы очистим этот народ от греха, выжжем зло из его сердец жестоким и праведным огнем, и нет ни места, ни награды, ни оправдания для человека, который ставит свои личные прихоти выше этого великого дела. Как сказал наш Господь и спаситель, "Кто не со мной, тот против меня", в душе я считаю, Фалконер, что если вы будете противиться майору Гэллоуэю в этом вопросе, то обнаружите, что и я, и Христос стали вашими противниками.

Адам ощутил прилив сочувствия к своему былому другу Натаниэлю Старбаку.

— У меня нет никаких сомнений относительно моей верности делу Соединенных Штатов, сэр, — выразил он слабый протест.

— Тогда пожмите Блайзу руку и признайте, что были неправы, — предложил преподобный Старбак.

— Я? Что я был неправ? — Адам не смог сдержать свое удивление.

— Он признает, что, возможно, вы правы, и женщины там были, так почему бы вам не согласиться с тем, что он повел бы себя по-другому, если бы знал об этом?

Мысли завертелись у Адама в голове. Теперь он был уверен, что каким-то образом зашел не в том направлении. Он также с болью в сердце осознавал, что в долгу у священника, и потому, хотя и против своей воли, кивнул:

— Если настаиваете, сэр, — уныло произнес он.

— Настаивать должна ваша совесть, но я всё равно этому рад. Поехали!

И преподобный Старбак стукнул по бокам лошади каблуками, направив Адама туда, где их поджидал ухмыляющийся Билли Блайз.

— Мистер Фалконер хочет вам что-то сказать, капитан, — провозгласил преподобный Старбак.

Адам сделал признание, что, возможно, неверно судил о действиях капитана Блайза, и извинился за эти суждения. Он ненавидел себя за то, что приносит извинения, но всё равно попытался придать тону сердечность. А потом даже протянул руку.

Блайз пожал протянутую руку.

— Думаю, мы, джентльмены-южане, просто слишком вспыльчивы, не так ли, Фалконер? Так что не будем больше об этом.

Адам чувствовал себя униженным. Он сделал хорошую мину при плохой игре, но игра всё равно была проиграна, и это причиняло боль. Майор Гэллоуэй, тем не менее, так трогательно обрадовался состоявшемуся примирению.

— Мы должны быть друзьями, — сказал он. — Врагов и так достаточно, не стоит множить их еще и в собственных рядах.

— Аминь, — произнес Блайз, — аминь.

— Аминь, и в самом деле, — отозвался преподобный Старбак, — и аллилуйя.

Адам промолчал, лишь уставившись на лес, откуда поднимался дым от стрельбы.

А в это время на юге, вне поля зрения войск северян, полк за полком пехота мятежников шла по проселочной дороге, ведущей к открытому флангу армии Джона Поупа. Подкрепление генерала Ли прибыло в тот самый момент, когда последняя в этот день атака янки накатилась на железнодорожное полотно в лесу.

Над Голубым хребтом медленно садилось солнце, наступал летний вечер. Преподобный Старбак увидел неизбежно надвигающуюся темноту и сжал кулаки в молитве, прося Господа даровать Джону Поупу то же чудо, что и Иисусу Навину, когда Бог заставил солнце застыть над Гаваоном, чтобы армиям Израиля хватило времени сразить амореев. Священник молился, в лесах затрубили горны, их громкое радостное эхо отразилось от деревьев, и началась последняя большая атака этого дня.

Глава тринадцатая

Самая мощная за день атака северян представляла наибольшую угрозу, ибо они не наступали шеренгами, а построились, в устаревшей манере, колонной, которая нанесла сокрушительный удар по самому неглубокому участку канавы железнодорожного полотна. Атака также пришлась на уязвимый стык между солдатами Старбака и каролинцами Илайи Хадсона. Наблюдавший с края отвальной ямы Нат интуитивно понимал — его людям ни за что не выстоять против подобной волны, что приливом выплескивалась из лесов. Атакующие батальоны держались настолько плотно, что над темными шеренгами развевались выстроенные в яркую фалангу знамена. На них были вышиты гербы и символы Нью-Йорка и Индианы, штата Пенсильвания, Мэна, Мичигана. Под этими знаменами в воплях атакующих тонули хлесткие выстрелы винтовок Легиона.

— Десять шагов назад! — закричал Старбак. Он не собирался дожидаться, когда его отряд сомнут. Он услышал такой же приказ от Хадсона, и тут же все звуки со стороны мятежников мгновенно потонули в мощнейшем вопле янки, приветствовавших отступление обороняющихся.

Едва утихли радостные вопли северян, Старбак снова закричал:

— Назад! Назад! Держать строй, держать строй! — он зашагал вдоль шеренг Легиона, смотря не на хлынувших к ним врагов, а на собственных людей. — Отходим! Спокойно! Спокойно!

Его вдруг захлестнула волна гордости за Легион. Они видели, как Смерть, выряженная в синие мундиры, наступала прямо на них всей своей огромной массой, но отступали в полном порядке под командованием Старбака, который отвел их еще на десять шагов назад — в тонкую лесную полосу за железной дорогой.

Там же, среди молодых деревьев, он их остановил.

— Заряжай! — закричал он. — Заряжай!

Солдаты разрывали зубами бумагу, высыпали порох и сплевывали пули. Они с силой утрамбовали заряды, затем вскинули винтовки и надели капсюли на почерневшие от огня брандтрубки.

— Цельсь! — выкрикнул Старбак. — Ждем! Ждем моей команды! — по рядам Легиона разнесся звук взводимых курков. — Ждем моей команды, целимся ниже! — приказал Старбак.

Он обернулся в ожидании атаки. Янки как раз достигли канавы. Ликующие северяне сбежали вниз по ее внешнему склону и, по-прежнему радостно вопя, начали карабкаться по заднему склону, попав прямо в прицел застывших в ожидании легионеров.

— Пли! — заорал Старбак.

Вдоль всей шеренги грохнул залп, отбросив северян обратно в окоп. На дистанции в двадцать шагов такая стрельба была кровавой мясорубкой, но и она задержала атакующих лишь на несколько секунд, потребовавшихся уцелевшим, чтобы отпихнуть убитых и раненых. Затем янки, понукаемые офицерами и подбодренные приближающейся победой, бросились вперед — мстить.

Но Старбак к тому времени уже увел солдат к холму — туда, где стоял готовый их поддержать арканзасский батальон Хаксалла. Вновь открытая отступающим Легионом брешь перед отвальной ямой снова соблазнила янки. Это было слабейшее место в обороне, и наступающая колонна, приняв приглашение, заполнила открытое пространство. Несколько северян натолкнулись на смердящие тела, остальные же обогнули край ямы и бросились вперед по открытой местности. Позади остались раненые, несколько сваленных молодых деревьев и брошенная Старбаком гаубица, которую скинули с лафета.

Люди Хаксалла помогли закрыть брешь, дав сокрушительный залп, и когда дым от него рассеялся, винтовки Легиона были вновь заряжены.

— Пли! — скомандовал Старбак и услышал, как приказ эхом прокатился по левому флангу роты. Атака северян замедлилась, но не по причине того, что их подавили, а потому что слишком много солдат пыталось пробиться сквозь узкие бреши по обе стороны отвальной ямы, но встретили упорное сопротивление, когда правый фланг Старбака сомкнулся с левым флангом Хадсона. Люди Хаксалла присоединились к шеренге Старбака, и когда последняя брешь была закрыта, повернулись, чтобы преследовать прорвавшихся янки. Теперь отряд из виргинцев Старбака и каролинцев Хадсона находился в пятидесяти шагах позади отвальной ямы. Именно здесь шеренга укрепилась и открыла убийственный огонь по янки, которые не преуспели в прорыве обороны Джексона.

Сражение началось, когда между двумя сторонами оставалось лишь тридцать шагов — достаточно близко, чтобы разглядеть лицо врага и расслышать его голос, достаточно близко, чтобы пуля могла разворотить плоть самым жутким образом. Это был поединок пехоты, винтовок против винтовок, испытание, к которому непрерывно готовились обе стороны. Старбаку пришлось позабыть о прорвавшихся к нему в тыл янки, его единственной задачей теперь было стоять и сражаться и предоставить кому-нибудь другому волноваться из-за прорвавших строй янки, также как кому-то другому надо было беспокоиться из-за того, что ещё большее количество северян перейдёт насыпь, чтобы присоединиться к винтовочному поединку. Старбак знал, что прибудь вражеские подкрепления, Легион будет сметён, но пока северян сдерживали. Их сдерживали люди, знавшие, что выживание зависит от умения перезаряжать винтовки быстрее врага. Ни офицерам, ни сержантам не было нужды отдавать приказы. Солдаты знали, что делать. И делали.

Лейтенант Паттерсон был мёртв, его убил красный кушак, привлёкший слишком много пуль янки. Старбаку казалось чудом, что кто-то пережил вихрь ружейной стрельбы на таком близком расстоянии, однако желтоватый дым служил экраном, и стрельба янки ослабла, пока северяне отступали обратно к насыпи. Ни один полк, каким бы храбрым он ни был, не мог долго выдерживать стрельбу на близком расстоянии, и обе стороны должны были инстинктивно отступить, но люди Старбака не сдавали своих позиций у подножия холма, и склон сдерживал их естественное стремление отступить на пару дюймов, пока они перезаряжали винтовки, однако открытое пространство позади строя янки побуждало северян отступать сначала дюйм за кровавым дюймом, затем ярд за дымящимся ярдом.

Старбак потерял счёт выпущенным им пулям. Его винтовка так запылилась, что ему было больно загонять в ствол каждую новую пулю. Нат стрелял и стрелял, его плечо болело от отдачи, глаза пекло от дыма, а голос охрип от дневного крика. Он слышал характерный звук, с которым пули попадали в людей вокруг него, и едва замечал падавшие в строю тела. Он также понимал, что чин давал ему возможность покинуть строй, однако обязанности командующего не позволяли уйти добровольно.

И Нат сражался дальше. Иногда он кричал, чтобы сомкнули строй, но в основном только загонял пули и стрелял, загонял пули и стрелял, поглощённый, как и каждый другой в строю, убеждённостью, что его пули отгоняют врага назад. Он вздрагивал каждый раз, когда тяжёлый приклад ударял в плечо, и кашлял каждый раз, когда скусывал патрон и пробовал на вкус едкий, соленый порох, от которого пересохло во рту. От пота щипало глаза. Подсознательно он боялся получить ранение, но Нат был слишком занят стрельбой, чтобы позволить страху взять над ним верх. Случайно пролетевшая мимо пуля заставляла его вздрагивать, но затем он загонял следующий зарад в неподатливую винтовку и делал очередной, болезненный для его плеча, выстрел в сторону янки и выуживал из ранца следующий патрон, позволяя тяжёлому прикладу упасть на землю. В какой-то момент, пока Нат засыпал порох в ствол, очередная порция загорелась и опалила ярким пламенем его лицо. Нат шарахнулся от боли, глаза воспалились, затем он в сердцах затолкал золу шомполом в ствол винтовки. Минутами спустя очередная острая боль пронзила его правую руку, и он чуть не выронил винтовку от внезапной агонии; а потом увидел, что его поразила не пуля, а острый осколок кости из грудной клетки соседа, разорванной пулей янки. Тот, вздрагивая, лежал на земле, из раздробленной груди вытекала кровь. Он поднял глаза на Старбака, сделал попытку заговорить, потом из горла хлынула кровь, и он умер.

Старбак, нагнувшись, пошарил в ранце убитого в поисках лишних патронов и вытащил всего пару. Его собственный запас подходил к концу.

— Сомкнуть ряды! — закричал он. — Сомкнуть ряды!

Секундное затишье позволило ему выйти из шеренги. Солдаты просили друзей и товарищей поделиться зарядами. Старбак раздал немногие оставшиеся у него патроны и вскарабкался по крутому холму в поисках боеприпасов Легиона. Сюда же отступили раненые солдаты. Один из арканзасцев Хаксалла пытался зарядить винтовку — окровавленная левая рука беспомощно свисала.

— Чертовы сукины дети! — без конца бормотал солдат. — Чертовы, мать их, сукины дети янки.

В землю с грохотом вонзились осколки разорвавшегося над головой снаряда.

— Янки притащили еще две гаубицы, — полковник Свинерд, усевшись посреди склона, держал в руках бинокль. Голос его звучал удивительно спокойно.

— Нам нужны боеприпасы! — воскликнул Старбак. Он пытался говорить так же собранно и спокойно, как и полковник, но скрыть паническую интонацию в голосе не получилось.

— Ничего не осталось, — беспомощно пожал плечами полковник. — Я должен извиниться перед вами, Старбак.

— Передо мной?

— Я обругал вас. Мои извинения.

— Неужели?.. Черт возьми! — вырвалось у Старбака ругательство: еще один снаряд просвистел над головой и, отрикошетив от склона, разорвался где-то за вершиной.

Свинерд обругал его? Старбак этого не помнил, да и ему было плевать. Гораздо больше его волновало поведение янки, которые, пройдя сквозь брешь в тыл армии, испарились. А что если они пойдут в контратаку?

— Нам нужны боеприпасы! — закричал он Свинерду.

— Все истратили. Весь день шли бои, — полковник казался удивительно спокойным для человека, который навел револьвер на шеренги северян и теперь методично нажимал на спусковой крючок. — Они останавливаются, так что, когда уйдут, мы пошарим среди мертвых.

Старбак сбежал вниз по склону и выбрал из шеренг двух солдат капитана Дейвиса.

— Обшарьте мертвых и раненых, — приказал он, — найдите боеприпасы. Потом раздайте всем. Поживее! — одного солдата он отправил налево, другого — направо, сам же занял их место с револьвером в руке.

Старбак оказался плечом к плечу с очкастым, вооруженным винтовкой капитаном Итаном Дейвисом.

— Они из Индианы, — сообщил Дейвис, словно Старбаку было интересно.

— А? Кто? — Нат его не слушал — он выискивал среди вражеских рядов кого-нибудь, отдающего приказы.

— Эти вот ребята, — Дейвис кивком указал на ближайших к нему янки. — Из Индианы.

— Вы откуда знаете?

— Спросил их, понятное дело. Покричал на них, — он выстрелил и болезненно дернулся — мощная отдача винтовки ударила его в раненое плечо. — Я однажды даже чуть не женился на девушке из Индианы, — добавил Дейвис, опуская винтовку прикладом вниз и извлекая бумажный патрон.

— Почему же не женились? — Старбак возился с капсюлями для револьвера.

— Она была католичкой, и родители не одобрили, — мягко ответил Дейвис. Он скусил бумагу с пулей, ссыпал в горячий ствол порох и сплюнул почерневшими губами пулю. Стекла его очков помутнели от пыли и пота. — Я часто о ней думаю, — задумчиво добавил он, затем с силой вогнал пулю глубже в ствол, вскинул винтовку, вставил капсюль и выстрелил. — Она жила в Терре-Хоут. Как по-вашему, отличное имя для городка?

Старбак взвел револьвер:

— Каким же образом виргинец встретился с католичкой из Терре-Хоут? — ему пришлось прокричать вопрос — вокруг трещал ружейный огонь.

— Она приходится мне кем-то вроде дальней родственницы. В первый раз мы встретились, когда она приехала в Фалконер на семейные похороны, — Дейвис выругался, но не из-за воспоминания об ушедшей любви — просто брандтрубка нагрелась и треснула. Капитан отбросил винтовку в сторону и подобрал с трупа другую. Где-то в дыму сражения закричал юноша. Он все кричал и кричал, прерываясь лишь за тем, чтобы вдохнуть воздуха. Дейвис вздрогнул от этих кошмарных звуков.

— О Господи, — цинично произнес он, когда вопли внезапно оборвались, — опусти меня обратно.

— Когда же вы перестанете это повторять, — сказал Старбак. — Мне на нервы действует.

— Предпочтете цитату из библии? — спросил Дейвис. — Овцы на заклание, например, — предложил он, неверно передав слова Исайи.

— Меч Господа обагрится кровью, — Старбак, выпустив две пули из револьвера, предложил свою цитату. — Утучнеет от тука, от крови агнцев и козлищ [21].

Дейвис от таких взглядов на жизнь невольно содрогнулся:

— Всё забываю, что вы из студентов-богословов.

— Ветхий Завет — самое то для подготовки солдата к предстоящему сражению, — снова поддел его Старбак. Он опустил револьвер и прислушался к звукам сражения. Стрельба со стороны янки явно ослабевала. — Долго не выстоят, — заметил он. Во рту было так сухо, что даже разговор давался с трудом. Разбитую фляжку он давно заменил новой, но и она опустела. Нат нагнулся и отстегнул от трупа еще одну.

— Ее звали Луиза, — произнес Дейвис.

— Кого? — спросил Старбак, поднося флягу ко рту. Наградой его усилиям послужили несколько капель едва теплой водички. — Кого? — повторил он вопрос.

— Дальнюю родственницу-католичку из Индианы, — объяснил Дейвис, вставляя капсюль в винтовку. — А два года назад она выскочила замуж за торговца зерном.

— Если сейчас повезет, шлепнете ублюдка, — ответил Старбак, — и милая Луиза станет уважаемой всеми молодой вдовушкой, а вы женитесь на ней после войны, — он разрядил весь барабан в дымовую завесу. — Продолжать огонь! — закричал он своей роте и, хлопнув Дейвиса по плечу, пошел к задним рядам Легиона. — Засранцы отходят, ребята! Продолжать стрельбу, продолжать стрельбу! — он на ходу перезаряжал револьвер, даже не глядя на само оружие. Старбак невольно вспомнил свой первый день на поле боя, когда не получалось зарядить револьвер, ибо руки его тряслись и перед глазами всё плыло. Теперь же для этого ему не надо было смотреть и даже думать.

Легион всё стрелял и стрелял, но ответного огня практически не было — разве что случайный снаряд, выпущенный небольшой гаубицей, разорвется на опушке. Но этих снаряды были нацелены слишком далеко и разрывались, не нанося никакого урона, среди поваленных деревьев за спинами солдат.

Прореженные меткими выстрелами мятежников шеренги янки, спотыкаясь среди мертвецов, отступали к насыпи.

Существовала опасность того, что янки, дойдя до железной дороги, могут залечь, и Старбак подумал, что его вымотанным и окровавленным солдатам придется идти в штыковую, чтобы погнать северян дальше, но за секунду до того, как он приготовился отдать приказ, огромная волна атакующих хлынула с запада.

Те самые северяне, что прорвались на открытую местность сквозь ряды мятежников, теперь мчались обратно. Подгонял их тот самый арканзаский батальон Хаксалла, затем они были перехвачены бригадой, посланной Ли в поддержку людям Джексона. И теперь северяне отступали по всем фронтам.

— Пропустить их? — закричал Старбаку Хадсон. Нужно было выбирать — разомкнуть ряды, пропустив северян обратно к насыпи, или же, развернувшись, драться, но Хадсон намекал именно на первый вариант — дать врагу возможность вернуться домой. Северян было слишком много, чтобы истощенные сражением мятежники могли вступить с ними в схватку, особенно учитывая тех янки, что вели огонь с насыпи. Выбрать сражение значило вести стрельбу и на запад, и на восток, поэтому Старбак благодарно согласился с Хадсоном и отвел правый фланг Легиона в сторону. Отступающий противник хлынул мимо.

Старбак наблюдал, как разрозненные группки янки бегут мимо него. Затем что-то неподалеку от холма всплыло его боковом зрении. Обернувшись вправо, он увидел, как небольшая группа одетых в серое людей бежит параллельно врагу, оставаясь, однако, на безопасном расстоянии. Майор Медликотт и капитан Мокси вели отряд солдат, который пытался влиться в ряды Легиона и при этом остаться незамеченными.

Старбак направился к беглецам:

— Где вы были? — спросил он Медликотта.

— О чем вы? — резко ответил Медликотт. Он отвернулся от Старбака и прицелился в бегущих в полусотне шагов от него янки.

Старбак рывком опустил ствол винтовки.

— Где вы были?

— Янки оттеснили нас, — дерзкий тон Медликотта побуждал Старбака обвинить его во лжи. — Мы пытались пробиться к своим.

Старбак знал, что ублюдок лжет. Он видел солдат Медликотта — ни один из них совершенно точно не сражался. Глаза их не покраснели от едкого дыма, губы не почернели от пороха, в глазах их не было того бешенного, наполовину испуганного, наполовину дикого выражения доведенных до грани людей. У каждого по-прежнему имелся красный полумесяц — символ их преданности Вашингтону Фалконеру, и каждый из них, Старбак был уверен, прятался большую часть дня.

Но доказать что-либо он всё равно ничего не мог, поэтому Старбак принял ложь Медликотта:

— Продолжайте драться, — сказал он.

Нат понимал, что конфликт с майором он выдержал слабо, и подозрение это подтвердилось громким хохотом Мокси. Смех резко оборвался, когда донесся неожиданный, разрывающий слух рев взрывающихся за насыпью снарядов. Артиллерия мятежников, последние несколько минут занятая на юге, сменила прицел и вела огонь по позициям напротив бригады Свинерда. Эффект от визжащих, взрывающихся снарядов был рассчитан на то, чтобы заставить вражеские гаубицы отступить от лесной опушки, а отступающих янки — вернуться в укрытие железнодорожной канавы.

— Выбейте их оттуда, Старбак! — тут же раздался с холма крик Свинерда.

Янки внезапно осознали ценность железнодорожного полотна и вовсю пользовались им, как укрытием, чтобы вести беспокоящий огонь по позициям Легиона. Южане стреляли в ответ, но всё же мятежникам приходилось хуже всего. Старбак, по-прежнему находившийся позади рот правого фланга, сложил ладони у рта.

— Примкнуть штыки!

Он наблюдал за своими людьми — скрючившимися за расщепленными деревьями и крепящими длинные штыки на почерневшие, горячие стволы винтовок. Повернувшись, Нат увидел, что жалкие солдаты Мокси заняты тем же. На Мокси всё еще была сорочка с жабо, которую он отыскал, мародерствуя на станции Манассас, и внезапно этот пышный наряд вызвал в Старбаке еще больший приступ ненависти. Он стряхнул с себя это чувство, одновременно заряжая каморы своего новенького револьвера Адамса.

— Готовы? — прокричал он людям Медликотта. Пара человек кивнули, но большинство проигнорировали его. Нат глянул влево и увидел напряженные, тревожные лица солдат других рот. — В атаку! — заорал он. — В атаку!

Легион поднялся из укрытия резко, словно очнувшись от кошмара. Янки немедленно открыли огонь с железнодорожного полотна, и вдоль импровизированного бруствера разнеслись дымные облачка. Над головой просвистел снаряд, выбросивший облако черного дыма. Солдаты падали, истекали кровью, кричали от боли, но большая часть легионеров продолжала бежать вперед — сквозь почерневшие кусты и вонючий дым, вопя свой боевой клич. Дым от залпа янки рассеялся, и северяне с разряженными винтовками, узрев блеск быстро надвигающихся на них штыков, поторопились оставить позиции.

Дала залп мятежная артиллерия, и снаряды разорвались в грязи, выбросив осколки в сторону северян. Большинство янки инстинктивно прикрылись от несущих смерть бомб, и в это мгновение шеренги мятежников спрыгнули в траншею.

— Убить их! — заорал Траслоу. Он рванулся вперед со штыком наперевес. Оставив клинок торчать в первой же найденном им жертве, он вытянул свой охотничий нож.

Многие янки мудро решили, что их шансы на выживание увеличатся, если они побегут сквозь разрывающиеся снаряды, а не останутся в залитой кровью траншее в ожидании потрошения. Толпа янки покинула железнодорожную канаву и помчалась по открытой местности. Остальные решили сдаться. Некоторые пытались оказать сопротивление мятежникам и были убиты. Старбак увидел Питера Ваггонера — тот вел отряд бойцов в атаку на группку особо упрямых северян. Раздался залп, затем чей-то вопль, Ваггонер, крутанув винтовку в руках, обрушил приклад на чей-то череп, и северяне закричали, моля о пощаде.

На открытой местности разорвались очередные снаряды, подняв клубы дыма и пламени. Металлические осколки скосили некоторых беглецов. Старбак, сжимая в руке дымящийся револьвер, увидел, как по земле, словно ядро, катится человеческая голова. Он вытаращился на эту картину, не понимания, действительно ли его глаза видят то, что сообщает мозг.

— Нет, нет, нет, нет, пожалуйста! — на Старбака с ужасом смотрел северянин, руки его были задраны вверх. Он трясся от страха, думая, что сейчас этот высокий офицер-южанин с жестким взглядом и дымящимся пистолетом казнит его.

— Ты в безопасности, — сказал ему Старбак и отвернулся. Он увидел, что ни люди Медликотта, ни рота Мокси не присоединились к атаке Легиона. Вместо этого, собравшись в отвальной яме, они старательно делали вид, что страшно заняты сбором пленных. Оставались еще кое-какие незаконченные дела, и с ними надо разобраться быстро, иначе от Легиона скоро ничего не останется.

— Майор Медликотт? — закричал Старбак.

— Да? — осторожно ответил майор.

— Соберите боеприпасы Легиона, а потом раздайте. И обыщите мертвецов, — Старбак посмотрел на небо. Скоро стемнеет. — На ваших людях — первая дозорная вахта. И пусть смотрят повнимательней.

— Они всегда внимательны, — дерзко ответил Медликотт. Он ждал взбучки за то, что не подчинился приказу атаковать железную дорогу; теперь же в его тоне сквозило презрение к Старбаку, который не посмел его приструнить.

Старбак не обратил на это внимания. У него еще было много дел — подсчитать погибших, помочь раненым, найти боеприпасы. Всё для того, чтобы он смог сражаться снова. Завтра.

— Хорошо поработали сегодня, господа, просто прекрасно поработали, — крайне довольный достижениями своей армии Джон Поуп бодро шагал к ферме, служившей ему полевым штабом. Внутри собралось с десяток людей, и радость генерала была столь заразительна, что его появление на пороге было встречено аплодисментами. В основном, собрались генералы, но присутствовали также конгрессмен из Вашингтона и преподобный Элиял Старбак из Бостона, естественно, притащивший с собой свернутое знамя мятежников. Это был его ценнейший трофей и сувенир. Преподобный весь день проторчал на поле боя и теперь выглядел таким же уставшим, грязным и покрытым пылью, как и все солдаты. Поуп, выглядевший, напротив, свежим и бодрым, поднял крышку с судка и оценивающе втянул в себя аромат содержимого:

— Бифштекс из оленины? Прекрасно, прекрасно! Надеюсь, брусничный джем к этому прилагается?

— Увы, сэр, — пробормотал один из адъютантов.

— Ничего страшного, — Поуп пребывал в добродушном настроении. Железнодорожный мост у Бристоу восстановили, так что составы могли теперь свободно передвигаться от Оринджа до Александрии, а значит, последние передвигающиеся на север от Уоррентона полки можно было перебросить прямо к дымящимся руинам Манассаского узла, откуда уже рукой подать до места завтрашнего сражения. Точнее, до места завтрашней победы, ибо Джон Поуп был убежден — он стоит на краю триумфа, который будет вписан в историю.

Генерал Макдауэлл, потерпевший поражение в первом сражении при Манассасе, а ныне возглавляющий Третий корпус Поупа, разделял эту уверенность, особенно учитывая прибывающие каждый час войска. Подкрепления эти шли не только из Виргинской армии самого Поупа, но и от Потомакской армии Макклелана.

— Правда, я сомневаюсь, что мы встретим завтра нового Наполеона, — внушительно произнес Макдауэлл.

— Я тоже в этом сомневаюсь, — ответил Поуп, усаживаясь за стол и угощаясь олениной. — Джордж не захочет наблюдать за чужим триумфом. Иначе блеск его собственных блях слишком сильно потускнеет, а? — он рассмеялся, приглашая собеседников разделить его веселье. — Мне-то, между прочим, без разницы, кому достанется слава — лишь бы победа досталась США, разве не так? — Поуп адресовал подобное странное предположение одному из адъютантов, который, в свою очередь, вежливо согласился. — Знаете, чего больше всего хочется Джорджу? — Поуп, ведя беседу, положил себе бобов. — Джорджу хочется, чтобы я отвел армию к Кентервилю и ждал там. То есть мы тут прижали Каменную стену Джексона, а я, надо полагать, должен отойти к Кентервилю! И зачем? Чтобы новый Наполеон принял командование!

— Он не хочет, чтобы вы одержали победу, которую не смог одержать он, — преданно заметил Макдауэлл.

— И у меня нет сомнений, что если я и правда отойду к Кентервилю, — продолжал Поуп, не оспаривая заявление Макдауэлла, — перво-наперво наш новый Наполеон устроит парад. Я слышал, что Джордж имеет необычное пристрастие к парадам.

— Он их просто обожает, — подтвердил конгрессмен, — а почему бы и нет? Парады вселяют в публику уверенность.

— Победа может вселить в нее гораздо большую уверенность, — заметил Макдауэлл. Командующий Третьим корпусом наполнил тарелку жареной олениной и сладким картофелем.

— Что ж, к чёрту парады Джорджа, — заявил Поуп, гадая, как и все пристутствующие за столом, неужели Макдауэлл добавит хоть еще одну ложку снеди в свою переполненную тарелку. — Я не отступлю к Кентервилю, а выиграю сражение. Это поразит Джорджа, не так ли, конгрессмен? Вы не привыкли к тому, чтобы генералы сражались и побеждали! — Поуп засмеялся, и смех эхом прокатился вдоль стола, хотя генерал отметил, что знаменитый бостонский проповедник в отличие от остальных, похоже, не веселился. — Вы выглядите усталым, доктор Старбак, — радушно обратился к нему генерал.

— Весь день в седле, генерал, — ответил священник. — Я совершенно не привык к подобным упражнениям.

— Не сомневаюсь, я бы утомился, проведя весь день за вашей кафедрой, — галантно отозвался Поуп, но священник даже не улыбнулся в ответ на эту реплику. Вместо этого он положил на стол блокнот, пододвинул поближе к открытым страницам свечу и вежливо выразил недоумение в связи с некоторыми событиями, которым он стал свидетелем в этот день.

— О чем идет речь? — поинтересовался Поуп.

— Одни солдаты шли в атаку, а другие не делали ничего, чтобы прийти им на подмогу, — лаконично объяснил священник. Преподобному Старбаку казалось, что атаки федералистов были близки к успеху, но выжившие жаловались, что подкрепление, которое гарантировало бы северянам победу, так и не выдвинулось из своих лагерей.

Джон Поуп почувствовал, как в нем поднимается гнев. Он не собирался объяснять свои действия каким-то надоедливым священникам, но Поуп знал, что в высоких военных кругах у него было мало союзников, и еще меньше в Вашингтоне. Джон Поуп был аболиционистом, а основная часть его соперников, таких как Макклелан, сражалась не за рабов, а за Союз, и Джон Поуп понимал, что ему нужно привлечь на свою сторону общественное мнение, чтобы побороть многочисленных политических противников. Преподобный Старбак обладал значительным влиянием на общественное мнение Севера, и потому генерал подавил раздражение и терпеливо объяснил достижения дня. Он говорил, попутно засовывая в рот еду и жестикулируя вилкой. Армия Виргинии, сообщил он, прижала Каменную стену Джексона к западным холмам и лесам. Поуп взглянул на конгрессмена, чтобы убедиться, что тот слушает, а потом продолжал растолковывать, что Джексон хочет ускользнуть вниз по дороге на Уоррентон, но его загнали в котел.

Священник нетерпеливо кивнул. Он всё это понял.

— Но почему нам нужно ждать до завтрашнего дня, чтобы уничтожить змею? Мы ведь уже сегодня поймали его в ловушку, ведь так?

Поуп, не забывая о том, чего может добиться карандаш в руке проповедника, улыбнулся.

— Мы загнали Джексона на неровную местность, доктор, но не вполне отрезали ему пути к отступлению. Сегодня вы стали свидетелем тому, как во время великолепного сражения мы заставили Джексона придерживаться этого направления, пока наши ребята обходят его с флангов, — генерал продемонстрировал эту стратегию, окружив большой соусник мелкими судками. — А завтра, доктор, мы снова атакуем с абсолютной уверенностью, что на этот раз мерзавцам не уйти, — он бросил солонку в соусник, забрызгав скатерть. — Не уйти!

— Аминь, — произнес Макдауэлл с полным олениной и горошком в масле ртом.

— Вы видите лишь маленькую часть грандиозного замысла, — объяснил Поуп священнику. — Разве в одной хорошей книге не говорится, что на свете есть такие вещи, о которых мы и помыслить не можем?

— У Шекспира, да, — сурово заметил священник, по-прежнему делая карандашом записи. — "Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам". Гамлет, первый акт, пятая сцена, — он закрыл блокнот и засунул его в карман. — Так завтра, генерал, мы можем ожидать победы, которая встанет в один ряд с битвой при Каннах? Или при Йорктауне?

Поуп колебался, стоит ли заявлять столь высокие притязания, особенно перед лицом конгрессмена, хотя он сам их завысил.

— Если только люди Макклелана будут драться так, как должны, — ответил он, аккуратно взвалив всю ответственность на своего соперника. Никто не ответил. Вообще-то никто просто не хотел шевелить это осиное гнездо. Люди Макклелана были известны преданностью своему генералу, и многие из них противились тому, что должны подчиняться приказам Поупа, но боялись, что это нежелание может быть воспринято как отказ сражаться.

— Интересно, чем занимается Ли? — спросил артиллерийский офицер с дальнего конца стола.

— Роберт Ли делает то, что у Роберта Ли всегда получалось лучше всего, — объявил Поуп, — сидит сложа руки, позволяя кому-нибудь еще сделать всю работу. Ли ожидает к югу от Раппаханнок и окапывается. Он послал Джексона, чтобы сорвать наши приготовления, но на такой быстрый ответ с нашей стороны он не рассчитывал. Он нас недооценил, господа, и это станет началом его конца. Это блюдо с грушами? Не могли бы вы передать? Спасибо.

Ординарец принес кувшин с лимонадом для трезвенников и графин с вином для остальных. За окном фермы горели огоньки костров, там, где на склоне холма разбили лагерь ближайшие батальоны. Вдали наигрывал оркестр, и нежная протяжная мелодия разливалась в теплой летней мгле.

— Кто-нибудь разузнал, что войска мятежников делают в Гровтоне? — спросил один из офицеров Макдауэлла, полив груши густыми сливками. Поступило несколько сообщений о силах мятежников, прибывших к открытому западному флангу армии Поупа.

— Паникерские слухи, — уверенно заявил Поуп. — Видели лишь вражеских кавалеристов-разведчиков. Кавалерия, которая пытается разведать путь к отступлению, всегда является признаком агонии умирающей армии, джентльмены. Но только не завтра, и никогда больше. С этого момента наша армия будет идти только вперед. На Ричмонд!

— На Ричмонд! — в один голос повторили офицеры, — к победе.

— На Ричмонд, — сказал конгрессмен, — и к перевыборам.

— На Ричмонд, — воскликнул преподобный Старбак, — и к освобождению.

И всё это будет утром.

Ночью каролинцы Хадсона соорудили новый завал перед железнодорожным полотном, где ни канава, ни примыкающая к ней насыпь не являлись препятствием для атакующих янки.

— Мне следовало подумать об этом раньше, — признался Хадсон.

— И мне тоже, — отозвался Старбак. Он помолчал. — Правда, я думал, что появится Ли. Совершенно не рассчитывал, что придется драться целый день в одиночку.

— Я же вам говорил, — дружелюбно произнес Хадсон, — всегда ожидайте худшего.

— Но где же Ли? — продолжал вопрошать Старбак, несмотря на совет человека более опытного.

— Одному Господу известно, — мягко ответил Хадсон, — и полагаю, нам просто придется драться, пока сам Господь не сообщит нам эту тайну.

— Я тоже так думаю, — уныло согласился Старбак. Он пребывал в мрачном расположении духа, осознавая, что в свое первое сражение на посту командующего Легионом успехов не добился. Легион дважды отходил со своей позиции, и хотя оба раза возвращался к железной дороге, понес тяжелые потери. Хуже того, две роты полка фактически взбунтовались. Старбак вспомнил смех Мокси и с абсолютной очевидностью понял, что этот насмешливый хохот был его шансом подавить сопротивление правофланговых рот раз и навсегда. Старбак знал, что ему следовало вытащить револьвер и пустить Мокси пулю промеж глаз, но вместо этого он притворился, что не слышит, и тем отдал победу противнику.

Процесс сооружения нового завала потревожили снайперы янки, не прекращая стрельбу и ночью. В темноте снайперы стреляли туда, где замечали движение у далекого костра, и эта постоянная опасность заставила всех держаться под прикрытием канавы или искать безопасное место у противоположного склона холма, где при свечах работали хирурги бригады. Собственные снайперы бригады отвечали на огонь янки, огоньки из их винтовок с тяжелыми стволами разрывали тьму маленькими точками. Стрелки прекратили огонь, когда их окликнули санитары с просьбой не мешать передвижениям людей с носилками, но как только санитары закончили свою работу и поблагодарили врага за любезность, стрельба возобновилась.

Единственной хорошей новостью этой ночи стало прибытие почты, которую принесли из Гордонсвила с продвигающимися войсками Ли. Сержант Тиндейл раздал письма и посылки, оставив печальную стопку адресованной мертвецам почты. Одна из посылок пришла из ричмондского арсенала и предназначалась командующему Легионом Фалконера. В большом пакете оказался стандартный боевой флаг: четырехфутовый квадрат из простой материи на замену захваченного шелкового знамени. Там не было древка, и Старбак послал Люцифера срезать прямое десятифутовое деревце.

Потом в свете костра позади холма он открыл предназначенные ему два письма. Первое пришло от Таддеуса Бёрда, который сообщал, что значительно поправил здоровье и вскоре надеется вернуться в Легион.

"Присцилла не разделяет эти надежды и постоянно находит новые симптомы, для излечения которых понадобится дополнительное время, но я скучаю по Легиону".

Далее в письме говорилось, что Энтони Мерфи благополучно добрался до Фалконера и также поправляется, хотя вряд ли встанет на ноги в ближайшие пару недель. "Правда ли, — спрашивал затем Бёрд, — что Свинерд узрел божественный свет? Ежели так, то это доказывает, что от христианства есть кой-какой прок в этом мире, хотя, признаюсь, мне сложно поверить в подобное преображение. А мурлыкать дракон научился? Молится ли он перед тем, как выпороть рабов, или после этого? Непременно опишите мне все отвратительные детали".

Письмо заканчивалось сообщением о том, что Вашингтон Фалконер так и не появился в Фалконере, но, по слухам, мутит воду в политических кругах Ричмонда.

Второе письмо пришло Старбаку из столицы Конфедерации. К его удивлению и удовольствию, оно было от Джулии Гордон, бывшей невесты Адама, которая теперь называла Старбака своим другом. Она сообщала хорошие новости:

"Матушка прислушалась к моему желанию и позволила мне стать сестрой милосердия в госпитале Чимборасо. Она сделала это с неохотой, под угрозой бедности и с торжественным обещанием госпиталя выплачивать мне жалование, хотя до сих пор это обещание так и не было выполнено. Я нахожусь на обучении, как они говорят, так что должна приберечь все надежды на жалование до тех пор, пока не смогу отличить бинты от бутылки каломели. Я учусь, а по ночам плачу по находящимся здесь мальчишкам, но без сомнений, скоро научусь обходиться без этого".

Она не упоминала Адама, как и не сообщила в письме ничего личного, это были просто адресованные другу слова в надежде найти участие.

"Нынче вы не узнаете госпиталь, — заключала Джулия. — Ежедневно в парке возводятся новые здания, и каждая новая палата заполняется ранеными, прежде чем строители уберут свои леса. Я постоянно молюсь, чтобы не увидеть вас на одной из коек".

Старбак уставился на письмо и попытался вспомнить лицо Джулии, но почему-то ее образ не всплыл в его голове. Темные волосы и хорошее телосложение, это он помнил, и ясный ум во взгляде, но он по-прежнему не мог составить образ целиком.

— Выглядите так, словно тоскуете по дому, — прервал мысли Старбака полковник Свинерд.

— Письмо от друга, — объяснил Старбак.

— От девушки? — спросил Свинерд, усаживаясь напротив Старбака.

— Да, — признался Старбак, а потом после паузы добавил: — От девушки-христианки, полковник. Хорошей, добродетельной христианской девушки.

Свинерд засмеялся.

— Вы и правда затосковали по респектабельной жизни в царстве Божием, Старбак. Может, теперь вы раскаетесь? Может, пришел час, чтобы вы уверовали в Него?

— Вы пытаетесь меня обратить, полковник, — язвительно заявил Старбак.

— Какую же еще услугу я могу вам оказать значительнее этой?

Старбак уставился на огонь.

— Может, — медленно произнес он, — вы могли бы сместить меня с поста командующего Легионом?

Свинерд хихикнул.

— Предположим, Старбак, что после одного дня отказа от алкоголя я бы сказал вам, что для меня это слишком тяжело? Вы бы одобрили?

Старбак скривился в унылой ухмылке.

— В то время, полковник, я бы посоветовал вам подождать денек, а потом вновь вернуться к бутылке. Таким образом я бы выиграл деньги, которые на это поставил.

Свинерд не обрадовался ответу, но выдавил улыбку.

— Значит, дам вам тот же совет. Подождите денек, и посмотрим, что вы будете чувствовать завтра.

Старбак пожал плечами.

— Сегодня у меня не слишком хорошо получалось. Я орал и бегал вокруг, как обваренная кипятком кошка.

Свинерд улыбнулся.

— Сегодня ни у кого не получалось как следует. Я не вполне уверен, что и у Джексона хорошо получалось, и только Господу известно, что случилось с Ли, но и у врага ничего не вышло. И мы по-прежнему здесь, Старбак, нас еще не разбили. Поглядим, как вы будете чувствовать себя завтра, — полковник встал. У его худого лица кружились искры. Может, завтра вы переместите свои роты? — предложил он. — Поставите Траслоу на правый фланг, а Медликотта на левый?

— Я уже подумывал об этом, — признался Старбак.

— И?

Старбак вытащил из костра горящую ветку и прикурил от нее сигару.

— Думаю, у меня есть идея получше, полковник, — он бросил ветку обратно в огонь и посмотрел на Свинерда. — Помните, что вы говорили про Старину Безумного Джека? Что не важно, насколько человек эксцентричен, пока он побеждает?

— Я помню. И что?

Старбак усмехнулся.

— Значит, вы не одобрите то, что я собираюсь сделать. А значит, я вам и не скажу, но это сработает.

Свинерд поразмыслил над ответом.

— Так вы на самом деле не хотите, чтобы я вас сместил?

— Я дам вам знать завтра, полковник.

Старбак провел ночь на железнодорожном полотне, где поспал несколько драгоценных мгновений, но время от времени его будили выстрелы снайперов, и пуля пролетала по разделяющему армии пространству. Утром, до того как туман рассеялся, превратив его в легкую мишень, Старбак взобрался на холм, чтобы посмотреть, как из тумана выступает земля. Вдалеке, за лесом, многочисленные завитки дыма поднимались над кострами полевых кухонь врага, а слева, причем гораздо ближе, чем он ожидал, между двумя рощами через дрейфующий туман на короткое мгновение показалась яркая вспышка. Он одолжил у одного из снайперов Хаксалла винтовку и осмотрел это сияние в телескопический прицел.

— Полагаю, это Булл-Ран, — обратился он к снайперу.

Тот пожал плечами.

— Не думаю, что здесь есть еще какая-нибудь столь же широкая река. Но это точно не Биг- Мадди [22].

Чуть ближе Старбак разглядел полосу дороги, бегущую между двух пастбищ. Он подозревал, что это дорога Садли, а значит, Легион находился менее чем в полумиле от двух бродов через Катарпин и Булл-Ран. Год назад он переходил эти броды в тот день, когда Вашингтон Фалконер попытался изгнать его из Легиона, и если этот блеск и правда обозначал реку, а дорога действительно вела от Манассаса к Садли, то Легион был близко, соблазнительно близко к ферме Гэллоуэя.

И лишь армия отделяла Легион от мести.

Старбак вернул снайперу винтовку, а потом спустился с холма, туда, где хирурги до сих пор трудились над вчерашними ранеными. Он поговорил с ранеными, а потом, с винтовкой мертвеца за плечом и горсткой оставшихся патронов в сумке, побежал обратно к железной дороге. Когда он двигался через кустарник, его попытался пристрелить снайпер, но пуля янки просвистела в футе от него, вонзившись в раздувшийся труп и спугнув рой мух в теплый утренний воздух. Старбак перепрыгнул через бруствер и соскользнул в канаву железнодорожного полотна, чтобы начать новый день.

Глава четырнадцатая

Первая волна атак субботнего утра началась с наступления двух рот пехоты северян, которые вышли из леса в стрелковой цепи. С примкнутыми штыками они осторожно продвигались вперед, словно нутром чуя, что приказы о наступлении на железнодорожное полотно были ошибочны.

— О Господи. — начал капитан Дейвис идиотскую призказку, обладавшую магической способностью вызывать истерический хохот у всей армии Джексона.

— Не начинай, — прохрипел Старбак, но мог и не стараться.

— Опусти меня обратно, — с полдюжины солдат Дейвиса закончили предложение, разразившись хохотом.

— Придурки, — выругался Старбак, хотя никто не мог сказать, кого он имел ввиду — легионеров или группу янки, идущих по открытому пространству, на котором за вчерашний день полегли сотни.

— Какой-то идиот не разобрал приказы, — с нескрываемым удовольствием проговорил Дейвис. — Агнцы на заклание, вперед! — он поднял винтовку над бруствером.

— Не стрелять! — крикнул Старбак. Он поджидал, когда основные части врага появятся у кромки леса, но похоже, янки вознамерились захватить железную дорогу одними только силами застрельщиков. Такое самоубийственное намерение лишь подтверждало правоту слов Дейвиса, что какой-то бедолага, офицер северян, не разобрался в полученных приказах, или, возможно, янки решили, что мятежники ночью оставили железнодорожное полотно. Старбак рассеял их заблуждение.

Он задействовал лишь две роты. Он хотел, чтобы остальные поберегли боеприпасы, но огня шестой и седьмой рот хватило, чтобы обратить северян в позорное бегство обратно к краю леса. На земле остались лежать два стрелка, а с полдюжины янки, хромая, убегали. Один из раненых безостановочно махал рукой, словно призывая конфедератов остановить стрельбу. Никто не выстрелил.

— Думаю, наши северные соседи прощупывали нас, Старбак. Нащупывали пульс, хотели узнать, теплится ли в нас еще жизнь. С добрым утром вас! — говорившим оказался неудержимый весельчак, полковник Илайя Хадсон, неторопливо шагающий по железнодорожному полотну, словно совершая утреннюю прогулку. — Надеюсь, вам хорошо спалось?

— Почти, — ответил Старбак. — Шумная выдалась ночка.

— Да уж, ваша правда. Признаюсь, я бросил свои попытки уснуть и сбежал в лес, почитать Гомера при свете лампы. Меня поразили строки о том, как громко звенели стрелы в колчанах, когда лучники выступали на битву. Помните? Должно быть, Гомер слышал подобный звук, раз описал его. Вот это были дни, Старбак. Никакого сидения в окопах, встаешь вместе с солнцем, быстро приносишь жертвоприношение всевидящему Зевсу, а потом летишь в колеснице навстречу славе. А может, и смерти. Вы уже позавтракали?

— Холодным цыпленком и горячим кофе, — ответил Старбак.

Люцифер блестяще справлялся со своими обязанностями повара, хотя следовало признать, что в кладовой у паренька еще хранились припасы, захваченные на складах Манассаса. Настоящее испытание для Люцифера наступит, когда у него останутся лишь источенные долгоносиками галеты, прогорклый свиной жир и порченная солонина. Если, конечно, мальчишка дотянет до тех пор, когда предстанет пред этим кулинарным испытанием. Пока что беглый раб, по-видимому, был в восторге от мысли, что состоит в армии Конфедерации, хотя, несомненно, сбежит, взбреди ему в голову такая причуда.

— Прошлой ночью меня проведал мой сын, — сообщил Хадсон Старбаку, которому пришлось на мгновение задуматься, прежде чем он вспомнил, что старший сын Хадсона служил адъютантом генерала Ли. — Том сообщил мне, что Ли вчера прибыл, — продолжил полковник, — но Пит Лонгстрит отказался пойти в атаку. Наш мистер Лонгстрит — придирчивый парень. Он любит убедиться, что под рукой достаточно глины и воды, прежде чем лепить свои куличики. Остается надеяться, что янки проторчат тут до тех пор, пока мы их не атакуем. А может, мне и не стоит на это надеяться. У моих ребят катастрофически мало патронов.

— Как и у моих. — ответил Старбак.

— Что ж, если не останется ничего другого, — сказал Хадсон, — нам придется забросать их камнями! — он улыбнулся в знак того, что пошутил, и ткнул тростью в склон канавы, словно фермер, проверяющий почву перед посевом. — Вчера ваши ребята сильно пострадали? — спросил он с напускным спокойствием.

— Довольно сильно. Двадцать три убиты и пятьдесят шесть в лазарете.

— Как и у меня, как и у меня, — ответил Хандсон, покачав головой при этом известии. — Плохи дела, Старбак, плохи. Но ничем не поможешь. Какие же мы, простые смертные, глупцы. У меня кофе вскипел, если пожелаете нанести визит своему соседу, — Хадсон помахал тростью на прощание и пошел обратно к своему полку.

Лейтенант Коффмэн вернулся к своим обязанностям адъютанта Старбака. Два дня назад его легко ранило, пуля проделала рваное грязное отверстие в левом предплечье. Траслоу почистил и перевязал рану, и Коффмэн беспрестанно дотрагивался до самодельной повязки, словно желая убедиться, что признак его отваги всё еще на месте.

Он не имел никаких других отличительных знаков, в оборванном Коффмэне теперь невозможно было признать офицера, так как сейчас он носил винтовку, ранец и патронташ на ремне, а на грязном лице застыло обычное для рядового солдата полуголодное и опасливое выражение.

— Что теперь произойдет, сэр? — спросил он Старбака.

— Зависит от янки, Коффмэн, — ответил Старбак. Он наблюдал за сержантом Питером Ваггонером, проводившим небольшое молитвенное собрание, и вспомнил, как другая группа людей охотно последовала за рослым сержантом к канаве железнодорожного полотна, где Ваггонер размахивал винтовкой как дубиной, в клочья разнеся очаг сопротивления янки. Старбака впечатлила не храбрость Ваггонера, а то, как люди охотно пошли за ним сражаться.

— Капитан Пайн! — позвал Старбак командира четвертой роты.

— По шесть патронов на ствол, — отозвался Пайн, решив, что Старбак хотел узнать печальные новости о количестве оставшихся у его людей зарядов.

— Кто у вас лучший сержант, не считая Ваггонера? — спросил вместо этого Старбак.

Пайн на мгновение задумался.

— Том Дарк.

— Возможно, вам придется расстаться с Ваггонером, вот почему я спросил.

Пайн вздрогнул при этой новости, но затем пожал плечами.

— Заменить беднягу Паттерсона?

— Возможно, — туманно ответил Старбак. — Но Ваггонеру пока ни слова.

Он направился назад, на юг, пройдя мимо остатков третьей роты Паттерсона, которой теперь командовал Малахай Уильямс, коротко кивнувший проходившему мимо Старбаку. Никто из третьей роты не присоединился ко вчерашнему бегству Медликотта, как не сбежали и некоторые солдаты из первой и второй. Гнильца, решил Старбак, таится в непокорных упрямцах, всё еще считающих, что Вашингтон Фалконер обладает большей властью в Легионе, нежели Натаниэль Старбак.

Старбак противился искушению пригнуться, когда канава стала неглубокой.

— Держи голову ниже, — сказал он Коффмэну.

— Но вы-то ведь не пригнулись, — возразил лейтенант.

— Я — янки. Во мне нет вашей драгоценной крови, — ответил Старбак, и в то же мгновение его попытался достать снайпер янки из занятого северянами леса. Пуля ударилась в ветку только что сооруженного завала и отскочила вверх, эхо выстрела донеслось с верхушки холма. Старбак иронично помахал своему невидимому противнику и спрыгнул в отвальную яму, где Медликотт и Мокси стояли у небольшого костра с кипевшим на нем кофейником. Неподалеку от огня развалилось полдюжины солдат, бросивших подозрительные взгляды на прибывших Старбака с Коффмэном.

— Кофе свежий? — весело спросил Старбак.

— Осталось немного, — сдержанно ответил Мокси.

Старбак заглянул в кофейник.

— Хватит для нас с лейтенантом Коффмэном, — объявил он, протянув жестяную кружку Коффмэну. — Вылейте это, лейтенант.

Старбак повернулся к Медликотту.

— Я получил письмо от Дятла. Вам, несомненно, будет приятно узнать, что он намеревается вскорости вернуться.

— Прекрасно, — процедил сквозь зубы Медликотт.

— Кстати, и Мерфи пошел на поправку. Спасибо, лейтенант, — Старбак взял предложенную кружку и подул на горячий кофе. — С сахаром? — спросил он Медликотта.

Медликотт промолчал и смотрел, как Старбак потягивает кофе.

— Мы получили письмо от генерала Фалконера, — брякнул Мокси, которому не терпелось поделиться известием.

— Неужели? — удивился Старбак. — И как поживает генерал?

Несколько секунд ни один из них не отвечал. Медликотт казался недовольным тем, что Мокси упомянул про письмо, но теперь, когда стало известно о его существовании, майор решился взять на себя ответственность и передать содержание.

— Он предложил нам с капитаном Мокси работу, — сказал он, наконец набравшись храбрости.

— Рад за вас, — с участием ответил Старбак. — А что за работа? Возможно, на конюшне? Или прислуживать за столом? А может, на кухне рук не хватает?

Где-то глухо рявкнула пушка. Звук выстрела прокатился по местности и затих, а затем раздался свисток поезда на далекой станции.

Прозвучавший свисток был таким домашним, напоминая о существовании мира, в котором люди не просыпаются среди снайперов и окровавленных трупов.

— Наверное, генералу нужна парочка чистильщиков сапог? — спросил Старбак. Он потягивал кофе. Кофе был хорош, но Старбак скорчил брезгливую мину и выплеснул напиток на камни отвальной ямы, забрызгав сапоги Медликотта. — Так что за работа, майор? — переспросил Старбак.

Медликотт мгновение молчал, словно пытаясь унять свой гнев, и выдавил мрачную улыбку.

— Генерал Фалконер говорит, что есть вакансии в военной полиции Капитолия.

— Старбак прикинулся потрясенным.

— Так вы будете охранять президента и конгресс! И в придачу ричмондских политиканов с их шлюшками! Там кроме вас двоих больше никто не нужен? Может, заберете с собой всех нас, а?

— Мы можем взять достаточное количество людей, Старбак, — ответил Медликотт, — но лишь подходящих людей, — к своей тираде он добавил детское оскорбление, и среди сидевших рядом солдат, которых, несомненно, пригласили разделить привалившее Медликотту счастье, раздался одобрительный ропот.

— Что ж, по крайней мере, это разъясняет, почему вы уклоняетесь от сражения! — заметил Старбак, словно его впервые озарила эта мысль. — Господь всемогущий! Я-то подумал, что вы просто жалкие трусы! А теперь вы говорите, что приберегаете себя для более возвышенной и лучшей цели! Почему же вы раньше мне об этом не сказали? — Старбак ждал ответа, но никто не раскрывал рта. Старбак сплюнул им под ноги. — Слушайте меня, вы, сукины дети, я служил в ричмондской военной полиции, этим сборищем хромых и прокаженных ублюдков руководит генерал Уиндер, а не генерал Фалконер. У вашего Фалконера в Ричмонде влияния не больше моего. Он обещает вам теплое местечко, только чтобы разжечь ваше недовольство здешними условиями, но я не позволю вам играть в эту игру. Вы здесь для того, чтобы сражаться, а не мечтать, так что этим утром, жалкие сукины дети, будете сражаться наравне с остальными. Я ясно выразился?

Мокси выглядел озабоченном, а Медликотт, похоже, верил в Вашингтона Фалконера больше Мокси.

— Мы будем делать то, что нам надлежит, — упрямо процедил он.

— Прекрасно, — ответил Старбак, — потому что единственное, что вам надлежит делать, так это сражаться.

Он прошел к краю отвальной ямы и с напускным безразличием примостился с краю. Винтовку он уткнул в склон и принялся чистить ногти шилом, которым по обыкновению вычищал затравочные стержни своего револьвера.

— Утром забыл побриться, — обратился он к Коффмэну.

— Вам следует отрастить бороду, сэр, — нервно проговорил Коффмэн.

— Не терплю бород, — ответил Старбак, — и ненавижу трусов.

Он смотрел на людей вокруг Медликотта, видел их ненависть и гадал, осмелятся ли они применить по отношению к нему насилие. Это был риск, с которым в определенный момент ему предстоит столкнуться, но до этого момента он спокойно подождет в отвальной яме, превращенной во временный штаб полка.

Капельмейстер Литтл, который помимо того, что являлся беспокойным сочинителем музыки, служил еще и батальонным писарем, принес ему громоздкую кипу бумаг, и Старбак провел время в заполнении списков погибших, подачи заявок на провизию и отправляя срочные запросы на доставку боеприпасов.

Патронов им не доставили, но и янки не атаковали. Солнце уже поднялось высоко, но атаки так и не последовало. Время от времени местность сотрясал грохот пушек, а в остальное время царила полная тишина. Две армии стояли друг против друга, но ни одна не двигалась, и мирная безмятежность дня вызывала у Старбака разочарование, ему нужна была схватка, чтобы ускорить развязку своего противостояния с Медликоттом.

— Может, ублюдки рванули домой, — обратился он к Люциферу, когда мальчишка принес ему обед, состоявший из хлеба, сыра и яблок.

— Они еще там, нутром чую, — ответил Люцифер. Паренек бросил взгляд на задумчивого Медликотта и повернулся к радостному Старбаку. — Здорово вы ему насолили, — восхищенно протянул Люцифер.

— Не твоего ума дело, Люси.

— Люси! — оскорбился мальчишка.

Старбак улыбнулся.

— Неправильно называть тебя Люцифером. Так что буду звать тебя Люси.

Мальчишка покраснел, но прежде чем он собрался с ответом, с одного из пикетов полковника Хадсона раздался крик, а затем послышались громкие торопливые шаги в лесу за открытым пространством. Старбак бросил сыр с хлебом, схватил винтовку и подбежал к передней кромке ямы, где солдаты из роты Мокси лежали на земле, выставив из-под завала винтовки.

— Видите что-нибудь? — спросил Старбак.

— Ничего.

А шум становился все громче. Это был звук, отметил Старбак, сотен, если не тысяч башмаков янки, приминавших листву. Звук пехотной атаки, рассчитанной прорвать оборонительную линию Джексона раз и навсегда. Звук, предвещавший жаркую схватку, и вдоль всей железнодорожной линии солдаты выставили дула винтовок над бруствером и взвели курки.

— Мерзкие ублюдки не сдаются, — сказал солдат, лежавший рядом со Старбаком. Он был одним из тех, кто днем ранее остался на поле битвы.

— Как тебя зовут? — спросил Старбак.

— Сэм Нортон.

— Из Фалконера?

— Из Росскилла.

— А здесь как оказался?

Нортон ухмыльнулся.

— На последней своей работе в Росскилле я подметал пол в окружной тюрьме.

Теперь уже Старбак в свою очередь ухмыльнулся.

— Не по доброй воле, я полагаю?

— Никогда не возражал подметать там полы, майор, потому что когда ты заканчивал мести полы в тюрьме, нужно было еще и в доме у шерифа прибраться, а две девчонки шерифа Симмса слаще, чем мед на пасеке. Чёрт, да я знаю людей, грабивших лавки и с места не сходивших, умоляя шерифа запереть их, ради возможности повстречаться с Эмили и Сью.

Старбак засмеялся, но затем умолк, когда шорох шагов перешел в неожиданную атаку, сотни солдат заревели боевой клич и ринулись через открытую полоску земли к насыпи, где их поджидали каролинцы Илайи Хадсона.

— Пли! — прокричал Хадсон, и насыпь окуталась дымом.

— Пли! — заревел Старбак, и Легион открыл огонь с флангов, хотя большинство солдат не могли стрелять под столь острым углом, чтобы помочь осажденному Хадсону.

Атака янки достигла подножия насыпи и устремилась наверх. Солдаты Хадсона встали. На мгновение Старбак подумал, что каролинцы поднялись, чтобы бежать, но вместо этого они перебрались через насыпь и встретили атаку янки в штыки. Они размахивали прикладами, рубили длинными ножами и прокладывали себе путь вперед штыками.

Старбак посмотрел в сторону леса напротив Легиона, но не увидел там никакой опасности. Шум рукопашной схватки справа от него был ужасен, как отзвук средневековья, когда людей кромсала на куски сталь и крушили палицы. Зверские звуки стычки так и призывали не вмешиваться и остаться в канаве железнодорожного полотна под предлогом того, что вторая волна атаки янки может нахлынуть на позиции Легиона, но Старбак знал, что подобное соображение являлось лишь оправданием малодушия, поэтому, вскинув на плечо винтовку, спрыгнул в отвальную яму.

— Майор Медликотт! Мы идем на выручку.

Майор Медликотт не сдвинулся с места. Его люди мрачно поглядывали на Старбака.

— Вы слышали меня? — спросил Старбак.

— Это не наша драка, Старбак, — Медликотту пришлось призвать всю свою храбрость, чтобы выказать Старбаку неповиновение. — Кроме того, если мы оставим свою позицию, янки смогут снова атаковать по отвальной яме, и где же тогда будем мы?

Старбак промолчал. Вместо этого он посмотрел в сторону Коффмэна.

— Пришли ко мне сержанта Ваггонера, — тихо велел он, так, что только Коффмэн смог расслышать, — и передай Траслоу, что ему приказано удерживать железную дорогу с седьмой и восьмой ротами. Пусть не обращает внимания на мой приказ атаковать. Всё ясно?

— Да, сэр. — Коффмэн умчался исполнять поручение. Медликотт не расслышал приказов Старбака, но, тем не менее, презрительно усмехнулся.

— Послали за Свинердом?

Старбак почувствовал, как нерешительно забилось сердце в его груди.

— Майор Медликотт, — медленно, чеканя каждое слово, произнес он, — приказываю вам примкнуть штыки и выступить на поддержку полковника Хадсона.

Широкая красная физиономия Медликотта задрожала от ненависти, но ему удалось сподобиться на почтительный ответ.

— На мой взгляд, мы должны остаться и оборонять нашу позицию, — ответил он так же официально, как и Старбак.

— Вы не подчиняетесь приказу? — спросил Старбак.

— Я остаюсь здесь, — упрямо повторил мельник, и когда Старбак промедлил с ответом, Медликотт ухмыльнулся, предвкушая победу. — Никому не двигаться! — крикнул он своим солдатам. — Наша задача — остаться здесь и…

Он умолк. Потому что Старбак пристрелил его.

Старбак до конца не мог поверить в то, что делает это. Он знал, что подобным поступком сплотит вокруг себя Легион или приговорит себя к военному трибуналу или даже линчеванию. Он достал тяжелый револьвер Адамса, поднял правую руку, большим пальцем мягко отведя курок назад, а потом его указательный палец так быстро преодолел сопротивление спускового крючка, что торжественное выражение лица Медликотта не успело смениться, когда пуля вошла ему под правый глаз. Кровь и осколки костей взметнулись фонтаном брызг у развороченной скулы майора, когда того качнуло назад. Его шляпа взлетела в воздух, тело отбросило на три ярда, на лету оно задергалось в агонии и шлепнулось как вытащенная на берег рыба, тяжело забившись в грязи. Там оно и осталось неподвижно лежать с раскинутыми в стороны руками.

— О Господи, — услышал свой голос Старбак, — опусти меня обратно, — и разразился истерическим хохотом.

Солдаты Медликотта с пепельно-бледными лицами наблюдали за ним. Никто из них не сдвинулся с места. Пальцы мертвого Медликотта медленно сжались.

Старбак затолкал револьвер в кобуру.

— Капитан Мокси? — спокойно сказал он.

Мокси не стал дожидаться, пока Старбак закончит предложение.

— Рота! — заорал он. — Примкнуть штыки!

Рота Мокси побежала вдоль железной дороги на юг, на помощь левофланговой роте Хадсона. Солдаты Медликотта всё еще тупо глазели на труп своего офицера, затем их взоры обратились к Старбаку. В это мгновение Старбак почти ожидал бунта, но никто из роты не проявил желания отомстить за убитого мельника.

— Кто-нибудь еще желает не подчиняться моим приказам? — обратился к ним Старбак.

Все молчали. Солдаты были ошарашены. Потом тяжело дыша прибежал Питер Ваггонер.

— Сэр?

— Теперь вы лейтенант, Ваггонер, — сказал Старбак, — берете под свое командование первую роту. Приступайте, следуйте за капитаном Мокси и выбейте оттуда чертовых янки.

— Сэр? — Ваггонер был не из самых сообразительных.

— Выполнять! — рявкнул Старбак. Затем он снял с плеча винтовку и примкнул штык, повернувшись к остальным ротам Легиона. — Легион! Примкнуть штыки! — он сделал небольшую паузу. — За мной!

Конечно же, он рисковал, потому что если янки были наготове, чтобы ударить по позициям Легиона, Старбак просто дарил им победу, но если он не придет на помощь каролинцам, то янки точно прорвутся в лес, так что он повел три четверти Легиона вдоль железной дороги на помощь солдатам Хадсона. У некоторых людей Хадсона кончились патроны, и теперь они закидывали янки камнями, бросая их с такой силой, что увесистые булыжники разбивали в кровь потные лица.

— За мной! — вновь закричал Старбак.

Мокси и Ваггонер пришли на выручку левофланговым ротам Хадсона, но наибольшую угрозу представлял центр позиции полковника, и теперь Старбак вел свое подкрепление вниз к задней стороне насыпи, где натиск янки был наиболее свиреп. Несколько северян захватили плоскую вершину насыпи, где безуспешно пытались овладеть двумя знаменами Хадсона, и именно туда направил свой удар Старбак.

— Вперед! — проревел он и услышал, как его солдаты разразились жутким пронзительным воплем мятежников, карабкаясь вверх по склону в самую гущу схватки. Старбак спустил курок винтовки, приблизившись к свалке, и с силой погрузил штык в синий мундир. Он вопил как банши [23], неожиданно почувствовав странное облегчение от смерти Медликотта. Господи, но ведь было просто необходимо вытравить гниль из души Легиона!

На земле лежал мятежник, пытавшийся отбиться от сержанта северян, схватившего его обеими руками за горло. Старбак пнул янки в голову, и, отведя штык назад, нанес удар, острие вскрыло глотку, сержант завалился, орошая кровью намеченную им жертву. Люди хрипели и изрыгали проклятья, спотыкались на мертвецах и скользили в крови, но янки отступали. Они пытались пробиться вверх по склону насыпи, но южанам удалось сдержать большинство у переднего склона, хотя они и оставались в затруднительном положении, пока прибытие Легиона не изменило расстановку сил. Северяне отступили.

Они скатились с насыпи, но еще не были разбиты. Лес начинался недалеко от насыпи, настолько близко, что янки могли отступить к нему и оттуда вести огонь по открытым позициям мятежников, и едва они оказались вновь под защитой деревьев, как незамедлительно обрушили огонь на железнодорожное полотно. Свинцовый шторм вынудил южан отступить с насыпи вниз, в укрытие. Пули свистели и шипели над головами, глухо стучали по телам мертвецов или, отскочив рикошетом от насыпи, срезали листву за спиной. Время от времени группы янки атаковали казавшийся покинутым бруствер, но их встречали редкие залпы мятежников, град камней и грозный вид поджидавших штыков

— А они не из тех, кто легко сдается, а? Боже мой, Старбак, как я вам благодарен. Клянусь, глубоко благодарен, — полковник Хадсон, с длинными окровавленными волосами и безумным взглядом, пытался пожать Старбаку руку.

Старбак, обремененный винтовкой, шомполом и патроном, неуклюже протянул свою.

— Вы ранены, полковник?

— Боже правый, да нет же, — Хадсон откинул с лица длинные окровавленные волосы. — Чужая кровь. Вы убили его, помните? Перерезали ему глотку. Мать честная. Но клянусь, Старбак, я вам благодарен. Искренне благодарен.

— Вы уверены, что не ранены, сэр? — повторил Старбак, так как полковник нетвердо стоял на ногах.

— Всего лишь потрясен, Старбак, небольшой шок, но через мгновение буду в полном порядке, — полковник взглянул вверх на насыпь, где только что приземлился камень.

Кажется, теперь янки кидали камни обратно. Старбак закончил заряжать винтовку, потянулся верх по склону и втиснул винтовку между двумя телами. Наметив синий мундир, он спустил курок и соскользнул вниз, чтобы перезарядить винтовку. У него осталось пять патронов, а у большинства солдат и того меньше — один или два. У Илайи Хадсона патроны тоже были на исходе.

— Еще одна атака, Старбак, — сказал каролинец, — и думаю, с нами будет покончено.

Не успел он договорить, как последовала атака. Атака была неистовым, отчаянным наступлением уставших, окровавленных людей, которые вырвались из леса, бросившись на штурм насыпи. В течение двух дней северяне пытались прорвать линию обороны мятежников, и два дня терпели неудачу, но теперь как никогда были близки к успеху, поэтому собрали последние остатки сил, карабкаясь по выжженному склону с примкнутыми штыками.

— Пли! — скомандовал Хадсон, и последние выстрелы мятежников вспыхнули огнем с последовавшим за ними градом пролетевших над головой камней. — Теперь в атаку, дорогие мои! В атаку! — закричал полковник, и уставшие люди рванули вперед, чтобы грудью встретить атаку янки. Старбак колол штыком, размахивал им, опять колол. За ним шел Коффмэн, стрелявший из револьвера, мельком среди свалки он заметил Люцифера, палившего из своего Кольта. Штык Старбака застрял в животе янки, он попытался оттолкнуть солдата и вырвать штык, но ничто не могло высвободить сталь из мертвой плоти. Он обругал мертвеца и почувствовал поток теплой крови у себя на руках, когда отстегнул штык и избавил винтовку от застрявшего клинка. Он перевернул винтовку и размахнулся прикладом как палицей. Он вопил как ненормальный, то ли ликуя, то ли завывая, ожидая смерти в любое мгновение, но полный решимости не отступать ни на шаг перед ордой солдат, рвавшихся под штыки и дула винтовок мятежников.

Но затем внезапно, без всякой на то причины, натиск янки ослаб.

Неожиданно грозная атака отхлынула, и северяне бежали назад к деревьям, оставив позади цепочку нагроможденных друг на друга тел, некоторые из которых шевелились в лужах собственной крови, другие лежали неподвижно. Воцарилась тишина, слышно было лишь тяжелое дыхание мятежников с безумными глазами, стоящих на насыпи, которую они сумели удержать.

— Отходим! — нарушил молчание Старбак. — Всем назад!

В лесу могли притаиться снайперы, поэтому он отвел своих людей назад под прикрытие насыпи.

— Не оставляйте меня, не оставляйте! — громко закричал раненый, а другой зарыдал, потому что лишился зрения.

Вдоль железной дороги ходили санитары с носилками. В них никто не стрелял. Старбак счистил кровь со ствола винтовки пучком дубовых листьев. Рядом стоял Коффмэн с глазами, блестевшими от маниакального возбуждения. Люцифер перезаряжал револьвер.

— От тебя не требуется убивать северян, — сказал ему Старбак.

— Кого хочу, того и убиваю, — буркнул мальчишка.

— И всё же спасибо тебе, — сказал Старбак, но ответом ему послужил полный оскорбленного достоинства взгляд Люцифера. Старбак вздохнул. — Спасибо тебе, Люцифер, — повторил он.

Люцифер мгновенно ухмыльнулся.

— Так я уже не Люси?

— Спасибо, Люцифер, — повторил Старбак.

Торжествующий Люцифер поцеловал ствол своего револьвера.

— Человек может быть тем, кем захочет. Может, на следующий год я решу стать убийцей мятежников.

Старбак сплюнул на ствол винтовки, чтобы его было легче очистить от засохшей крови. Где-то за его спиной в лесу защебетала птичка.

— Тихо, да? — окликнул его стоявший в нескольких шагах полковник Хадсон.

Старбак поднял голову.

— Разве?

— Тихо, — ответил полковник, — такая прекрасная тишина. Думаю, янки ушли.

Железнодорожную линию удержали.

Преподобный Старбак пережил настоящий кошмар.

Он уже второй день находился вместе со всадниками майора Гэллоуэя в надежде, что ему посчастливится принять участие в преследовании разбитой армии мятежников. Не забывал он и о том, что завтра — день Господень, воскресенье, и коротал часы ожидания, подбирая слова для проповеди, с которой обратится к победоносным войскам. Но час проходил за часом, не принося никаких признаков поражения мятежников, и шансы на проповедь резко убывали. Затем, в полдень, сразу после того, как в лесу смолкла ружейная стрельба, пришел приказ, предписывавший людям Гэллоуэя разведать, что за странные войска появились на юго-западе.

Священник отправился верхом вместе с Гэллоуэм. Они проехали по полям вытоптанной кукурузы и разграбленным фруктовым садам. Пересекли главную дорогу, где двумя днями ранее прогремело сражение, перешли вброд ручей и вышли к холмистой местности, где два полка Нью-Йоркских зуавов в кричащих мундирах отдыхали на заросшей травой возвышенности, составив винтовки в пирамиды.

— Здесь все спокойно, — заявил молодой франтоватый командир ближнего к ним полка, — мы выставили линию пикетов в лесу, — он указал на подножие холма, где рос густой лес, — их никто не тревожит, так что, думаю, обойдемся без происшествий.

Майор Гэллоуэй решил, что доедет до самой линии пикетов ньюйоркцев, но священник предпочел остаться с пехотой, и после небольшого разговора узнал потрясающую новость, что командир пятого нью-йоркского является сыном его старого друга, и что этот друг, преподобный доктор Уинслоу, служит капелланом полка своего сына. Теперь преподобный Уинлсоу мчался приветствовать своего бостонского друга.

— Никогда не думал, что увижу вас здесь, Старбак.

— Полагаю, меня всегда можно найти там, где существует необходимость свершения дел Божьих, Уинслоу, — ответил бостонский священник, пожав ему руку.

Уинслоу гордо взглянул на сына, который отправился обратно, чтобы занять свое место во главе полка.

— Ему лишь двадцать шесть, Старбак, а он уже командует одним из лучших добровольческих полков во всей нашей армии. Даже регулярная армия в подметки не годится Пятому нью-йоркскому. На полуострове они сражались, как троянцы. А как ваши сыновья? Надеюсь, с ними всё в порядке?

— Джеймс с Макклеланом, — ответил преподобный. — Другие слишком малы, чтобы сражаться.

Потом, желая переменить тему разговора, прежде чем Уинслоу вспомнит о существовании Натаниэля, бостонский священник заинтересовался пышной формой ньюйоркцев, которая состояла из ярко-красных шаровар, коротких синих курток без воротника с алым галуном, красного кушака и малиновой шапочки, обернутой белым тюрбаном с длинной золотой кисточкой на макушке.

— Точная копия французской формы, — пояснил Уинслоу. — Зуавы заслужили репутацию самых свирепых солдат во французской армии, и наш покровитель пожелал, чтобы мы переняли их форму и организацию.

— Покровитель?

— Нам платит нью-йоркский производитель мебели. Он оплатил всё, что вы здесь видите, Старбак, всё до малейших деталей. Перед вами доходы с красного дерева, отправившиеся воевать.

Преподобный Старбак разглядывал одеяние своего старого друга, и ему захотелось носить такой же роскошный наряд. Он уже собирался спросить, через какие процедуры ему пришлось пройти, чтобы оставить кафедру на время службы в армии, но был прерван всплеском ружейной стрельбы в лесу.

— Полагаю, это наши застрельщики, — сказал Уинслоу, когда звук затих. — Скорее всего, атакуют взвод диких индеек. Мы отведали парочку прошлой ночью, и они оказались превосходным блюдом. — Солдаты зашевелились при звуках неожиданной пальбы, некоторые достали винтовки из пирамидок, но большинство лишь выругались, недовольные тем, что их разбудили, надвинули тюрбаны на глаза и попытались опять заснуть.

— Ваш сын ведь сказал, что там нет никаких признаков врага? — уточнил преподобный Старбак, не в состоянии объяснить, почему волосы на его затылке вдруг встали дыбом.

— Совершенно никаких! — ответил капеллан, всматриваясь в лес. — Полагаю, вы скажете, что мы вытянули короткую соломинку. Наш вклад в великую победу ограничивается лишь наблюдением со стороны. А может, и нет.

Последние три слова были вызваны появлением группы зуавов у опушки леса на левом фланге полка. Очевидно это и были застрельщики, возвращавшиеся в свой полк, и они были взволнованы.

— Мятежники! — прокричал один из зуавов. — Мятежники!

— У страха глаза велики!! — презрительно бросил священник.

Все больше зуавов хваталось за свои винтовки. Капитан, взобравшийся на нервную вороную лошадь, во весь опор проскакал мимо обоих пасторов, почтительно коснувшись края шляпы.

— Полагаю, они там что-то навыдумывали, капеллан! — добродушно крикнул капитан, а потом схватился за горло, издавая клекочущие звуки, словно не мог вздохнуть. Кровь начала сочиться сквозь его пальцы, и пока преподобный Старбак пытался осмыслить увиденное, его оглушили звуки пальбы. Прошло несколько мгновений прежде, чем звуки отпечатались в его пораженном сознании. Пораженном, потому что вершину холма смело огненным смерчем, свистяще-щелкающим хаосом пуль, пущенных из леса, где, о ужас, полк за полком выстраивались мятежники. За мгновение до этого на прогретом солнцем холме царила летняя тишина, пчелы пили мед на распустившихся цветах клевера, а чрез секунду он был охвачен смертью, воплями и кровью, перемена оказалась слишком резкой для восприятия священника.

Умирающий капитан завалился в седле, зацепившись ногой за стремя, и его тащило по земле. Он жалобно закричал, но внезапно хлынувшая кровь заставила его умолкнуть навсегда. Капеллан принялся ободрять пораженных зуавов, которые отступали от волн винтовочных залпов. Лошадь преподобного Старбака рванулась от непрерывного треска винтовок с флангов обоих нью-йоркских полков. Лошадь помчалась на север, убегая от атаки, и лишь у самого края холма священнику удалось остановить перепуганное животное и развернуться, как раз в то самое мгновение, когда из леса показались мятежники. Это была армия Ли, выступившая через день после Каменной стены Джексона, которая теперь вышла из долин и лесов, где скрытно простояла всю ночь. Бросившись в атаку, мятежники издавали дьявольский улюлюкающий вопль, и кровь застыла в жилах священника, когда ужасный звук пронесся по вершине холма.

Преподобный Старбак вытащил револьвер из седельной кобуры, но даже не попытался произвести выстрел. Перед ним развернулся настоящий кошмар. Он наблюдал за гибелью двух полков.

Ньюйоркцы пытались оказать сопротивление. Выстроившись в шеренгу, они открыли по мятежникам ответный огонь, но серая шеренга перестроилась в два ряда и смела ряды зуавов ураганом винтовочного огня. Солдаты в ярких мундирах подались назад, напрасно сержанты и капралы пытались заделать бреши в рядах, они возникали быстрее, чем их можно было прикрыть. Люди, не слушая приказов, удирали на север и восток. Преподобный Старбак призывал беглецов не сдавать позиций, но они не обращали внимание на бесновавшегося священника, продолжая бежать вниз по холму по направлению к ручью. Полк мебельщика теперь уменьшился до размеров трех групп солдат, пытавшихся сдержать сокрушительную атаку, но даже превосходящие их в три раза силы не смогли бы сдержать натиска мятежников.

Ньюйоркцы умирали. Раздался всплеск последних выстрелов, затем знамена покачнулись, когда атака захлестнула последних непокорных защитников. Внезапно весь холм закишел серыми мундирами, и священник вышел из состояния оцепенения, ткнув лошадь каблуком и помчавшись вниз по холму, обходя рассеявшихся во все стороны беглецов. Передовые отряды мятежников уже открыли огонь по беглецам, и преподобный Старбак слышал, как вокруг него жужжали пули, но лошадь священника не замедляла бега. Она проскочила ручей, добравшись до спасительного леса. Вопли мерзкого улюлюканья мятежников еще звучали в ушах у священника, когда он придержал взмыленную лошадь. Ему чудилось, что всё вокруг наполнилось этим жутким воплем, криками выступившего в поход дьявола, и он скорее почувствовал, чем понял, что очередную армию северян с позором разбили. Слезы сбегали по его щекам, он тщетно пытался осознать, что неисповедимы пути Господни.

Он пересек главную дорогу, возвращаясь к месту, где так долго ждал начала преследования разбитых мятежников, но не заметил никаких признаков людей Гэллоуэя, хотя, благодарение Господу, и мятежников тоже. Священник стер слезы с лица, дав лошади передышку. Справа от него, где на небе темным пятном выделялся дым от горящей станции, находились лишь лесные заросли и холмистые долины, и как он подозревал, именно по этой пересеченной местности прошли мятежники. Слева от него за обширными полями лежал лес, где на железнодорожные пути одна за другой накатывались атаки северян, но ни одна не принесла успеха, что, несомненно, значило, что мятежники по-прежнему прятались в лесу. Позади него армия этих демонов только что перебила зуавов Уинслоу на виргинском холме, оставив священнику лишь одну единственную дорогу.

Он поскакал на северо-восток, его отчаяние переросло в гнев, способный смести небеса. Что за идиоты руководили армиями северян! Какие же напыщенные болваны и индюки. Священник почувствовал, как перед ним открылась новая цель, новая миссия — раскрыть северянам глаза на малодушных трусов, которые вели их сыновей от одного поражения к другому. Он отправится на ферму Гэллоуэя, заберет свой багаж, и там один из слуг майора укажет ему спасительный путь на север через Булл-Ран. Настало время вернуться в здравомыслящий Бостон, где он начнет свою кампанию, которая раскроет глаза всей нации на ее грехи.

На холмах гремели пушки, гул отдавался в небе беспорядочным эхом. Трещали винтовки, тонкие струйки дыма поднимались над деревьями и ручьями. Роберт Ли привел двадцать пять тысяч человек, расположив их справа от осажденной линии Джексона, и ни один янки не догадывался о существовании там мятежников, пока не появились звездные знамена над серыми шеренгами. Фланговая атака мятежников хлопнула по славе Джона Поупа, подобно закрывающимся дверям. А преподобный Старбак уносил домой свой праведный гнев.

Солнце медленно опускалось к западным холмам. В лесу на востоке не шевелился ни один листок. Шум сражения гремел, как далекий гром, но что значил этот шум, и где сейчас янки, никто не знал. Патруль из восьмой роты Траслоу первым пересек выжженную снарядами полосу земли перед лесом, но не обнаружил там никаких янки. Снайперы ушли, и лес был пуст, за исключением мусора в покинутом северянами лагере.

Прибыли боеприпасы, их раздали измученным солдатам. Некоторые заснули, усталых людей было не отличить от окружавших их покойников. Старбак пытался составить список погибших, но работа продвигалась медленно.

За час до заката полковник Свинерд направил свою лошадь к железной дороге. В поводу он вел другую лошадь.

— Она принадлежала майору Медликотту, — сказал он Старбаку. — Я слышал, он умер.

— Слышал, его янки пристрелили, — с каменным выражением лица ответил Старбак.

Рот Свинерда растянулся в некое подобие улыбки.

— Нам приказали выступать, и я подумал, что, возможно, вам понадобится лошадь.

Первым порывом Старбака было отказаться, потому что он гордился тем, что шагал рядом с солдатами, но затем он вспомнил про дом с побеленными каменными столбами ворот у въезда в аллею и поблагодарил Свинерда за то, что тот привел ему коня. Он вскочил в седло. Легион пробуждался от сна. Усталые солдаты ворчали, что их побеспокоили, но вскинули свои винтовки и вскарабкались по склонам канавы. Раненые, доктора, денщики и сержантский караул остались в тылу, а остальная часть Легиона построилась в колонну вокруг знаменосцев, где лейтенант Коффмэн нес новый флаг полка на сделанном из молодого деревца древке. Старбак на лошади Медликотта занял свое место впереди Легиона.

— Выступаем! — скомандовал он.

Каролинцы Хадсона продвигались справа от Легиона. Полковник Хадсон ехал верхом на дорогостоящем вороном жеребце, нацепив саблю в позолоченных ножнах. Хадсон приветливо помахал рукой, когда оба полка выступили шеренгой, но войдя в лес, Старбак намеренно отвел Легион влево, чтобы между ним и каролинцами образовалась брешь.

Они пересекли небольшой луг, где днем ранее остановили преследование первых атакующих янки. На поле еще лежали непогребенные мертвецы. За лугом находилась небольшая полоса деревьев, а за ними простирались обширные пахотные земли, разделенные на две равные части дорогой, ведущей к дальнему холму. Старбак взял влево от этой линии.

— Помните это место? — спросил Старбак Траслоу.

— А разве я должен?

— Тут прошло наше первое сражение, — Старбак махнул влево от себя. — Янки вышли из того леса, а мы поджидали их здесь, — он указал направо, в сторону вершины, — я до чертиков перепугался, а вы вели себя так, словно вам всё это было не впервой.

— Так и есть. Я ведь был в Мексике, забыли?

Старбак пустил лошадь шагом по старому полю битвы. В бороздах вспаханной земли желтели осколки костей, и он гадал, сколько же еще лет фермеры будут выкапывать людские кости и пули, уложившие их в землю.

— Так что всё-таки произошло с Медликоттом? — спросил Траслоу. Они стояли в тридцати шагах перед строем.

— А что вам рассказали?

— Что вы с ним схватились, а потом пристрелили засранца.

Старбак задумался над сказанным и кивнул.

— Примерно так и было. Они обеспокоены?

Траслоу отщипнул от плитки кусок табака и положил в рот.

— Некоторым жаль Эдну.

— Его жену?

— У нее на руках остались дети. Но черт побери, нет, их совсем не заботит мельник. Он был подлым ублюдком.

— Теперь он герой, — ответил Старбак. — Его имя выбьют на статуе в Фалконере. Дэн Медликотт — герой нашей Войны за независимость.

Он пересек дорогу, вспомнив, как наблюдал за атакой армии северян по этим полям. С тех пор не многое изменилось — изгородь давно уже исчезла, пошла на растопку для варки кофе, кости белыми пятнами усеивали почву, но в остальном всё осталось в точности таким, каким запомнил Старбак. Он повел Легион через поле, всё больше отклоняясь влево. Вместо того, чтобы направляться к восточному холму вместе с остальной бригадой, он шел прямо к перелеску на вершине небольшого холма, лежавшего к северу.

Свинерд подъехал к Старбаку.

— Не та дорога! Нам туда! — он указал на восток, вверх по дороге.

Старбак придержал лошадь.

— Там за холмом, полковник, есть место, куда я хочу наведаться. Не более чем в четверти мили отсюда.

Свинерд нахмурился.

— Что за место?

— Дом человека, захватившего наши знамена, полковник, и человека, чьи люди сожгли женщин в таверне.

Сначала Свинерда хотел было отрицательно мотнуть головой, но затем, после секундного раздумья, взглянув на роту Траслоу, он повернулся к двум офицерам.

— Чего вы можете этим добиться?

— Не знаю. Но мы ведь не знали, чего сможем достичь, когда отправились посреди ночи к броду Мертвой Мэри, — Старбак намеренно напомнил Свинерду о той ночи, косвенно намекнув, что полковник был кое-чем ему обязан.

Полковник улыбнулся.

— В вашем распоряжении час. Мы пойдем вверх по дороге, — сказал он, махнув вправо от себя, — и полагаю, будет разумно, если вы отправите кого-нибудь на разведку на север, просто на случай. если там затаился кто-нибудь из этих негодяев. Думаете, вашей роты будет достаточно?

— Хватит с лихвой, сэр, — ответил Старбак, отсалютовав полковнику, прикоснувшись к краю шляпы. — Рота! — скомандовал он своей старой роте. — За мной!

Он взял у Джона Бейли зажженную сигару, прикурил от нее свою и пустил лошадь шагом, держась рядом с Траслоу. Остальные части Легиона поднимались по отлогому восточному склону на звуки сражения, которые теперь казались столь далекими, что маршировавшие батальоны совсем не спешили присоединиться к гремевшей вдали схватке. Старбак посмотрел влево и увидел выкрашенную в белое табличку на дороге в конце перелеска.

— Отсюда уже недалеко, — сказал он Траслоу. — Осталось пройти этот лес и выйти к полям.

— Что будем делать, если там окажется полным-полно янки? — спросил Траслоу.

— Отойдем обратно, — ответил Старбак, но когда рота вышла из перелеска на вершине, они увидели, что там место отнюдь не кишит янки. Ферма Гэллоуэя казалась заброшенной, когда мятежники начали медленно спускаться с вершины к ее строениям, разбросанным посреди густо разросшихся старых деревьев. Дом выглядел недурно, подумал Старбак, в таком месте можно поселиться и неплохо зажить. Тут были хорошо орошаемые пастбища, отлично осушенные поля и вдосталь леса.

У ворот двора их встретил чернокожий.

— Тут никого нет, масса, — нервно проговорил он.

— Кому принадлежит этот дом? — спросил Старбак.

Негр не ответил.

— Ты слышал офицера! — рявкнул Траслоу.

Негр бросил взгляд на приближавшуюся роту и нервно облизнул губы.

— Принадлежит джентльмену по имени Гэллоуэй, масса, но сейчас его здесь нет.

— Он в армии, да? — задал вопрос Старбак.

— Да, масса. — заискивающе улыбнулся негр. — Он в армии.

Старбак улыбнулся в ответ.

— Вот только в какой?

Улыбка мгновенно слетела с лица чернокожего. Он промолчал, и Старбак пнул лошадь каблуками, проехав мимо негра.

— В доме есть рабы? — не оборачиваясь, обратился он к нему.

— Нас всего трое, масса, но мы не рабы. Мы слуги.

— Вы живете в доме?

— В хижинах, масса, — слуга побежал за Старбаком, Траслоу вел роту за ними.

— Так дом пустует? — спросил Старбак.

Негр слегка запнулся, но затем кивнул, когда Старбак обернулся, взглянув на него.

— Дом пуст, масса.

— Как твое имя?

— Джозеф, масса.

— Теперь слушай меня, Джозеф, если у тебя в доме остались какие-нибудь пожитки, забери их немедленно, потому что я собираюсь спалить этот чертов дом дотла. А если твой хозяин захочет узнать причину, передай ему поклон от шлюх, сожженных им заживо в таверне Маккомба. Ты хорошо меня понял, Джозеф? — Старбак осадил лошадь и соскользнул с седла. Он спрыгнул, подняв облако пыли из-под ботинок. — Ты меня слышишь, Джозеф?

Темнокожий слуга испуганно выпучил глаза на Старбака.

— Вы не можете сжечь его, сэр!

— Скажи своему хозяину, что он убил женщин. Передай ему, что меня зовут Старбак, понял? А ну-ка, повтори.

— Старбак, сэр.

— И не забудь его, Джозеф. Я Старбак — ангел-мститель за сожженных шлюх, — Старбак произнес последнюю фразу, взобравшись по ступенькам веранды и распахнув переднюю дверь.

И увидел своего отца.

На юге сгустились облака, затмив солнечный свет, хотя день уже и так клонился к закату. На крутых холмах и в долинах, откуда хлынула фланговая атака мятежников, на фоне меркнувшего солнца всё ярче выделялись вспышки винтовочных выстрелов, а дым выглядел светлее. Было похоже, что скоро разразится гроза, и действительно, далеко к югу, в заброшенных земляных укреплениях, оставленных янки у реки Раппаханнок, упали первые тяжелые капли дождя. В облаках блеснула молния.

В Манассасе фланговая атака мятежников постепенно теряла свою сплоченность. Наступление проходило по пересеченной местности, и продвигавшиеся вперед бригады вскоре потеряли контакт друг с другом, когда им пришлось обходить поросшие кустарником балки и густые рощи. Некоторые из подразделений вырвались вперед, в то время как другие наткнулись на войска северян, неожиданно оказавшие упорное сопротивление. С вершин холмов рявкали пушки, картечь в клочья разносила листву деревьев, а ружейный огонь трещал по всей неровной трехмильной линии фронта.

За спиной у янки находился ручей Булл-Ран, достаточно глубокий и широкий, чтобы считаться рекой в любой другой стране, кроме Америки. Достаточно глубокий и широкий, чтобы в нем утонул человек, обремененный полным пехотным обмундированием и башмаками, и если мятежники смогут сломить янки и обратить их в паническое бегство, то восьмидесяти тысячам солдат будет непросто пересечь этот убийственный ручей, который мог похвалиться лишь одним небольшим мостом. Разбитая армия может утонуть в нем тысячами.

Только янки не запаниковали. Они перешли ручей, и лишь некоторые из солдат утонули, пытаясь переплыть его, а остальные дружно стояли плечом к плечу на холме, где когда-то человек по имени Томас Джексон обрел прозвище Каменной стены. Они стояли и встретили войска наступавших мятежников такой канонадой, что она озарила передний склон холма красным светом пушечных выстрелов и наполнила всю долину треском отдававшихся эхом винтовочных залпов. Один за другим смертоносные залпы, жалящий град свинца, крошили серые шеренги южан и удерживали полосу земли к западу от моста достаточно долго, чтобы смогла отступить основная масса армии Джона Поупа. И только тогда ряды мужественных синих мундиров сдали холм Каменной стены Джексона его землякам. Северяне потерпели поражение, но их еще не разбили. Ряды синемундирников отступали с поля битвы, на котором им обещали победу, а привели к поражению, и где теперь одержавшие победу конфедераты принялись считать захваченное оружие и пленных.

А на ферме Джозефа Гэллоуэя на южном берегу Булл-Ран преподобный Старбак изумленно смотрел на сына, а сын на него.

— Отец? — нарушил молчание Старбак.

На одно мгновение, одно лишь биение сердца, Старбак подумал, что его отец смягчится. В эту секунду он подумал, что отец собирается заключить его в объятья, и действительно, на лице старика неожиданно проступило выражение боли и тоски. В этот же миг все планы открытого неповиновения отцу, которые вынашивал Старбак на случай если им предстоит вновь встретиться, рассеялись, и он почувствовал нахлынувшее на него чувство вины и всепоглощающей любви. Но затем беззащитное выражение исчезло с лица священника.

— Что ты здесь делаешь? — резко спросил преподобный Старбак.

— У меня здесь дело.

— Какое дело? — преподобный Старбак загородил прихожую. В руке он держал свою трость из черного дерева, которую выставил как шпагу, чтобы не дать сыну пройти в дом. — И не смей курить в моем присутствии! — огрызнулся он и попытался тростью выбить сигару из руки сына.

Старбак легко уклонился от выпада.

— Отец, — сказал он, пытаясь воззвать к прежним узам суровой отцовской привязанности, но его бесцеремонно прервали.

— Я тебе не отец!

— Тогда, кто же ты такой, черт тебя дери, чтобы запрещать мне курить? — вспышка ярости Старбака была неистова и сильна. Он прибег к гневу, зная, что, возможно, это лучшее оружие в подобном противоборстве. В то самое мгновение, когда он увидел суровое лицо отца, многолетняя сыновняя покорность заставила его внутренне сжаться от страха. В тот момент, когда открылась дверь, он неожиданно опять почувствовал себя восьмилетним ребенком, совершенно беспомощным перед полным непреклонной решимости лицом отца.

— Не смей бранить меня, Натаниэль, — ответил священник.

— Я, черт тебя дери, ругаюсь там, где, черт побери, мне захочется. Посторонись, — гнев Старбака прорвался наружу. Он потеснил отца в сторону. — Если хочешь затеять со мной ссору, — прокричал он, не оборачиваясь, — то сначала прими решение — это семейная ссора или просто стычка двух незнакомцев. И проваливай из этого дома. Я собираюсь спалить это чертово место, — Старбак выкрикнул последние слова уже из библиотеки. Полки были пусты, хотя на столе была свалена в кучу кипа гроссбухов.

— Что ты собираешься сделать? — преподобный Старбак последовал за сыном в просторную комнату.

— Ты слышал меня, — Старбак принялся рвать гроссбухи, чтобы легче загорелись. Он собрал клочья бумаги на краю стола, откуда огонь перекинется на пустые полки над ним.

На лице преподобного Старбака промелькнула гримаса боли.

— Мало того, что ты стал распутником, вором и предателем, так ты еще собираешься спалить дом порядочного человека?

— Потому что он сжег таверну, — Старбак принялся рвать очередную книгу, — и убил женщин. Они просили его солдат прекратить стрельбу, но они этого не сделали. Они продолжили стрелять и заживо сожгли женщин.

Преподобный Старбак смахнул тростью кучу обрывков бумаги со стола.

— Они не знали, что в таверне были женщины.

— Они знали, — ответил Старбак, начав собирать новую кучу порванной бумаги.

— Ты лжец! — преподобный Старбак поднял трость и ударил бы сына по рукам, если бы в комнате не раздался выстрел. Звук отдался ужасным эхом в четырех стенах, а пуля прочертила борозду на пустой полке перед дверью.

— Он не лжец, святой отец. Я был там, — из открытой двери в сад появился Траслоу. — Я своими руками вынес одну из женщин из развалин. Поджарилась до хруста, вот так. Уменьшилась почти до размеров новорожденного теленка. И так сгорели пять женщин, — он сплюнул струю табака и кинул Старбаку жестяную коробку. — Нашел их на кухне, — объяснил он. Старбак увидел, что это шведские спички.

— Это мой отец, — холодно представил отца Старбак.

— Преподобный, — Траслоу кивнул, ограничившись столь же кратким приветствием.

Преподобный Старбак лишь молча наблюдал, как его сын нагромождал новую стопку порванной бумаги.

— Мы слегка расстроились, — продолжил Старбак, — учитывая то, что сами мы не сражаемся с женщинами. Так что решили спалить дом этого ублюдка, чтобы вбить ему в голову, что не стоит сражаться с женщинами.

— Но они были шлюхами! — прокричал преподобный Старбак.

— Значит, в эту самую минуту они готовят мне постель в аду, — огрызнулся Старбак, — и неужели ты думаешь, они составят худшую компанию, чем все вы, святоши, в раю? — он чиркнул одной из спичек и поднес пламя к обрывкам бумаги.

Очередной удар трости разметал новую кучу бумаги и мгновенно затушил небольшой огонь. — Ты разбил сердце своей матери, — сказал священник, — навлек тень позора на мой дом. Ты лгал своему брату, прелюбодействовал, воровал! — перечень грехов был столь внушителен, что преподобный Старбак мгновенно сник и был вынужден перевести дыхание, покачав головой.

— Этот засранец и виски дует в придачу, — Траслоу воспользовался наступившим молчанием, внеся свою лепту из дверного проема.

— Но всё равно! — заорал священник, пытаясь криком сдержать свой гнев — И всё же, — сказал он, смахивая слезы, — твой Господь и Спаситель простит тебя, Нат. Всё чего он требует от тебя, это лишь прийти к нему, преклонив колени и приняв его. Все наши грехи могут быть прощены! Все! — слезы бежали по щекам священника. — Пожалуйста! — сказал он. — Я не смогу перенести мысли, что в раю нам придется смотреть вниз на твои вечные муки.

Старбак в очередной раз ощутил прилив нахлынувших на него чувств. Хотя он и отказался от отчего дома и суровой религии отца, но не мог не признать, что дом был достойным, а религия справедливой, как и не мог утверждать, что не боится пламени вечного проклятья. Он почувствовал, как у него самого на глаза навернулись слезы. Он перестал рвать бумагу и попытался призвать на помощь гнев, чтобы вновь возразить отцу, но вместо этого он, похоже, почти готов был признать все свои грехи.

— Подумай о своих младших братьях. Подумай о своих сестрах. Они любят тебя! — преподобный Старбак нащупал нужную тему и ринулся в бой. Он так часто клялся, что отречется от сына, изгонит Натаниэля из лона Христовой церкви, как и из семьи Старбаков, но теперь священник осознал, какую победу одержит над дьяволом с раскаянием и возвращением сына. Он представил Натаниэля исповедующимся в своих грехах в церкви, видел себя отцом блудного сына и представлял радость, доставленную небесам раскаянием этого грешника. И всё же на кону стояло нечто большее, нежели просто духовная победа. Отцовский гнев бушевал не меньше сыновнего, но отец также обнаружил, что год гневного отречения был разрушен секундной близостью. В конце концов, его сын во многом походил на него, и именно по этой причине, как он полагал, ему всегда приходилось сильнее биться именно с этим сыном. Теперь ему предстояло отвоевать сына, не только ради Христа, но и ради семьи Старбаков. — Подумай о Марте! — воззвал он к Нату, напомнив тому о любимой сестре. — Подумай о Фредерике, который всегда тебя обожал!

Возможно священнику и удалось бы одержать победу, если бы он не вытянул руку при упоминании о своем сыне Фредерике. Он хотел сделать жест, напоминавший о том, что Фредерик, пятью годами младше Старбака, родился с искривленной рукой, но этот жест лишь высвободил знамя, спрятанное под левой подмышкой священника. Флаг упал на пол, где выбился из-под перевязывающей его потертой бечевки. Старбак, обрадовавшись, что ему не придется смотреть в глаза отцу, взглянул на знамя.

Он увидел шелк и богатую отделку по краям, но когда он поднял глаза на отца, все воспоминания о Марте и Фредерике исчезли. Он опять посмотрел на знамя.

Траслоу тоже заметил богатую ткань.

— Это боевое знамя, преподобный? — спросил он.

Преподобный Старбак наклонился, чтобы поднять флаг, но резкое движение лишь окончательно порвало остатки бечевки, так что знамя развернулось под лучами вечернего солнца.

— Не ваше дело, — дерзко ответил Траслоу священник.

— Да это наше знамя, черт его дери! — воскликнул Траслоу.

— Тряпки дьявола! — прорычал в ответ священник, сворачивая знамя. Он бросил трость, чтобы облегчить себе работу.

— Я заберу флаг, мистер, — мрачно сказал Траслоу, подступив с протянутой рукой.

— Если вам нужно это знамя, — ответил преподобный Старбак, — то придется сбить меня с ног!

— Да мне плевать, — ответил Траслоу и потянулся к флагу. Священник пнул его, но Элиял Старбак был не ровня Томасу Траслоу. Солдат лишь раз, но сильно, ударил священника по руке и забрал знамя из неожиданно обмякших рук.

— Ты позволишь избивать своего отца? — повернулся священник к Старбаку.

Но момент, когда Старбака отделяла от примирения лишь дрожь нахлынувших на него воспоминаний, прошел. Он зажег новую спичку и бросил ее на вырванную из гроссбуха бумаги.

— Ты сказал, что больше мне не отец, — жестоко произнес он, оторвав еще больше листов и набросав их на крохотный огонек. Он разжег пламя порохом из разорванного револьверного патрона, и небольшое пламя свирепо заплясало. Его отец схватил трость и попытался смахнуть горевшую бумагу со стола, но на сей раз у него на пути встал Старбак. На мгновение эти двое стояли друг перед другом, а потом со двора донесся крик.

— Джонни! — это был сержант Декер.

Траслоу побежал к двери.

— Янки, — подтвердил он.

Старбак присоединился к Траслоу на веранде. В четверти мили к востоку стояла оборванная группа людей, наблюдая за домом. На них была синяя форма, часть была верхом, часть пешими. Вид у них был, решил Старбак, как у прошедшего сквозь сущий ад кавалерийского отряда. У одного из всадников были светлые волосы и короткая квадратная бородка.

— Это Адам? — спросил он Траслоу.

— Полагаю, что да.

Обернувшись, Старбак увидел, что его отец гасит остатки пламени.

— Траслоу, — сказал он, — спали дотла этот чертов дом, пока пойду и передам янки, чтобы убирались из Виргинии. И да, я прихвачу знамя.

В углу комнаты стояло древко с похожим на пику наконечником. Старбак взял его, сорвал наконечник и раздвоенный кавалерийский флюгер-флажок и насадил знамя на древко. Не обращая внимания на гнев отца, он прыгнул во двор и приказал привести его лошадь.

Держа в руке знамя, он поскакал на восток.

Адам выехал навстречу, и два былых друга встретились посреди луга у фермы. Адам с сожалением посмотрел на знамя.

— Так значит, ты вернул его назад.

— Где другое знамя?

— У меня.

— Раньше мы всем друг с другом делились, — заметил Старбак.

Адам улыбнулся в ответ.

— Как ты, Нат?

— Пока живой, — сказал Старбак.

— Я тоже, — ответил Адам. Он выглядел усталым и печальным, как человек, чьи надежды потерпели крушение. Он указал на оборванную группу всадников за спиной. — Мы попали в засаду в лесу. Выжили немногие.

— Прекрасно, — Старбак обернулся, увидев дымок, потянувшийся из окна дома. — Я знаю, это не твоя ошибка, Адам, но некоторым из нас не понравилось, как живьем сжигают женщин. Так что мы решили устроить подобную же штуку с домом Гэллоуэя.

Адам уныло кивнул, словно его совсем не заботило уничтожение усадьбы.

— Майор мертв, — произнес он.

Старбак поморщился, потому что, похоже, больше не было нужды сжигать дом.

— А тот ублюдок, что убил женщин? Блайз?

— Господь его знает, — ответил Адам. — Билли Блайз исчез. Он всегда умел растворяться, когда надвигаются проблемы, — Адам оперся на седельную луку, вглядевшись в сторону фермы Гэллоуэя, из полудюжины окон которой повалило еще больше дыма. — Не могу представить, что Дятел разрешил тебе так поступить, — заявил он с очевидным отвращением к разрушению.

Адам, по всей видимости, не знал ни о ранении Берда, ни о других новостях Легиона.

— Дятел вернулся домой с ранением, — объяснил ему Старбак, — а я — новый полковник.

Адам удивленно уставился на своего друга.

— Ты?

— Твоего отца вышвырнули.

Адам покачал головой, очевидно, не веря, или даже отрицая подобное.

— Ты командуешь Легионом?

Старбак натянул поводья, чтобы развернуть лошадь.

— В следующий раз, когда решишь перехитрить какое-либо подразделение, не выбирай мое, Адам. В следующий раз я убью тебя ко всем чертям.

Адам покачал головой.

— В кого же мы превращаемся, Нат?

Старбака рассмешил этот вопрос.

— Мы на войне. Твоя сторона заявляет, что следует сжигать дома и отбирать пожитки у населения. Полагаю, мы не отстаем от вас.

Адам даже не попытался оспорить эту точку зрения. Он смотрел на ферму, из нескольких окон которой теперь валил густой дым. Траслоу явно проявил всё свое мастерство поджигателя, намного превзойдя тщетные попытки Старбака.

— Это твой отец? — Адам увидел фигуру в темной одежде, выбежавшую из горевшего дома.

— Отправь его домой невредимым, хорошо?

— Конечно.

Старбак неловко развернул лошадь.

— Береги себя. И не связывайся с нами. Мы исчезнем через пять минут.

Адам кивнул в знак согласия, и когда Старбак уже пустил коня вперед, окликнул его.

— Ты слышал что-нибудь о Джулии?

Старбак обернулся.

— С ней все хорошо. Она сестра милосердия в Чимборасо.

— Напомни ей обо мне, — попросил Адам, но его бывший друг уже ускакал.

Старбак направился обратно к дому, где за оградой двора собралась его бывшая рота, чтобы посмотреть на пожар. Отец что-то ему крикнул, но слова заглушил гул пламени.

— Поехали! — прокричал Старбак и отвернулся от горящего дома. Он не попрощался с отцом, а просто поскакал вверх по холму. Он подумал о том, как близко подошел к наполненному слезами воссоединению, а потом попытался убедить себя, что нельзя дважды войти в одну реку, и не важно, что лежит на том берегу. Старбак остановился на лесистой вершине холма и оглянулся. Балки крыши рухнули в огонь, разбрызгивая фонтан искр в вечернем воздухе.

— Пошли! — позвал он роту. Они поравнялись с бригадой в миле к востоку. Свинерд дал людям отдохнуть в ожидании приказов. На юге собирались дождевые тучи и задувал свежий ветерок, но на западе над Голубым хребтом ярко сияло солнце, опускаясь за край американской земли. На севере отступала армия, а на востоке и юге, куда ни погляди, виднелись лишь продвигающиеся с победой знамена мятежников. И теперь к этому триумфу присоединилось еще более яркое знамя, когда Старбак стукнул каблуками по бокам чужой лошади, чтобы она перешла на легкий бег, и сияющие цвета отвоеванного флага заструились и заколыхались в ветерке. Он проехал по дуге, возвращая Легиону знамя, и когда развернул лошадь в сторону его рядов и поднял флаг еще выше, привстав на стременах с вытянутой вверх правой рукой, белые звезды и синий крест на алом шелке засияли в последних длинных лучах солнца. Он вернул флаг домой и, охваченный внезапно наполнившим небеса ликованием, Старбак понял, что сделал Легион своим.

Теперь он стал Легионом Старбака.

Больше книг на сайте - Knigolub.net

Историческая справка

Все сражения и стычки, описанные в романе, основаны на реальных событиях. Летняя кампания 1862 года положила конец надеждам северян одержать быструю победу на востоке до конца года. Амбициозные планы Макклелана атаковать силами морского десанта провалились, а Джон Поуп потерпел поражение на суше.

Я несколько упростил некоторые события, имевшие место между сражением у Кедровой горы и героическим марш-броском Джексона в обход фланга северян. На самом деле в период между этими двумя событиями бои продолжались на неделю дольше, но эти боевые действия были крайне запутаны, поэтому на правах писателя я сделал вид, что их не было вообще. Читателям, желающим ознакомиться с истинной историей конфликтов около рек Рапидан и Раппаханнок, стоит прочесть восхитительный труд Джона Хеннеси "Снова Булл-Ран" с описанием этой кампании. Эта книга неизменно находилась у меня под рукой в процессе написания "Боевого знамени".

Глупый поступок Вашингтона Фалконера у брода Мертвой Мэри основан на очень похожем событии у брода Раккун. Роберт Тумбс, ставший военным политик из Джорджии, приказал дозору у брода покинуть свою позицию на основании того, что он не приказывал оставлять на этом месте дозор и, следовательно, его тут не должно быть. Той же ночью брод был пересечен кавалерийским подразделением северян, устроившим рейд по позициям конфедератов и едва не захватившим Джеба Стюарта. И всё же им пришлось удовлетвориться лишь шляпой знаменитого южанина. Стюарт поклялся отплатить той же монетой и клятву свою сдержал, захватив лучший мундир Джона Поупа у станции Катлетт. Стюарт предложил обменять шляпу на мундир, но Поуп, у которого чувство юмора напрочь отсутствовало, отказался. Бедняга Тумбс тем временем был арестован.

Печально известные приказы генерала Поупа под номерами пять и семь были расценены многими солдатами Севера как дозволение краж, что не удивительно. Они нанесли тяжелую обиду и Роберту Ли, что объясняет его желание уничтожить Поупа, что он, собственно, и сделал. После второй битвы при Манассасе, известной северянам как битва при Булл-Ран, Поупу уже никогда не было суждено получить назначение на высокую командную должность.

Битва эта заслуживает известности больше той, что она получила. Фланговый маневр Джексона увенчался успехом, а стратегия Ли привела в смятение педантичное командование армии Севера. Имели место и крушения поездов у станции Бристоу, и нападение на склад федеральных сил в Манассасе. И усталая оценка легендарного Джексона раненым северянином-гражданским ("О Господи, опусти меня обратно") действительно стала крылатой фразой в армии генерала. Победа Ли была бы более полной, атакуй Лонгстрит в день своего прибытия неприкрытый фланг Поупа вместо избранного им суточного ожидания. И всё же это сражение завершилось знаменитой победой Юга, отмеченной к тому же как минимум одним печальным рекордом. Потери, понесенные Пятым Нью-Йоркским полком зуавов, стали максимальными, понесенными одним полком за один день на всем протяжении войны: в бой вступили четыреста девяносто человек, двести двадцать три были ранены и сто двадцать четыре убиты, что составило семьдесят процентов от численности полка. Преподобный доктор Уинслоу и его сын выжили. Общее число понесенных Ли потерь составило семнадцать процентов, что для страны, испытывающей нехватку в солдатах, явилось угрожающим количеством.

Поле битвы хорошо сохранилось, и от Вашингтона, округ Колумбия, его отделяет лишь короткая поездка. На большей части территории происходили обе битвы при Манассасе, и объединяет их также информационный центр для туристов, где можно получить брошюру с описанием экскурсии по местам второго сражения при Манассасе.

Одна из причин, по которой второе сражение при Манассасе не настолько известно, как могло бы быть, заключается в том, что последовавшие за битвой события ожидаемо ее затмили. Северяне только что осознали, что их наступление на территории Конфедеративных Штатов Америки было отбито и Ли наверняка попытается с выгодой использовать свою победу, поведя войска в первое в истории Конфедерации наступление на Соединенные Штаты Америки.

Его армия дойдет до реки Антиетэм-Крик, где меньше чем через три недели после сражения при Булл-Ран две армии сойдутся, увековечив самый кровавый день в американской истории.

Похоже, что Старбаку и его солдатам пора снова отправляться в путь.

notes

Примечания

1

Доктор Иоганн Шпурцхайм (1776–1832) — немецкий медик, наряду с австрийским ученым Францем Иозефом Галем один из основоположников френологии. Френология — (от греч. френо— ум, рассудок и греч. логос — слово, наука) — одна из первых псевдонаук в современном понимании, основным положением которой является связь психики человека и строения поверхности его черепа. Последние годы своей жизни провел в Бостоне, где и умер в 1832 году.

2

Брандтрубка — полая стальная трубка, передающая в капсюльном замке огонь от капсюля основному заряду пороха в стволе («бранд» в переводе с немецкого — «горение»). Брандтрубка ввинчивалась или заваривалась в казенную часть ствола справа под небольшим углом, а в револьверах — в казенную часть камор барабана.

3

Зуав (фр. zouave, от Zwāwa — название племенной группировки кабилов) — изначально название элитных частей лёгкой пехоты французских колониальных войск, отличавшиеся своей интенсивной и быстрой строевой подготовкой, а также своим необычным разноцветным обмундированием. Внешней особенностью зуавов служили короткие куртки, шаровары и головные уборы восточного типа, например, турецкие фески. Впоследствии это название стало популярно в других странах, особенно в Америке во время гражданской войны. Элмер Эллсворт создал первое строевое демонстрационное подразделение, использующее форму и подготовку зуавов, в 1860 году в Чикаго.

4

Библия, Книга Пророка Исаии, 1:18.

5

Если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мной; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня. (Псалтирь 22:4)

6

Пеанами назывались хоровые песни в честь Аполлона как бога-целителя, который и сам назывался иногда Пеаном. Пеаны исполнялись первоначально по поводу каких-нибудь чрезвычайных бедствий, например, моровой язвы, чтобы просить бога об отвращении беды или благодарить за избавление от неё. Впоследствии пеаны стали также исполняться в честь остальных богов и по разным поводам. Так, дорийцы пели пеаны перед выступлением в поход, перед отплытием флота, после победы. В Аттике пеанами назывались песни, исполняемые хором пирующих, когда совершалось возлияние богам или героям.

7

Пеон — батрак или крестьянин, находящийся в кабальной зависимости за долги в Латинской Америке и южных штатах США.

8

Аристофан — (444 до н. э. — между 387 и 380 гг., Афины) — древнегреческий комедиограф, прозванный «отцом комедии».

9

Vorwärts (нем.) — вперед.

10

Gott und die Vereinigten Staaten (нем.) — Бог и Соединенные Штаты Америки

11

"Мечты холостяка" (Reveries of a Bachelor) — книга, написанная американским писателем Дональдом Грантом Митчеллом и опубликованная в 1850 году.

12

Пи Ди — река в Северной и Южной Каролине. Суони — река в Джорджии и Флориде.

13

Вальтрап — покрывало из сукна или бархата, надеваемое на спину лошади, под седло (также называется потник) или на седло.

14

Лафайет, Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де Ла Файет (фр. Marie-Joseph Paul Yves Roch Gilbert du Motier, marquis de La Fayette; 6 сентября 1757, замок Шаваньяк — 20 мая 1834, Париж) — французский политический деятель. Участник трёх революций: американской Войны за независимость, Великой французской революции и июльской революции 1830 года. Узнав о принятии декларации независимости США, вступил добровольцем в американскую армию. Принимал участие в нескольких сражениях, в том числе в битве при Йорктауне, получив широкую известность.

15

Баллина — город в Ирландии.

16

"Дикси" — американская песня, один из неофициальных гимнов южных штатов США. Во время Гражданской войны в США была очень популярна среди конфедератов. Первый раз песня была исполнена в 1859 году в Нью-Йорке. Автором считается Дэн Эмметт, уроженец Огайо.

17

Библия, Первая книга Паралипоменон, 14:15

18

Библия, Иезекииль, 6:4.

19

Линия Мэйсона-Диксона — это граница, которая накануне Гражданской войны в Америке отделяла рабовладельческие штаты от свободных, южную часть страны от северной. Граница возникла еще в колониальные времена по причине ссоры семейств Кэлвертов и Пеннов из-за границ их владений. В 1673 семьи наняли английских астрономов Мэйсона и Диксона, измеривших владения и установивших границу. Линия отделяет Пенсильванию от Мэриленда и части Западной Виргинии.

20

Библия, Евангелие от Матфея, 10:34

21

Библия, Исаия 34:6.

22

Биг-Мадди — река в штате Иллинойс, приток Миссисипи.

23

Банши — фигура ирландского фольклора, женщина, которая, согласно поверьям, является возле дома обречённого на смерть человека и своими характерными стонами и рыданиями оповещает, что час его кончины близок.