Annotation

На что идут люди ради того, чтобы добиться своей цели? На что готов пойти ты, чтобы вырваться из мрачного и опасного мира, в котором оказался? Что сделаешь для того, чтобы остаться с любимой женщиной? Чем ради нее пожертвуешь? Почему, несмотря ни на что, самым страшным врагом человека остается человек? И как все же оставаться человеком там, где оставаться им сложно?

Андрей Круз, Мария Круз
Двери во Тьме

В руках у меня пистолет — большой, тяжелый, вороненый, пахнущий оружейным маслом. Нет, стрелять не собираюсь, я сейчас дома сижу, за столом, и на этом самом столе старая газета расстелена, и на ней я этот чищу. Пистолет называется «ТТ». Но для меня он именно что «так называется»: на привычный мне чуть неуклюжий, но плоский и мощный пистолет образца тридцать третьего года он похож очень относительно. Если честно, то устройством он больше напоминает американский Кольт М1911. Хотя и от «моего», привычного ТТ, тоже есть немало. Ударно-спусковой механизм, например, целиком вынимается. И затворная задержка запирается на пружинную защелку. Зато в этом, в отличие от привычного ТТ, есть ручной предохранитель, большой и удобный, как у «американца». А вот автоматического предохранителя с «клювом» и «бобровым хвостом» — нет. И американской дульной втулки. Зато есть чисто кольтовская удобная рукоятка. Хотя держать ТТ все же похуже получается, чем кольт, того самого «клюва» на затворе не хватает — это из-за него «американец» так быстро и четко ложится в руку. У ТТ этого затыльник затвора округлый, тут с «нашим» ТТ полное совпадение.

Калибр у этого ТТ тоже не как у нашего. Не маузеровский патрон 7.62, а какой-то совсем непривычный девятимиллиметровый, с длинной, двадцать три миллиметра, гильзой. Мощный патрон, серьезный, довелось уже убедиться. И сам пистолет, естественно, чуток потолще. Называется этот патрон «9 миллиметров длинный». Есть еще и «короткий», но это уже про совсем другие пистолеты.

«Почему все не так?» Что случилось с этим ТТ, почему он так изменился?

Нет, он не изменился. Он тут с самого начала такой, таким и придуман. И патрон тоже маузеровский, но так называемый «экспортный», то есть девять на двадцать три он был изначально. Вместе с комиссарскими маузерами он попал из Германии в СССР, где со временем его сделали основным калибром для пистолетов и пистолетов-пулеметов.

Непонятно? Это где так? А вот здесь, где я сейчас.

Это просто я сейчас черт знает где, в каком-то непонятном, пустынном, мерзком, отвратительном мире, в который я просто взял да и провалился. Как? А вот так, пошел генератор чинить, дверь сарая захлопнулась, и в полной темноте я переместился черт знает куда. И теперь в этом черт знает где и живу. Хотя… хотя совсем-то жаловаться грех, все могло закончиться куда хуже. А я вот женщину нашел и влюбился, а она возьми да и ответь взаимностью. Разве плохо? Разве этого мало? Немало. Даже много.

Мир похож на мой… но не совсем. Как вот этот самый пистолет на свой аналог в «моем слое», как здесь принято говорить. Что-то похоже, а что-то вообще другое. И время словно назад отмоталось, лет на пятьдесят примерно.

А вообще время здесь странное. Тут все как в заводи у реки — вроде рядом течение, а здесь по кругу все движется, несет всякие травинки-щепочки — нас, в общем, — то туда, то сюда. Не стареем мы здесь. Почти. Чуть-чуть совсем, эльфы, блин.

Так все хорошо? Да я бы не сказал. Плохой тут мир, даже кажется, это и не мир вовсе, а какое-то «подмирье» вроде подкладки, от старого пальто отпоровшейся, что-то не так здесь: не зря такие же, как я, «попаданцы», которые и составляют местное население, зовут его Отстойником. Отстойное место. И еще здесь живет Тьма. Что такое Тьма? А опять же черт его знает — тут сколько людей, столько и мнений, похоже. Только ей все эти мнения до одного места. Она тут есть, и она разрастается. А мы отсюда, из-под подкладки, никак выбраться не можем — ни назад, откуда провалились, ни куда еще. И когда Тьма распространится на весь этот мир, многие из нас будут еще живы, потому что мы, как я уже сказал, даже не стареем. Те будут живы, которых не разорвут твари, приходящие к нам из этой самой Тьмы. Дерьмовое все же здесь место, и жизнь здесь дерьмовая.

* * *

Федьку выписали из госпиталя в субботу утром, и я заехал за ним. Настя, радуясь наступившему выходному, да еще и наложившемуся на заведомо нелетную погоду — дождь, хоть и мелкий, сыпал с самого утра, — и возможности посидеть дома, занялась уборкой нашей крошечной, но уже вполне обжитой конуры. А днем должны были доставить заказанную мебель, призванную превратить уныло-казенную жилплощадь в некое подобие уютного семейного гнездышка. Жалкое, конечно, подобие, но все лучше, чем сейчас, будет.

«Раненый герой» вышел из дверей ровно в одиннадцать, опираясь на палку, хотя, судя по походке, она ему была не слишком нужна. Хотя, может, мне это и показалось.

— Ну ты как вообще? — спросил я его, стоящего на госпитальном крыльце и оглядывающегося по сторонам.

Смотреть особо было не на что — поздний ноябрь всей своей бесконечной мерзостью навалился на Углегорск, засыпая мокрым, быстро тающим снегом грязные разбитые мостовые. Отвратительная картина, если честно, глянешь — и из дому выходить не хочется. Ну разве что до шашлычной Шалвы Абуладзе, чтобы там забазироваться за столом в уголке и никуда уже не уходить. До весны как минимум.

— Да вроде нормально, — сказал Федька. — Опять же не без пользы — медсестричка там сексапильная, познакомился, получается.

— Тебе бы все одно, — лицемерно вздохнул я. — Милославский премию нам выписал, так что законно отметим твой выход.

— Если насчет премии не врешь и в шашлычку приглашаешь — то тем более нормально, — решительно заявил вообще редко унывающий Федька, продемонстрировав редкое совпадение взглядов на то, как хорошо и с пользой провести время.

— Как на духу, сама честность! — запротестовал я, стукнув себя кулаком в грудь для вящей экспрессии. — Оклад за полгода, Милославский подмахнул, и я свою уже получил. Кстати, чего это «приглашаю»? Ты что, финансово не участвуешь? Тебе премию тоже выписали. Нам выписали, я уточняю, не мне.

— Мне ж нельзя, я раненый, — решительно сказал он. — Это ты мне вроде как компенсацию за страдания выплачиваешь. Я тебя грудью и чем попало прикрыл, а ты меня теперь душевно благодаришь и руку жмешь. Ну и угощаешь, само собой.

— Не, ну ни стыда ни совести, — вздохнул я. — Хорошо, подкину тебе по сиротству твоему.

— Во-во, — нисколько не смутившись, радостно закивал Федька. — Ты хоть на машине, или мне, раненому герою, кровь мешками лившему, пешком топать?

— Глаза разуй, — сказал я, указав на припаркованный у самых госпитальных ворот «тазик» — маленькую, но шуструю и проходимую немецкую амфибию «Швимваген».

— До общаги меня сперва, ага? — сразу последовал заказ.

— А я тебя туда в любом случае — у меня еще дела есть, — сказал я. — Недосуг мне тебя с визитами катать. Потом с Настей заедем, ближе к делу. Годится?

— Вполне, — кивнул он, — все равно от вас ничего другого не добьешься. А что вообще делается?

— А ничего, — абсолютно честно ответил я. — Даже Иван бездельем мается, по-моему: папка у Милославского, от него абсолютно никакой информации, хоть он и обещал что-нибудь рассказать.

Влез в машину Федька все же с трудом: нога явно гнулась плохо. Но влез.

— А ты спрашивал?

— Спрашивал, — кивнул я, прикрывая тент. — На второй день его перехватил на Ферме и спросил. Но он сказал, что пока не готов говорить. Жди, сказал.

— А ты чего?

— Жду покуда, — пожал я плечами. — Что еще остается?

— А Иван говорит чего?

— Тоже молчит как партизан. Чего-то замышляют, похоже.

— Но хоть по делу мы сгоняли? — уточнил Федька.

— По моим впечатлениям — да, — честно ответил я. — Что-то они из этой папки зацепили.

Вообще я ожидал большего, если честно. Милославский, более чем настойчиво заманивая меня на работу к себе, обещал делиться информацией. Приз во всей этой истории для меня предполагался немалый — путь домой, обратно, так что хотелось быть в курсе и не хотелось быть использованным втемную.

Я воткнул первую скорость, нажал на педаль газа, и «тазик», звонко рыкнув мотором, лихо сорвался с места.

— Ты вообще как себя чувствуешь? — спросил я Федьку. — На подвиги уже способен или нет пока?

— Не то чтобы очень способен, но куда деваться? — поморщился он. — Ты же про машины, что в Порфирьевске стоят, говоришь?

— Про них. Зима на носу, скоро дороги завалит. Не весны же ждать. Река со дня на день вставать начнет.

— Это верно, — согласился Федька. — Уж до Порфирьевска точно никто чистить не будет. В общем, баранку вертеть смогу, если только мой «блиц» за это время не скис. Ты его хоть заводил или плюнул на просьбы страдальца?

— Раз в три дня, как ты и просил, страдалец, — честно ответил я, заодно передав Федьке ключи от его грузовика.

Заводился Федькин грузовик рычагом, открывавшим клапаны баллонов со сжатым воздухом, но двери все равно ключом отпирались.

— Надо съездить, не хрен резину тянуть, — сказал Федька, убирая ключи в карман куртки. — Еще один «шнауцер» заведем, «кюбеля» на жесткую сцепку возьмем — и всех делов. А потом зимуем. Кстати, по зиме в Горсвете служба тяжелее становится, а вот чего у нас ожидается… как думаешь?

— Да черт его знает, — вполне искренне расписался я в полном неведении. — С самого выезда в Красношахтинск байдыки бью, появляюсь на Ферме пару раз в неделю — да и все. В основном на самолете летаю, вроде как матчасть осваиваю с прицелом на будущие подвиги.

Вышло так, что откомандировали нас с Федькой с основного места службы местной науке помогать. Сначала мы от такой помощи чуть башки не лишились, Федька вон даже в госпиталь угодил, и вообще спаслись чудом, но теперь начальство о нас вроде как вообще забыло. Выплатило премию за геройства — и все, как и не стало его. Если так дальше пойдет, то зимой можно вообще в спячку впадать. Или в запой уходить.

— Полетел?

— Да вроде бы, — осторожно кивнул я, опасаясь сглазить. — Сколько раз взлетел, столько раз и сел, пока дебет с кредитом сходится.

— А когда мы на мародерку воздухом? — сразу перешел к практической части Федька.

— Ну ни фига себе ты барин, — поразился я заявлению. — Настя меня расстреляет прямо на дому за одну идею. Если только за новыми самолетами, а так… Моторесурс не бесконечен.

— Не, откуда самолет смародерить можно — не знаю, — сознался мой приятель. — Знал бы — сказал. А вообще, заманчиво было бы сейчас еще бабла наколотить и всю-всю зиму напролет бездельничать. Банька, рыбалка, шашлык и все такое. А?

— Это верно, зимой служба везде уныло идет, — согласился я с ним. — А тут…

— Рыбалка тут на льду хорошая, — пояснил он и спросил: — Не увлекаешься?

— Как-то не довелось.

Хотя после такой осени зимы уже ждать как праздника начинаешь. Хоть грязь на чистый белый снег сменится, и осточертело вечно мокрым быть. Пусть уж белым-бело кругом будет, мороз да сугробы, чем такое вот, как сейчас… слов нет, чтобы описать это так, как оно того заслуживает. А «тазику» моему что… цепи наденем на колеса, да и все. Лишь бы заводился без проблем, но если надо будет, то его и толкнуть нетрудно, легкий совсем. Ему просто пинка дай — он и покатится.

Так, за разговорами, добрались до общаги Горсвета, где я Федьку и высадил, пообещав заехать позже. Он похромал к дверям, а я развернулся на тесной улочке в два приема и поехал в центр Углегорска — так город этот самый называется. Угольный разрез здесь большой, за счет чего люди и живут в этом ни разу не пригодном для жизни месте. Уголь здесь — и свет, и топливо, и даже бензин из него.

Оставались еще дела: для начала надо было забрать из оружейки Горсвета трофейный СКС[1], на который мне переставили снятый с утраченной снайперской винтовки прицел ПУ. Мощности этот прицел невеликой, всего три с половиной увеличение, но для карабина он был в самый раз, больше и не надо. Главным достоинством ПУ была его прочность, он ведь даже на пушку ставился, не боялся отдачи, а именно это мне от него и требовалось.

Главным оружейным мастером Горсвета была женщина, худая и мрачная, лицом напоминавшая знаменитую советскую лыжницу Галину Кулакову, и что самое интересное — такую фамилию и носившая. Увидев меня, кивнула вместо «драсти», затем вытащила откуда-то карабин и выложила его передо мной.

— Принимай работу, — сказала она. — Кронштейн металлисты сделали, остальное сама.

Работа впечатляла. Аккуратно сбоку подточили крышку ствольной коробки, чтобы получить вертикальный срез, посадили кронштейн, к которому уже крепился прицел. Можно и снять при желании, хоть и не одним движением. А можно и не снимать: под ним и обычный прицел хорошо видно, и мушку.

Приложился, примерился — нормально, что-то вроде легкой снайперки получилось. А если двумя глазами целиться умеешь, то с таким прицелом и в ближний бой не страшно, мешать не будет.

— Сколько с меня? — спросил я, вытаскивая из кармана «расчетку».

— Стольник, — лаконично сказала Кулакова.

— Без проблем, — кивнул я и выдрал два чека по полтиннику.

На том и распрощались. Завернул карабин в чехол, поднялся наверх, где столкнулся с Пашей — моим штатным напарником по официальному месту работы: я ведь должен на мотоцикле с коляской кататься и пулеметчика возить, каким Паша, собственно говоря, и является.

— О, явился — не запылился, — поприветствовал он меня, протягивая руку.

— Да с проверкой к вам, глянуть, как вы без меня здесь работу заваливаете.

— Надо же, — покачал он головой сокрушенно. — А я понадеялся, что обратно к нам, на усиление. Слушай, это же вы деревню адаптантов разведали у Красношахтинска? С Федькой?

— Не, с Федькой мы на них там только напоролись. Обнаружили с Настей, когда летали маршрут разведывать.

— Понятно, — кивнул он. — В разведбате, кстати, ваш рейд до сих пор без матюгов не вспоминают — они на внезапность надеялись, а после вашей поездки наткнулись на организованное сопротивление, после чего противник отошел за границу Тьмы. Сожгли деревню, а через пять дней их подвижный дозор неподалеку от тех мест в засаду попал, шесть «двухсотых».

— Ну так думать тоже надо уметь, — хмыкнул я. — Если кому деревню сжег — жди обратки, чему тут удивляться? Они бы все равно их там окружить не смогли, ушли бы адаптанты в любом случае.

— Зато свалить было бы не на кого, — пояснил Паша. — А тут Евстигнеев, говорили мне люди, на заседании Администрации чуть не расформирования научного департамента требовал — так, мол, ему всю стратагему испортили и великой и окончательной победы над силами Тьмы лишили. Крайними вы сами себя назначили, вот что.

— Сами пусть разбираются, — буркнул я, при этом решив для себя, что новость не слишком хорошая: как бы у нас с Федькой от такой драки панов чубы не затрещали.

Вдруг срочно стрелочник потребуется? А мы так словно сами на эту малопочтенную должность напрашиваемся. И прикроет ли нас Милославский, остается только гадать. Я его до сих пор нормально понимать не научился. Вроде и ничего человек, но что-то мутное в нем имеется, исключающее полное доверие. Так доверяешь, на половинку, на тот период, пока ему с тобой дело иметь выгодно.

— Кстати, Паш, мы сегодня в шашлычке у Шалвы выздоровление Федьки празднуем, заходи, если чего.

— А чего, — кивнул он, — и зайдем. С Леной. Настя же с тобой будет?

— Естественно.

— А, ну тогда до вечера.

Разошлись не прощаясь. Столкнулся в дверях еще и с Власовым, своим командиром группы, попенявшим мне тем, что совсем я их забросил; забрался в тесный «тазик» и отправился домой.

Дома работа почти откипела: мебельщики уже сворачивались, принимая из рук Насти честно заработанные деньги. Крошечная квартирка преобразилась, совершенно лишившись того невыносимого казенного духа, который составлял чуть ли не саму ее суть. Теперь же комендант дома, тучный и одышливый Петр Геннадьевич, принял мебель старую на хранение, сложив ее в подвале, а на ее месте появилась мебель простая, из светлой сосны, сделанная в эдаком простеньком скандинавском стиле, но все же радующем глаз.

— А что, очень даже ничего, — одобрил я изменения.

Незамысловато получилось у местных столяров, но вполне даже со вкусом. И чем-то привычным потянуло от интерьера, а то все не могу избавиться от ощущения, что живу в декорациях к фильму про очень мрачную жизнь в не менее мрачные времена.

Настя закрыла дверь за последним из грузчиков, которые с гомоном спускались по лестнице, и ответила:

— Да, мне тоже нравится. Кровать, кстати, удобная.

— Не скрипит?

— Не-а, — покачала она головой. — Я на ней уже попрыгала.

— А под двумя скрипеть будет, как думаешь? — уточнил я.

— Не проверишь — не узнаешь, — сказала она, уставившись мне в глаза.

— Тогда не будем откладывать испытания, — огласил я вывод.

Она только кивнула.

* * *

У Абуладзе в «Телави» собрались часов в шесть вечера, причем впервые все сделали как цивилизованные люди, то есть заранее заказали столик. Самый лучший, у дальней от входа стены, в самом теплом месте. Собралось нас семеро: Паша с девушкой пришел, Иван сам по себе, Федька с той самой медсестрой — маленькой, пухловатой, но вполне симпатичной блондинкой, ну и мы с Настей.

Стол ничем новым не поразил, естественно, потому что Шалва Абуладзе, хозяин трактира, оригинальничать не любил. То есть даже был решительным противником любого новаторства в деле питания местного населения. Сыр, соленья, традиционные грузинские закуски. Потом шашлык был, как всегда отличный. Вина, к сожалению, в наших краях не было, только из яблок, что Шалва обычно называл «это самое» или просто «это», всячески избегая даже самого слова «вино». Ну и водка, естественно, была, куда же без нее. Разлили по первой, поздравили Федьку с исцелением, потом за свой успех в походе выпили. Программа тостов тоже была традиционной, никаких новшеств мы в нее вносить не пытались.

Постепенно посиделки, как это обычно и бывает, разбились на несколько диалогов, причем болтавшие друг на друга внимания не обращали. Настя о чем-то увлеченно болтала с медсестрой, Федька замкнулся на Пашу, а вот Иван, коренастый, бородатый, одетый в толстый свитер под горло, полез в сумку и достал оттуда картонную папку:

— Милославский просил передать вопросник. Займись завтра, а в понедельник в отдел закинь, хорошо?

Я быстро проглядел несколько отпечатанных на машинке листов, поморщился, представив, сколько времени займут ответы на все эти вопросы, но кивнул:

— Сделаем.

— И в понедельник прямо с утра приезжай, хорошо? — добавил Иван. — Вроде бы шевеления начались, так что задачу могут поставить. И машину какую-то обещают дать наконец.

— Дороги-то не развезло еще? Это я насчет задачи.

— Планированием займемся, — пожал плечами Иван. — Подготовкой. Есть одно место, куда нам рвануть надо, и туда вроде с дорогой все в порядке.

Вот как, похоже, что сезон полного безделья заканчивается, сменяясь на безделье относительное. Машину — это да, машину нам обязательно надо новую. Была хорошая, гусеничная и бронированная, но вот вся вышла. Налетела на противотанковое ружье, а потом ее злодеи просто сожгли, после того как мы из нее, подбитой, смылись. Интересно, что теперь взамен дадут? Хотелось бы что-то подобное, по грязи наша «жужа» носилась мухой — так больше никто не умеет, наверное.

— Вань, к слову, — постучал я пальцами по папке. — И все же что мы оттуда вывезли тогда? Что-то это молчание уже напрягать начало, если откровенно. Был же уговор про то, что нас тоже информируют, так?

— Блин, Володь, ну ты меня как врага народа уже с этим пытаешь, — вздохнул Иван. — Нечего пока особо рассказывать. Есть какая-то информация, вроде уже закономерность появления пятен просматривается, но только это так… писями по воде виляно пока. Тыщу раз тебе говорил, что как только что-то понятное появится — тебе сразу расскажу.

— В части касающейся, — уточнил я.

— Ага, именно в ней, — чуть разозлился Иван. — Или допуск получай, а меня под пресс не толкай, мне моя работа дорога.

— Ну хоть что-то ты изродить можешь, Вань? — продолжал я наседать на своего начальника. — Сам понимаешь, что нет любви без взаимности.

— Есть служебные обязанности, — оборвал он меня. — Ладно, если кратко — Тьма, кажется, появляется там, где есть массовое захоронение. Или массовая гибель людей.

— Не понял, — удивился я. — Это что, во всех местах, где Тьма, кого-то массово убивали?

— Появляется, я же сказал, — поморщился он. — Прокол в ткани этого мира случается, а уже дальше разливается. Так понятней?

— Поня-атней, — почесал я в затылке. — Погоди, то есть выходит, что в Красношахтинске кого-то недавно порешили, и Тьма перескочила туда?

— Не совсем так, — покачал головой Иван. — Там могли кого-то век назад порешить. Или два. Но дыру в слое уже сделали. Пока Тьмы рядом не было с этим миром, ничего никто и не видел, а как случилось то, что здесь случилось…

— Люди пропали, в смысле? — перебил я его.

— Ну да, или что тут вообще было, черт его до конца разберет, — хмыкнул он. — Ну вот смотри… — Он положил одну ладонь на другую, демонстрируя их мне. — Любой мир — он как ткань многослойная, как покрышка: там и корд, там и сетка, там и резина… — Он раздвинул ладони. — …А тут вроде как все расслоилось. Люди, наверное, в «резиновом» слое застряли, а мы провалились… в сетку, наверное. А она к Тьме близко, и через каждую из дыр та сюда просачивается, понял? Раньше не могла, конструкция была прочная, а теперь вот так.

— Ну да, понял, — ответил я. — А в Красношахтинске что за резня массовая была?

— Там дачи НКВД были, — сказал Иван. — Ничего такого, казалось бы, но потом кто-то вспомнил, что они часто на расстрельных полигонах строились — чтобы и не копал никто лишнего, и чтобы земля не пропадала. Вот и решили проверить документы хозуправления тамошнего, как земля выделялась.

— И как?

— Да так и выделилась, — вздохнул Иван. — Там тысячи две закопано, со всей области везли. Пятно Тьмы свежее, отследить локализацию получилось легко.

— И оттуда и расползается?

— Прямо с дачного поселка пошла, — подтвердил он. — Самый эпицентр.

— Это у вас первое подтверждение, что ли? — немного удивился я. — Не догадывались пока?

— Не первое, — ответил он, перекладывая себе шашлык на тарелку. — Локализовали еще место расстрела немцами наших военнопленных — фронт недалеко ведь был, и есть совсем историческое место, там еще при местном царе-тиране-батюшке бунтовщикам головы рубили массово; его тут тоже все знали, даже в краеведческом музее экспозиция была.

— То есть три точки уже?

— Именно. Достаточная статистическая база получается.

Я задумался. Милославский, помню, мне сказал что-то насчет того, что «одна насильственная смерть дает такой выброс энергии, что может проколоть все миры насквозь». За точность цитаты не ручаюсь, но смысл примерно такой.

— Погоди… — задумался я вслух. — А когда адаптанты жертву принесли и я сюда провалился… это же процесс задом наперед идет, так? Убивали здесь, а дыра в моем слое появилась, нет?

— Не гони программу, — прервал меня Иван. — С этим не разобрались до конца. Будет теория — расскажу, обещаю. Там не все понятно, а сочинять на ходу не хочу. Поговорили — и будет, что мог, то рассказал, и даже больше. Понял?

— Так точно, товарищ научный руководитель группы, — кивнул я, задумавшись. — Не смею дальше беспокоить.

Ладно, хоть что-то, но сказали, появилась информация для размышления.

* * *

В воскресенье проснулись поздно, выспавшись от души — лучший способ борьбы с похмельем, которое было неизбежно после вчерашних посиделок в «Телави». Пока Настя раскочегаривала плитку под чайником, я выложил на кухонный стол переданную Иваном папку. Вопросы, вопросы, бесконечные вопросы…

— Это что? — спросила Настя, заглянув через плечо.

— Милославский прислал, а Иван отдал вчера, на банкете, — ответил я, берясь за карандаш.

— А точнее?

— Очередной опросник по моему слою действительности, — сказал я, поставив первую галочку у первого пункта. — Что-то он все Милославскому покою не дает. Тогда вопросов на двести ответил, а сейчас… — Я заглянул в последний лист, хмыкнул и сказал: — И сейчас триста восемьдесят семь.

Те самые пресловутые двести вопросов Милославский задавал мне сам, делая пометки в разложенных листочках, а теперь прислали в письменном виде новые вопросы. Причем все по моему «слою действительности», от нормальных до идиотских, про «грудь певички Симанович», например, или про какое-то идиотское шоу по телевидению. Похоже, что Милославского больше всего интересует точная идентификация места, откуда я сюда провалился, — вот и выкапывает как можно больше всяких деталей. Большинство, кстати, из тех, что я сам знаю, совпадали, лишь некоторые отличались. А кое-чего я просто не знал, потому что того же телевизора был небольшим любителем.

— Это срочно? — уточнила Настя.

— Да нет, вроде до завтра закончить надо бы, — сказал я, откладывая карандаш. — Все равно с утра на Ферму, заодно и отдам.

— Я на рынок сегодня хотела съездить, — пояснила она.

— Не вопрос, как скажешь, — ответил я с полной готовностью и энтузиазмом.

Рынок — святое, раз мы теперь семейной жизнью живем. Тем более что полуфабрикатов здесь нет, холодильников тоже, разве что зимой за окно в авоське еду вывешивать можно, птицам на радость. Через день приходится или на рынок или в магазинчик. Ну еще в общепите местном обедать можно, что мы чаще и делали: хорошо быть состоятельным парнем, спасибо мародерке, хоть и рисковое занятие до крайности.

— И еще, — сказала Настя, — в Сальцево когда сможем съездить? Тоже на рынок.

— Ну… — я задумался, — …после нашей с Федькой халтуры, хорошо? Машину пригоним — вот и повод скататься появится.

— Хорошо, это не к спеху.

В квартире после заклейки окон было тепло, а теперь еще и уютно стало. Обоев бы еще добыть каких-нибудь и стенки оклеить, но их тут нет. Есть только краска мерзких оттенков, но с этим у нас и так все хорошо — как раз одной такой, нелепо-голубенькой, все вокруг и покрашено. А может… просто побелить все, как потолок? А почему нет? Намешать белил, чуток синьки добавить, как делала моя бабушка на Украине перед каждой Троицей, выбеливая потолки… Точно, раз у нас такой график работы расслабленный сейчас, то займусь.

Я выглянул в окно, на разбитую, залитую лужами грязную мостовую, по которой вперевалку ехала старенькая полуторка, а по тротуарам, прижимаясь к стенам, брели замотанные в плащи и накидки люди, старающиеся как можно меньше грязи собрать на обувь, и поежился. Выходить на улицу вовсе не хотелось, так бы и сидел дома до завтра, с книжечкой и чаем. Но не выйдет, хозяйство — превыше всего.

— Чаю там хоть попьем? — поинтересовался я.

— А как же! И домой чего-нибудь купим, мне готовить лень. — Она томно потянулась и зевнула, прикрыв рот маленькой, как у семилетнего ребенка, ладонью.

Чайная на углегорском городском рынке всегда радовала выпечкой, состоящей все больше из разных пирожков. Хороших пирожков — пока они свежие, с пылу с жару, так вообще иначе как в превосходных степенях описать не получится. Поэтому и забегали мы туда при первой же возможности.

— Хорошо, мне еще плащ-палатку купить надо: пропала моя, — вспомнил я еще заодно про неотложное.

Без плащ-палатки поздней осенью никуда: разверзлись здесь хляби небесные — и сверзаться обратно явно не собираются. Тьфу, гадость. Была у меня она, да вся вышла — осталась в брошенной нами «жуже», из которой мы уносили ноги, сил своих не щадя, преследуемые странными и довольно злобными адаптантами — местной версией сил Тьмы. Пропала, в общем, а мне без нее никуда. А зонтиков здесь нет. Да и вообще надо в пару мест заглянуть, не помешает.

Когда вышли из дома, с неба вновь начало брызгать мелким холодным дождем, который несло прямо в лицо таким же мерзким пронзительным ветром. Я лишь голову в плечи втянул и капюшон штормовки накинул, чтобы не задувало. Хоть бы и вправду зима быстрее — снегом под ногами поскрипеть, а не грязью похлюпать.

Тент над «тазиком» поднялся, скрипнув шарнирами, и уронил с себя целый водопад капель, открывая нам доступ в машину. Уже привычно перебрались через высокий борт — дверей в амфибии не предусмотрено, но с таким неудобством мирились. Мотор «на подсосе» звонко затарахтел, выплюнув облако сизого дыма, затем обороты упали, повинуясь движению маленького вытяжного рычага. Первая передача — и «тазик» резво рванул с места, разбрызгав большую лужу, уже полностью перекрывшую доступ к парадному, и покатил по улице в сторону центра по осыпавшейся грязной листве, между серыми деревьями с голыми ветками, мимо обшарпанных домов. Грязь и запустение, и хоть живут здесь люди, сделать место обжитым у них не получается. Тем более что они его еще и с Тьмой делят, пополам.

Руки сразу замерзли на холодном и мокром руле с тонким ободом, поэтому я вытащил из кармана перчатки и начал неуклюже натягивать их на ходу. Маленькие щетки шустро метались по низенькому стеклу, смахивая с него воду.

На главной улице города, Советской, было народу и машин больше, а вот глубоких луж немного меньше: здесь регулярно подсыпали мостовую гравием, привозя его грузовиками с карьера. На другие улицы усилий городской власти не хватало — если только совсем по минимуму и если только на такие ямы, в каких и грузовик мог утонуть. Люди куда-то шли, ехали, по местным меркам жизнь почти что кипела. Настежь были открыты двери рюмочной и рядом пристроившейся пивнушки, и видно было, что внутри от людей уже не протолкнуться, несмотря на ранний час. Очередь у винного, маленькой грязной дыры на первом этаже обшарпанного здания, в которой торговали дешевой водкой и какой-то бормотухой, тоже внушала уважение. И опять же, несмотря на время, многие выглядели уже пьяными.

Много здесь пьют, по-черному, прямо беда с этим, как в каком-нибудь депрессивном рабочем поселке возле закрытого завода. Тяжкое здесь место, нехорошее, давит на людей, да и не всем так повезло в жизни, как мне. Кто-то ведь до «провала» в чистом офисе сидел, может быть, бумажки перекладывал, а потом так вот раз — и сюда. А что ему здесь светит? Банкиры не нужны, а так — только должность помощника кочегара в котельной, например, большая совковая лопата и гора угля. А потом, после работы — чаще всего общага, глухая и мрачная, да и все. Самоубийств здесь, к слову, было удивительно много, да и убийств в пьяном угаре хватало, хотя с убийцами не церемонились — суд был скорый и суровый.

Все же, как оно обычно и бывает, повезло больше тем, кто в своем «слое» чем-то реальным занимался, ну хотя бы даже торговлей, она ведь тоже не для дилетанта: не умеешь — прогоришь в момент. «Промышленные» профессии ценились, толковым работягам и зарплата была другая; служившие в армии и милиции и со службы что-то помнившие могли пристроиться и здесь служить, с чем мне повезло, например. Нашли себя здесь всякие сапожники-портные, повара да механики, столяры да плотники — в общем, все, кто именно руками работать умел. А вот клерки, искусствоведы и юристы не пригодились, за очень редким исключением.

Улица Советская закончилась, свернули на Каляева. В конце уже нее, разбитой и грязной, показалась стоянка машин, а за ней виднелась вывеска «Колхозный рынок» и высокий деревянный забор. Да, крестьяне тут тоже не пропали, и колхозы имелись. Худо-бедно, но город они кормили — пусть и без великого разнообразия, но и не скудно. Жизнь на рынке кипела, особенно в выходные и особенно по утрам, когда все стремились за покупками. Играла музыка из репродукторов на столбах, перекрикивались торговцы, шумели в базарных трактирах, пахло соленьями, землей, свежей выпечкой из пекарни. Было суетно, грязно под ногами, но в общем ощущалась вроде как почти нормальная жизнь.

— Мне туда! — решительно заявила Настя, кивнув в сторону магазина с вывеской «Уцененные товары», оставшейся еще от «бывших владельцев». Сейчас там ничего уцененного не было, и этот длинный одноэтажный флигель, осевший в землю расхлябанным фундаментом, делили между собой несколько разнопрофильных торговцев.

— И мне! — с готовностью согласился я.

Скрипнула туго подавшаяся на пружине дверь, грохнула, не вызвав никакой реакции у продавцов: привыкли. Нет чтобы пружину полегче найти или как по-другому этот пушечный удар приглушить — непривычного человека такой до инфаркта довести может.

Сразу за дверью наши с Настей пути разделились. Она завернула в «платяной отдел», заваленный всякой «мягкой рухлядью», с целью еще чем-то пополнить гардероб к грядущей зиме, а я, естественно, практически на автомате направился к Славе Длинному, главному углегорскому оружейному торговцу. Поздоровались, поручкались, а затем он с загадочным видом нырнул под прилавок, вытащив оттуда сверток из промасленной оберточной бумаги, в котором что-то звякнуло.

— Гляди, Володь! — с гордостью развернул он пакет на обшарпанном деревянном прилавке.

— Ну-ка… — заинтересовался я. — Для тэтэшника?

— Точно! — кивнул он. — Уже местное производство, понял? Андрюху Петракова знаешь, у него еще металлоремонт на Васнецова?

— Нет, не доводилось, — попытался я припомнить и не припомнил.

— Вот он наладил производство, для ТТ и кольта, — пояснил Слава, раскладывая магазины из пакета на три кучки.

Я взял магазин и покрутил в руках. Оно понятно, что тот самый Валерка Петраков именно к этим моделям их делает, — выглядят они почти одинаково. Как этот, плоский, с круглыми дырочками, через которые можно патроны посчитать, только крышка не металлическая, а вполне аккуратно вырезана из черной резинки. Это зачем?

— Ничего не заметил? — как-то загадочно ухмыляясь, спросил Слава.

— Нет… стоп… на патрон больше? — сообразил я пересчитать дырки на коробке.

— Точно!

Ага, вот оно что… а с резинкой его и дослать проще, толчком, не прищемишь ладонь, и то, что он торчит из рукоятки, не так критично получается, вроде как и скрыто. А лишний патрон… он вроде и ерунда, а вот в какой-то момент именно его и не хватить может. То есть он не лишний ни разу, это я так выразился неудачно. Он «дополнительный».

Вытащил из кобуры свой ТТ, извлек магазин, выкинул патрон из патронника, затем вставил в рукоятку новый. Нормально, как влитой сел, не шевельнется. Вновь вытащил, зарядил пару патронов в него, проверил, как подача, встает ли на задержку, — все в порядке, никаких проблем.

— И почем?

— По полтешку ващета, — солидно сказал Слава. — И товар новый, и работа ручная, сам понимаешь.

— А беру, — не стал я торговаться и кочевряжиться, благо сейчас при деньгах. — Дай вот… четыре, нет, лучше пять дай.

Слава выложил стопку из пяти магазинов, затем спросил:

— Деревянные щечки на свой пистолет не хочешь? Кто брал — тем нравится. Ручная работа и все такое, дуб.

— Покажи.

Щечки я тоже купил — удобные оказались — и, наверное, долго бы еще топтался, да вспомнил про утраченную плащ-палатку. Настя напомнила, если уж совсем честно. Поэтому побросал все приобретения в сумку и со Славой распрощался.

Плащ-палаток было много в продаже самых разных, но лучше всего были или советские офицерские, или немецкие, и те и другие из хорошо прорезиненной ткани. Хоть год их поливай, а внутрь ни капли не просочится. Выбрал нашу, собственно говоря, за привычный цвет — больше никакой разницы между ними не было. А когда уже уходить собрался, столкнулся в дверях с Мамедом, местным торговцем, вечно небритым толстяком с золотым зубом, всегда одетым в кожаный плащ немецкого самокатчика.

— А, Володя! — обрадовался тот. — Как жизнь, как дела? Чего нового?

— Да все по-старому, Мамед! У тебя как дела?

— Нормально! — ответил тот и сразу добавил: — Я что сказать хотел, да? Ты за баржа «Карась» здесь спрашивал, помнишь? За Серых спрашивал и экипаж, да?

— Было такое, — чуть насторожился я.

— Там еще у них один живой остался, так? — уточнил он.

— Остался.

— Сегодня видел его здесь, — сказал он и посмотрел на часы: — Часа три назад, понял? В чайной.

Мамед торжествующе посмотрел на меня.

Была в городе такая баржа самоходная, шкипера и экипаж которой подозревали в каких-то темных делишках, и все они бесследно пропали — кроме одного, который в последний рейс с ними не пошел. А один человек из Сальцева в качестве оплаты за услугу попросил нас с Федькой разузнать, если получится, о судьбе этого самого единственного уцелевшего. Только Мамед тогда что-то и вспомнил, но именно «что-то», то есть ничего конкретного. Был такой парень, худой и высокий, где живет и чем занят — без малейшего понятия.

— Мамед, и чего? — немного удивился я такой гордости. — А мне с того какой навар, что он тут чаю попил?

— Э-э! — махнул толстой рукой Мамед. — Он с вашим был, из Горсвета, такой лицо круглый, на кота похож, всегда в куртке танковой ходит… вот в такой! — добавил он торжествующе, ткнув волосатым пальцем с большим желтым перстнем мне в грудь.

Точно, на мне была английская танкистская куртка сейчас. Я ее с Горсветовского склада получил в качестве вещевого довольствия. И еще несколько человек в Горсвете такие же носили, в основном ценные специалисты и младшие командиры. И из младших командиров очень круглое лицо было только у одного — моего командира Власова.

— Такого роста, да? — показал я рукой примерный рост Власова. — Еще говорит быстро?

— Да, быстро, — кивнул Мамед. — С кольтом ходит, вижу здесь часто.

У Власова как раз кольт, М1911, так что очень похоже, что именно его торговец в виду и имеет. А кто там может быть поблизости такой худой и длинный?

Больше от Мамеда ничего конкретного добиться не удалось. Но и этого достаточно для начала, учитывая, что я сам не знаю, надо мне этого «длинного-худого» искать или на фиг не надо. Сергей из Сальцева, тот самый, что просил нас этого человека поискать, тоже ничего полезного в ответ нам не выкатил, если уж до конца откровенным быть. Хотя… самому знать никогда не помешает, глядишь, и просто этого самого Сергея, который, к слову, начальник охраны огромного сальцевского базара, под малый должок подтянуть сумеем.

* * *

На аэродром Настя с утра опять не поехала — дождь лил, ветер дул такой, что деревья гнулись, облачность была тяжелая и низкая, так что полетов не ожидалось, хватало одного лишь дежурного у телефона. А мне же пришлось с ленью распрощаться и выбраться на улицу: надо было переться на Ферму.

Федька, как мы договорились с вечера, ждал меня уже на крыльце общежития, спрятавшись от дождя под обшарпанным козырьком подъезда. Он курил, прикрывая папиросу от ветра и влаги рукавом, отчего выглядел жалко, как и любой другой курильщик, пытающийся подымить в подобных условиях.

На палку он уже сегодня не опирался, хоть слегка и прихрамывал. Увидев меня, Федька спустился с крыльца, крикнул:

— Давай к моей машине, а то нога хреново гнется, я в твою и не заберусь!

Полноприводная трехтонка «Опель Блиц» стояла за углом забора, окружающего общагу, в рядок с еще несколькими машинами. Автотранспортом в Углегорске никто не торговал, но бойцы Горсвета, люди все больше лихие и опытные, часто притаскивали трофеи из заброшенных городков области, так что при своих колесах были многие. Гусеницы вот только были под запретом, иначе в городе последним дорогам хана настанет. Да и горючки на гусеничную технику не напасешься.

«Блиц», высококапотный и неуклюжий с виду, но при этом крепкий и добротный полноприводный грузовик, размалеванный бурыми пятнами по серому фону, завелся с пневматического пускача легко. Пристроив свой «тазик» на стоянку, я перебрался в кабину к Федьке, заодно поразившись размерам машины — в моем «швимвагене», что размером с «запорожец», особо-то не разгуляешься, после него все гигантским кажется.

Федька врубил передачу, опель рыкнул и медленно тронулся с места. Разошлась под передними колесами глубокая лужа, громыхнули доски разболтанного кузова. Поехали, короче.

Серые и мрачные городские улицы, привычно малолюдный КПП-3, через который только на Ферму и ездят, больше в том направлении от города никто не живет. Легально, по крайней мере, потому как прошли слухи о том, что где-то в том направлении устроила себе базу какая-то довольно крупная банда. Но на этой дороге они не безобразничали — тут или колонны идут, или просто смысла нет возиться, тут товар не возят, так что мы никого и не опасались. Ну и на самый крайний случай оставался карабин СКС, который я поставил между колен и придерживал за цевье, и Федькин автомат лежал в креплении на потолке.

Пейзаж за воротами сменился сначала полной разрухой, но затем пошел лес, хвойный и поэтому зеленый, даже глаз радующий после обшарпанного Углегорска, который только депрессию вызывать способен. Дорога совсем раскисла под бесконечными дождями, но большой «блиц» этот факт игнорировал и месил колесами мокрый песок вперемешку с грязью. Федька насвистывал, крутил руль и заодно покуривал в приоткрытое окно, заставляя меня время от времени отгонять дым от лица и сожалеть о том, что мы едем не в моем «тазике», в который бы задувало под тент сбоку и где курить бы у Федьки точно не вышло.

Докурив, Федька выбросил длинный папиросный окурок в окно и повернулся ко мне:

— Иван тебе все же рассказал вчера что-то?

— Вот именно что… «что-то», — усмехнулся я. — Вроде бы мы вот что добыли…

В двух словах пересказал Федьке рассказ Ивана, который тоже излишней пространностью не отличался. Мой спутник задумался, потом спросил:

— А нам это что дает?

— Нам? — немного удивился я вопросу. — Пока ничего, кроме факта, что в этом «слое» какие-то дырки образуются. И кто-то пытается научиться ими управлять. Больше ничего пока… Да, кстати, забыл совсем!

Я рассказал Федьке про свою вчерашнюю встречу с Мамедом на рынке, заставив задуматься еще глубже. Обычно вполне решительный, сейчас он озадачился.

— Это что, Пашка получается?

— Почему именно Пашка? — переспросил я.

— Ну а кто? — посмотрел он на меня удивленно. — Если с Власовым, то, скорее всего, из нашей группы. Если худой и длинный, то Пашка. А он сам говорил, помнишь, что на реке работал? Его еще мартыхай укусил, и без него ушли. А потом он… ну, блин, точно же, так и получается!

Федька даже по рулю кулаком стукнул.

Все верно, так и получается. Нельзя сказать, что я до этого не додумался, но больно упоминание о всяких темных делах с Пашей не вязалось. Это скорее про нас с Федькой подумать можно было, мы тут шустрим да халтурим, за длинным рублем гоняемся, все обмануть местную систему норовим, а Паша если и подрабатывает, так на службе сверхурочными и инструкторством. Не похож он на «пособника», ну просто никак. Хотя… про «темные дела» нам Сергей сказал, а он и сам персонаж крученый донельзя, так что никаких гарантий насчет того, что он нам выдал версию правдивую, дать нельзя. Мог и просто дежурную, специально для лохов приготовленную, огласить. И все же…

— Федь, но Пашке пока по-любому ничего говорить не будем, — сказал я.

— А чего это? — немного насторожился он.

— А так… мало ли что там на самом деле, — пожал я плечами. — Посмотрим, что дальше будет. Интуиция, считай. Надо только с Сергея твоего побольше информации получить.

— Ну… как скажешь, — чуток подумав, согласился Федька. — По большому счету, он мне все же не друг, а скорей приятель. Будем посмотреть. И с Серегой поговорим, предъявим типа, во что это он нас втягивает. Может, и проговорится. Хотя вряд ли, — закончил он с большим сомнением в голосе. — Не тот человек.

До Фермы ехали уже молча, оба задумались. Даже Федька призадумался и молчал, хотя молчать он не слишком приспособлен. Вскоре показались обшарпанные кирпичные стены вокруг старого депо, крашенные в бурый суриковый цвет стальные ворота, за ними закрытая со всех сторон вышка с караульным, выглядывающим в узкие окошки-бойницы. Ворота открылись, нас пропустили в так называемый «накопитель», выполнявший роль шлюза, где в очередной раз документы проверили и в глаза посветили, во избежание неприятных сюрпризов. Ну без этого здесь никак — можем ведь и «переродиться» невзначай, как тот мужик в бане. Сидим с Настей в парилке, дверь хлоп — и сразу пальба, насилу отбились. Тоже ведь был человек как человек, а встретился с «призраком», хлебнул Тьмы — и на тебе, получи, фашист, гранату.

Двор депо был просторен. Нашлось место для здоровенного кирпичного сооружения, в котором раньше коротали время паровозы, а теперь обосновался так называемый «виварий». Рельсов не было — их давно на металлургический увезли, в переплавку, но шпалы местами еще лежали. Несколько пакгаузов, гараж и немалого размера административное здание, где мы и квартировали, занимая втроем крошечный кабинетик в самом дальнем углу.

Место для моего «тазика» уже никто не занимал: привыкли, что он в самом конце ряда машин стоит, но «блиц» туда не влез — великоват. Пришлось Федьке приткнуть грузовик впритирку к забору так, что я вынужден был выбираться наружу через водительскую дверцу.

Иван был уже на месте, в нашем общем «кабинете» — как раз прилаживал самодельный кипятильник к стеклянной банке. Рядом на тумбочке стояли три кружки, пакетик чая, и на развернутом кульке возвышалась горка пряников.

— Здоров, Вань, — поприветствовал я приятеля и начальника, попутно вешая на стенку свой карабин, а потом пристраивая туда же штормовку, сегодня на удивление не промокшую: машина у Федьки не протекала.

— Ой, Ваня, вы нам чаю? — с ходу глумливо восхитился Федька.

— Куда вам, дуракам, чай пить? — притворно вздохнул Иван. — Садитесь, что ли.

— Да мы-то сядем, — заявил Федька, плюхнувшись на громко скрипнувший стул. — Ты насчет машины новой не врал?

— Не врал, не врал, — покачал косматой головой Иван, наблюдая за процессом закипания воды. — Машину дали, и Милославский затребовал еще одну «жужу» построить или что-то вроде. Вот так.

— А просто машина нам на фига? — немного удивился я.

— Не хочешь? — в свою очередь удивился Иван. — Тогда на своей катайся. А вообще броня нам пока несильно нужна, к самой Тьме лезть не придется. Ну по ближайшим планам, пока «жужу» не построят.

— И что за машина? — оживился Федька.

— Да что-то ленд-лизовское, пойдем да посмотрим.

— А кто нам мешает? — сказал Федька. — Чай только допьем.

Машина оказалась в общем-то знакомой — канадский полноприводный «шевроле» вроде того, что катался в Горсвете, почти что бескапотный, и стекла у него еще вперед наклонены немного. Чем-то еще на ГАЗ-66 похож, только поменьше заметно, полуторка. И еще тот грузовиком был, а этот вроде микроавтобуса, с одним большим салоном, куда вся наша компания запросто влезет с любым багажом.

— А че, хоть куда, — с явным одобрением огляделся на водительском месте Федька. — Дерева до фига, правда, в конструкции, как в наших, чисто телега, но вообще нормально. А печка че, новая?

— А как же! — гордо выступил наблюдавший за осмотром Степаныч, наш штатный техник. — Сам делал, теперь там кругом Ташкент. Бачок только заливать не забывайте.

Я тоже влез в фургон, огляделся. Простенько все, по-военному, но удобно. Восемь мест, даже ночевать можно, люк в потолке, колеса большие, привод полный, клиренс такой, что под машиной на четвереньках можно пробраться, — хорошо, в общем.

— Милославский распорядился, чтобы вместе и на Ферму ездили, и с Фермы, — испортил Иван первое впечатление.

— С чего это? — удивился я притворно, сразу взявшись за отстаивание наших свобод. — У нас на Ферме постоянной работы нет, что нам там каждый день делать?

— Ага, во-во, — поддакнул Федька. — У нас в Горсвете сутки через трое, забыл?

— Не в Горсвете теперь, — буркнул Иван, похоже, не слишком задумавшись, а просто рефлекторно огрызнувшись на наш очередной демарш.

— В Горсвете, Ваня, — уверенно кивнул ему Федька. — Просто прикомандированы к вам. Не нравится — увольняйте, не пропадем.

— Не пропадем, — поддакнул уже я ему.

— Блин, — разозлился Иван. — Мне как начальник сказал — так я и передаю.

— Вань, — взялся я его урезонивать уже мягче, — а ты скажи, для примера, какая от нас польза на Ферме, если мы ни к каким документам не допущены, ни хрена нам нельзя, техника в порядке… так, что ли, сидеть будем? В потолок плевать?

— Да ладно, ладно, подхватились! — уже всерьез возмутился Иван. — Труженики, блин, хрен чего делать заставишь. По мере надобности будете приезжать. А на «шевролете» я сам поезжу, ну вас в задницу, нежные какие.

— Вань, если чего конструктивное и по делу — это мы запросто, — заявил я. — А вот просто время гробить, вместо того чтобы дела делать и заработки зарабатывать, — не наш стиль. Нет работы — есть халтура, ты же в курсе.

— Ну жлобы… — вздохнул он. — Сами решайте, пусть вас хоть вытурят с работы в шею, мне все равно.

Хоть ему и «все равно» было, но потащил он нас с Федькой обратно в отдел. И не просто так, как выяснилось.

— В общем, Володь… Федя… надо нам в рейд собираться по-быстрому.

— Куда? — лаконично спросил я.

Если честно, то, наверное, и пора уже. Бухтеть мы можем сколько угодно, но по всей логике выходит, что дело делать тоже надо.

— Да считай, что обратно в Красношахтинск, — ответил Иван и, перехватив мой недоумевающий взгляд, добавил: — Не совсем туда, ближе. Примерно туда, где нас прижали, но к самой реке.

— Шахта там, — зябко поежился Федька.

Про шахту отдельно надо. Шахта — это вечная Тьма. Страшнее такого места может быть разве что Тьма натуральная, если можно так выразиться, та, что клубится до самого неба за тем же самым Красношахтинском. А может, и не страшнее даже, а вовсе наоборот. Как-то не доводилось сравнивать на практике, бог миловал.

— А нам к шахте не надо, — сказал Иван. — У нас все проще… — И, перехватив мой сомневающийся взгляд, сказал: — Реально проще, не вру. Мы с воды подойти можем. И даже на берег не выходить.

— Затон, что ли? — вспомнил я карту. — Где уголь на баржи грузили?

— Он самый.

— А на хрена нам он?

— Пароходик один надо поискать, «Карась» называется. — И, глянув на меня, Иван добавил: — С этого момента вам надо вспомнить про подписки, потому что это секретная информация.

Мы с Федькой переглянулись.

— Вань, а чего в этом «Карасе» такого? И с чего он должен там быть?

— Сначала на второй вопрос отвечу: не должен, — сказал Иван, поднимаясь из-за стола и втыкая кипятильник в розетку. — Но может быть. То, что в Красношахтинске ни мародеров, ни разведки до сих пор не было, — ни для кого не секрет, так?

— Мы были, — чуток погордился Федька.

— Мы — да, мы — были, — подтвердил Иван. — Но на нас список посетителей вроде как и исчерпан. А там довольно большая стоянка судов, среди которых вполне может оказаться нужное.

— А что с ним не так? — попробовал я вытащить из Ивана больше.

— Пропал этот «Карась». Вместе со всем экипажем пропал.

— И че? — продолжил тянуть из Ивана слова Федька.

— Это давняя история, — сказал Иван, наблюдая, как пузырьки срываются с нагревающегося кипятильника, опущенного в банку с водой. — Хозяин судна, Серых его фамилия, раньше у нас работал, в научном департаменте. Был у Милославского чуть не правой рукой.

Мы опять переглянулись, пока Иван в другую сторону смотрит.

— …Однажды объявил, что не верит в успех работы департамента, плюнул, топнул, хлопнул дверью и подался в торговцы, прихватив в одной из экспедиций самоходную баржу. Милославский побурчал, все поудивлялись, да и забыли о нем. Плюнул человек на науку — имеет право. Тем более что торговля у него пошла, по слухам, деньги водились — в общем, обжился человек в местных условиях и больше ничего не хотел. Здесь это нормальное явление, вы вон тоже… как веники шустрые.

— И что? — уже я подтолкнул Ивана к продолжению вместо чтения нотаций.

— А то, что Серых, похоже, науку вовсе и не бросил. Точнее — ту ее часть, которая искала отсюда выход. А баржу свою чуть ли не в плавучую исследовательскую станцию превратил. Но когда такие слухи пошли — баржа пропала. Вот, в сущности, и все.

— Что мы там найдем? — уточнил я, поднимаясь из-за стола и вынимая из шкафа свою персональную кружку.

— Серых был ученым, настоящим. — Иван начал обматывать тряпкой горлышко банки, вода в которой закипела. — И всегда вел записи, подробнейшие. Вот эти самые записи неплохо было бы и найти.

Тут Иван речь прервал и приступил к ритуалу разлития чая. Мы терпеливо ждали продолжения речи, но он ничего путного уже не сказал.

— В общем, вот и все, что известно. Баржу ищем, давно и везде, но в те края не совались. Надо сунуться.

— А что так время странно выбрали? — спросил я, отходя с кружкой к подоконнику. — Река вот-вот встанет, времени ни шиша не осталось… много мы так напланируем?

— Если честно — не знаю, — покачал косматой головой Иван. — Подозреваю, что какая-то инфа проскочила, вот и засуетились. Но именно что предполагаю, за точность не поручусь. А до ледостава время еще есть — недели две, как я думаю.

— Водой? — спросил Федька.

— Водой, прямо отсюда, — подтвердил Иван. — Большим катером, с рубкой и печкой. На берег даже выбираться не будем, так что твари не угрожают.

— А адаптанты тоже? — скромно поинтересовался я.

— Адаптантов разведбат в тех краях разогнал, как мне видится, — сказал Иван.

Не, ему бы наивности чуть поубавить надо в каких-то вопросах. То вроде умный и нормальный, а то как ляпнет что…

— Вань, это, опа… они в той деревне жили, — сказал я, отставляя кружку: кипяток, пусть чуток остынет. — Сбежали от разведбата и обратно вернутся, как те уйдут. А не уйти не получится, Тьма близко. И с ума сойдешь, и от «гончих» всяких отбиваться обалдеешь.

— А разведбат ту деревню сжег, — сказал Иван спокойно, подув в кружку. — Вообще сжег, под корень. Некуда им возвращаться.

* * *

Вчера по домам разъехались не сразу, а сначала с Федькой закатились в хинкальную — поужинать и, главное, поговорить. Тема разговора была проста и понятна, так ее Федька огласил:

— А Серега-то с рынка — того… за лохов нас держит.

При этом он, взяв хинкали за «хвост», прокусил бок и высосал из него весь бульон, шумно и с удовольствием.

— Мне вообще-то так с самого начала показалось, — напомнил я. — Хоть и аргументировать не мог. Баржу, похоже, ищут уже все.

— Ага, похоже, — кивнул Федька, попутно активно жуя. — Есть идеи, что из этого вымутить можем?

— Особых нет, — честно признался я. — Но думаю, что некий козырь на руках у нас есть.

— Пашка?

— Он самый. Серега знает просто о том, что кто-то с баржи живой остался, у нас на Ферме, если нас, конечно, не разводят: даже про уцелевшего человека вообще не в курсе.

— И что делать предлагаешь? — спросил Федька, доливая пиво из кувшина в кружки.

— Предлагаю… как из рейда вернемся, чуть глубже в этом покопаться. Людей поспрошать, за Пашкой, может быть, проследить. Помнишь, что нам Мамед говорил про Серых?

— Что он с безопасниками тусовался?

— Точно! — воздел я к потолку указующий перст. — И если Паша у него не втемную работал… а работать в экспедиции совсем втемную может только дебил, то у него какие-то контакты должны быть.

— У меня девка была из безопасности — каждую ночь контакта по три совершали, и что? — скептически скривил морду Федька.

— Само по себе — ничего, а в совокупности с другими фактами может быть и чем-то, — пожал я плечами и отпил пива.

— Ну… да, может, — кивнул он.

В общем, какой-то план действий на будущее определили.

С утра за мной впервые заехали на канадском «шевролете». Воспользовались, так сказать, преимуществами казенного транспорта. Его вчера Степаныч с Фермы погнал следом за нашим «блицем».

Побибикали под окном, а я уже возле него и стоял, дожидался. Помахал рукой, поцеловал Настю, так и не вставшую сегодня с постели ввиду нелетной погоды, и побежал вниз. Поздоровался с толстяком-комендантом, почитывавшим газету за стальной дверью с зарешеченным окошком, да и выскочил наружу, под дождь.

Федька, сидевший, естественно, за рулем, поздоровался за руку. Иван со Степанычем уже сидели в салоне, они мне просто ручкой сделали. Печка была раскочегарена, так что все наслаждались теплом и сухостью, благодать прямо.

— Сейчас катер смотреть будем, — сказал мне Степаныч, покуривающий в приоткрытое окошко.

— То есть мы не на Ферму? — уточнил я.

— Не, в порт едем, — сказал Иван. — Там он. Потом ходовые испытания устроим, и если все нормально, так завтра прямо из города и выйдем. У Фермы на реку выхода-то нет.

— Это без проблем.

Федька тронул машину с места и погнал ее по грязной и мокрой улице, расплескивая лужи. Экипаж оказался трясучим, пришлось рукой ухватиться за ручку из гнутого стального прутка, крашенного в защитный цвет.

— И как тебе машина? — спросил я у Федьки.

— Да отлично, — одобрительно постучал он по большому, полого лежащему рулю. — Медленная, зато гребет как «шестьдесят шестой», где хочешь пролезет. А вот как жрет — еще не понял.

Утро за окном было серым, промозглым и — привычным. У меня в голове весь мир уже так выглядел, мокрым и холодным, потому что ничего другого здесь пока увидеть не довелось. Прохожие все так же кутаются в накидки и плащ-палатки, раздуваемые резким ветром, машины все так же осторожно объезжают лужи. Где-то за окраиной дымит в серое небо металлургический, пачкая его до совершенно непотребного цвета, да и во всем мире доминирует гамма: серость и уличная грязь. Ну и облетевшая бурая листва, скользкая и слипшаяся, которой были выстланы обочины.

— Зима вообще будет или где? — не выдержав, спросил я.

— Будет-будет, куда она денется, — пробурчал Федька, прикуривая от зажигалки. — Еще осточертеть успеет, будешь такой же грязной весны как манны небесной просить.

— Это потом, а пока грязь надоела.

Машина проскочила Советскую до площади Баумана, свернула в сторону реки, на Большевика Проскурина, кто бы это ни был, и затем, выбравшись на Первомайскую набережную, поехала в сторону промзоны, к которой и прижимался местный порт.

У его ворот вновь стало довольно оживленно. Выезжали и заезжали какие-то грузовики, через окна было видно, что два местных кабачка, «Якорек» и «Пирожковая», были полны, в самой заводи, уставленной небольшими судами, работал кран, грузивший с палубы какой-то баржи на грузовик штабель серого силикатного кирпича. Там же, на палубе, были видны накрытые брезентом штабеля ребристого шифера.

На КПП нас пропустили легко, стоило Ивану предъявить удостоверение. Затем мы покатили куда-то между складами, дорогу показывал Степаныч, и когда он гордо сказал: «Вот!» — мы очутились на самом берегу, возле длинного причала-понтона, лежащего на бочках. И к этому причалу было пришвартовано десятка полтора моторных лодок разной длины.

Нас, похоже, ждали. Едва «шевролет» остановился, из маленького обшарпанного флигелька выбежал невысокий усатый мужик в чистом сером ватнике и фуражке-капитанке, принявшийся здороваться со всеми за руку по мере того, как мы вылезали из машины, и каждому представляться:

— Пашкин! Пашкин! Пашкин! Пашкин!

— Здорова, Пашкин, — хлопнул его по плечу Степаныч. — Мы за катером.

— Да это понятно, — хлопнул тот Степаныча в ответ. — Ты ведь просто так, поболтать да рюмку выпить, не заедешь, только по делу.

— Да ладно, чего врешь? — оскорбился наш механик. — Две недели назад ты же у меня на дне рождения был.

— Так то я к тебе ходил, не ты ко мне, — попенял Пашкин. — Ладно, глядите на ваш катер.

— Веди уж, — буркнул Степаныч, спускаясь к понтону по деревянным ступеням.

Катер удивил своей некрасивостью и калошеобразным видом. Добротная вроде как посудина метров девяти — десяти в длину, с серыми шаровыми бортами отличалась задранным носом, сильно сдвинутой вперед высокой ходовой рубкой грязно-белого цвета с большими окнами и продолжавшей ее рубкой пониже, с фанерными лавками вдоль бортов, на которых можно было усадить человек восемь. Затем был небольшой участок открытой палубы, потом люк в машинное отделение, судя по всему, и еще чуть-чуть места на корме.

— Фига… шаланда, полная кефали, — вроде как даже удивился Федька.

— Сам ты шаланда! — возмутился Пашкин. — Называется это «катер обстановочный», понял? Десять человек может взять. На таких ходили навигационные знаки чинить, причем ходили далеко, топлива он много берет. Движок в двадцать пять сил, с управлением и пьяный ребенок справится. «Шаланда»! — передразнил он Федьку.

Пока они там спорили, я огляделся внутри. Простенько, но добротно. Печка есть. Самая обычная, под дрова или уголек. Большой железный штурвал, стоящий вертикально. Спасательный круг на носу. Покрышки на бортах, штуки по четыре с каждой стороны. Да вроде и нормально. Даже переночевать можно, если подальше от Тьмы. И где-нибудь посреди реки, на якоре. Недаром же говорят, что текущая вода тварей отпугивает.

В крыше рубки два люка, так что при желании и с пулеметом высунуться можно будет. Но лучше не высовываться, потому что это ни разу не броненосец. И даже не бронекатер, какой есть, говорят, у сальцевских, — серьезная штука.

Федька привычно полез на водительское место, то есть, если уж по-флотски, то на место рулевого. Пашкин пристроился рядом, обучая его всему нужному на ходу:

— Вот сюда жмешь — это «пуск», значит. Это сектор газа, так… тут все написано. А вот те штурвал. Степаныч сказал, что в движках ты разбираешься?

— Разбираюсь.

— Ну и ладно, там движок газоновский, простой как мясорубка, — показал Пашкин в сторону кормы. — Слепой разберется.

— А пьяный ребенок? — уточнил Федька, припомнив метафору.

— И он тоже разберется, — подтвердил Пашкин. — Давай, заводи, чего спишь?

Федька хлопнул всей ладонью по большой бронзовой кнопке-грибку, и где-то за спиной глухо забормотал двигатель. Потянуло выхлопными газами.

Иван отвязал лодку от причала, забросив на палубу швартовные концы, крикнул Федьке:

— Давай, поехали!

Федька осторожно сдвинул рукоятку «машинного телеграфа», который лично мне куда больше напоминал сектор газа, вперед, и двигатель зарычал громче, а за кормой вскипел небольшой пенный бурун. Лодка медленно-медленно тронулась с места, и Пашкин крикнул:

— Больше газу, а то управляться не сможешь!

— Ага!

Мотор зарычал еще гуще, скорость продолжала увеличиваться. Заплескалась в борт мелкая волна, белый бурун поднялся по носу катера, превращаясь в расходящиеся «усы». За кормой вился сизый дымок.

— А че, нормально! — довольным голосом сказал Федька. — Мне нравится. Прямо-таки кругом нравится. Со всех сторон. Вань!

— Чего? — обернулся к нему Иван, проверявший рундуки под откидными сиденьями.

— Надо бы печку испытать.

— Нормальная печка, я проверял, — вмешался Пашкин. — А к завтрему и дров вам сюда подкину, и угля ведерко-другое.

Тут уже меня мысль одна посетила. Ехать ведь нам до Красношахтинска по вихлястому руслу реки не так чтобы быстро, а вообще вся экспедиция может и дня два занять запросто, если не больше, то, следовательно, встает новая проблема:

— Вань, а надо ведь и насчет пайка порешать. Жрать-то чего будем?

— Вов, ты меня за идиота держишь, что ли? — вздохнул Иван тяжко. — Я геологом в поле столько отходил, сколько тебе и не снилось. Готов паек, на Крупе в департаменте лежит, потом заедем да перегрузим в машину.

— А оружие? — спохватился я. — Пулеметы, гранаты и боекомплект на Ферме.

— Съездим. Здесь закончим — и сгоняем.

Катер в управлении был и вправду несложен. Настойчивый Пашкин прогнал нас через обучение управлением поочередно. Я был вторым, сразу после Федьки, и обнаружил, что это куда проще, чем управлять машиной, — скорость совсем ничтожная. Разве что надо чуть-чуть привыкнуть и к инерции при торможении, и к инертности при разгоне и маневре. Но это ладно, с этим мы справимся.

* * *

День получился суетной. То как-то сидели на попе ровно и никуда не спешили, то вдруг оказалось, что рейд надо за один день организовать. Хотя в принципе для русского человека такая организация любого процесса в порядке вещей, так что никто не удивлялся и не возмущался. Сгоняли на Ферму за оружием и гранатами, не придумав ничего лучшего, как положить все это на ночь ко мне в квартиру, туда же закинули ящик сухих пайков. Иван предлагал все это в департаменте оставить, но выяснилось, что при таком раннем выезде мы потеряем кучу времени только на то, чтобы туда попасть. Пришлось вот так.

— Слетать за вами не получится, так что если соберешься рисковать — сюда лучше не возвращайся, — сразу предупредила Настя.

— Да ладно, ладно, мы даже с воды выбираться не будем, — взялся я ее успокаивать. — С реки зайдем, с борта на борт, а потом обратно. Медленно разве что.

— Когда вернешься?

— Через три дня самое позднее. Раньше, скорее всего.

Она заглянула в ящичек комода, затем обернулась ко мне:

— Если через три дня не будет и погода останется нелетной — заберу все деньги из дому и найму людей с судном, понял?

— Угу…

Тут с ней лучше не спорить. Тем более что я как раз собирался и больше думал о том, чтобы чего-то нужного не забыть.

— Твой автомат возьму, не возражаешь?

— Бери, только чистить потом сам будешь.

— Хорошо бы вообще не чистить, — сказал я по здравом размышлении.

Действительно хорошо было бы так тихо до нужного места дойти, там все найти — и так же тихо смыться обратно.

А вообще местная версия ППШ по всем статьям побивает трофейный немецкий МР-40[2], хоть с виду и грубее выглядит. Если честно, то и «наш» ППШ лучше немца был, но местный — это вообще что-то. И патроном куда мощнее, и надежность выше, и в руках удобно лежит, и даже отдача и подброс за счет компенсатора ниже. Все себе такой добыть никак не получается, но сейчас так вышло, что Насте ее автомат точно скоро не понадобится. А если что, то дома и другого оружия полно.

Так, магазинов шесть штук есть, по тридцать пять. Нормально. Ну и ТТ, куда же без него, с пятью снаряженными магазинами. Еще патроны в пачках — все не на себе тащить. Сотня дополнительных пистолетных — они от автоматных отличаются меньшим зарядом и плоской пулей — и три сотни к автомату, с пулями нормальной, оживальной формы, и это помимо основного боекомплекта. Нормально.

— А если погода наладится, то даже слетаю в ту сторону, погляжу сверху, где вы там и как, — сказала Настя, заваливаясь на кровать с книжкой.

Я выглянул в окно и усомнился в том, что погода может измениться. По стеклу вперегонки катились капли воды, еле видные в темноте черные ветки деревьев метались как руки психа под порывами ветра. Ничто не меняется, провались оно совсем. Дерьмо, а не погода, чтоб ее…

— Думаю, что не слетаешь, — сказал я вполне искренне. — Что читаешь?

— «Жерминаль».

— И как?

— Мне нравится.

А мне когда-то не пошло. Ну да и ладно.

— Ты бы ложился сегодня пораньше, чтобы завтра нормальным быть.

— А так и сделаю, в душ только зайду — и к тебе.

— Я же сказала, чтобы ты выспался, а ты что задумал?

— А мы быстро. И спать буду крепче.

С утра вскочил по будильнику, достаточно заранее, так что хватило времени на чай с бутербродами. К тому моменту как к дому подкатил «шевролет», я уже был одет и собран и по привычке дежурил у окна. Стащили все заготовленное вниз за две ходки, забросили в машину. За рулем на этот раз Степаныч сидел — он нас и провожать будет, и встречать. Вел машину он медленно и степенно, в противоположность постоянно лихачащему Федьке. Неторопливо довез нас по словно вымершему темному городу до пристани, где, как выяснилось, поджидал нас Пашкин, ради такого случая даже заночевавший во флигеле, в своем крошечном кабинетике. И похоже, ночь он там провел с пользой, потому что перегаром от него тянуло заметно, хоть пьяным он и не был.

— Дров вам загрузил, угля тоже, горючего вам хватит, там бак большой, — частил он скороговоркой, стоя у мостков, в то время пока мы таскали на катер все, что привезли с собой.

Первым делом я кинулся печку растапливать: за ночь и без того не слишком теплая рубка выстыла. Нарубил ножом с одной чурки тонких щепок, достал из-за корзины с дровами приготовленную газету «Мой Углегорск». Лязгнула задвижка печки, огонь легко охватил смятый лист, на который я навалил щепок. Огонек побежал по ним легко, запахло горелой бумагой.

— Часов восемь ходу? — уточнил я у Ивана, как раз засевшего за карту.

— Примерно так получается, — сказал он, ведя по голубой жилке русла реки устройством со смешным названием «курвиметр». — Катер не быстрый.

— Темнеет там рано, — поморщился я недовольно.

— Ну а что поделаешь? — сказал он, отложив со стола курвиметр и быстро написав какие-то цифры в открытом блокноте. — В ночь выходить тоже нельзя, не видно же ни хрена. Сделаем что успеем и на якорь встанем, на ночевку.

Огонь разбежался по всем щепкам, и я подложил туда пару чурок, закрыв дверцу. Даже сейчас от печки немного потянуло приятным теплом, а раскочегарится сильнее — так вообще благодать будет, наверное.

Забормотал двигатель, катер отвалил от причала. Я придвинулся к окну из исцарапанного мутноватого стекла, глядя на то, как медленно удаляется от нас ряд лодок, освещаемый светом единственного фонаря: рассвет еще только-только собирался наступить. На пристани остались стоять двое — Степаныч да Пашкин. Вот и все, двинули.

Как открываются люки, я проверил еще вчера, а сейчас к каждому по пулемету выложил. И коробки с лентами запасные поближе разместил. Это наша главная и единственная оборона теперь. Потом пошел к Федьке в ходовую рубку, где уселся на второе… креслом это не назовешь, скорее стул неудобный… но на катерах стульев нет, так что пусть будет просто сиденье. Вот на него и уселся, сбив в кучу и сунув под задницу кем-то забытый серый ватник — для комфорта.

Катер выбрался на середину фарватера и пошел вверх по течению. Дождь продолжал сыпать, капли скатывались по стеклу, размывая и без того смутный в сумерках силуэт берега. Да, света было уже достаточно хотя бы для того, чтобы на берег не выскочить. В Углегорске горели редкие фонари, и кое-где окна светились. Но мало — город даже на работу не начал собираться. Это мы, пташки ранние, уже все в трудах, делах и заботах.

— Позавтракаем, что ли? — выдал довольно мудрую мысль Иван. — Все равно делать нечего.

— Хочешь, порулить дам? — сразу предложил Федька.

— Не, не надо, я лучше поем, — отказался тот.

— Тогда ты чайник и ставь, — сразу предложил я.

— А когда-нибудь ты его ставил? — вроде как возмутился Иван. — Что-то не помню такого, всегда я этим занимаюсь.

— Чайник ставить и кипятильник в банку совать — две большие разницы, как говорили в одном южном городе. В кипятильнике никакого полета нет, а так, баловство одно.

— Я тебе напомню в следующий раз, — посулил Иван, направившись с чайником из рубки.

Выше по течению никакой человеческой деятельности не велось, так что вода в реке, несмотря на пасмурно-мерзкий цвет, была идеально чистой — набирай да кипяти. Присев у печки, открыл дверку и заглянул внутрь. Дрова уже горели вовсю, так что чайник ставить вполне можно было, на этой печке и конфорка была предусмотрена.

Иван зашел обратно, зябко поеживаясь, сказал, притянув за собой дверь:

— Ну и погода, в такую собаку не выгонишь.

— А ты нас погнал, — попенял я ему.

— Если бы я, — отмахнулся он, со звоном устанавливая чайник на печку. Вода на дне чайника сразу же зашипела, испаряясь. — Если бы я командовал, то объявил бы до весны спячку, наверное. Тоже сил уже нет эту осень терпеть.

— Ну ты гля, а я думал, что тебе нравится… — притворно удивился я. — Вот и гоняешь нас в поле только тогда, когда погода совсем уж паскудная.

— Да ладно цепляться, — засмеялся он. — Сейчас ты особенно мокнешь и мерзнешь, наверное. Тут как на даче — сиди в тепле и сухости да вот чаи гоняй. А скоро и жрать сядем, как люди.

— Это пока, — решил я не принимать шутку, чтобы не сглазить. — А дальше черт знает чего ждать.

* * *

Путешествие по реке оказалось и вправду куда спокойней сухопутного. На штурвале менялись, дважды поели, не торопясь и с удовольствием, чаи гоняли и даже вареньем себя баловали, клубничным. И когда мы приблизились к цели нашего путешествия, даже возникшая на горизонте стена Тьмы не вызывала того тяжелого страха, который обычно приходил всегда, когда человек оказывался от нее неподалеку. Вода как будто защищала не только от тварей и зарождения «выходов» этой самой Тьмы, но и от других ее проявлений. А может, и просто подсознание подсказывало, что раз всяким хмырям и «пионерам» тебя на борту лодки не достать и призраки над текущей водой низко не летают, то вроде как и нервничать особо не стоит.

Лодка прошла между быками разобранного моста, который был совсем недалеко от Красношахтинска, и тут уже я, как «военный специалист», дал приказ повысить боеготовность. Примерно с этого места и начинались владения адаптантов, тех самых, что почти извели нас начисто во время прошлого рейда. Пусть Иван и сказал, что тем возвращаться некуда, но я решил всерьез это во внимание не принимать. Есть же здесь, в конце концов, еще и сам город, в который они ходили за всякими нужными в хозяйстве вещами, и я не вижу ничего, что могло бы помешать им это сделать сейчас. Лучше перебдеть, чем недобдеть, любил говорить мой бывший комроты, и я всегда в этом с ним соглашался.

Рассвело уже давно, но здесь, вблизи Тьмы, все равно были сумерки. Пусть пока и не очень густые, все же время как раз около полудня, но полдень этот не ощущался никак. А вот дождь ослаб, да и ветер заметно стих. Насколько я уже успел понять, такое затишье возле Тьмы — тоже норма. Ну хоть что-то хорошее.

Проверил оружие, снарягу — вроде все на месте. Скоро, уже скоро. Федька сменил Ивана на штурвале, а тот вроде как не знал, что ему сейчас делать.

— Вань, давай к «дегтярю», — сказал я ему. — В люк пока не лезь, но если какое подозрительное шевеление на берегу заметишь — дави огнем, понял?

Иван, даром что в экспедиции главный, спорить не стал, подтащил пулемет к себе ближе. Местный «дегтярь», к слову, не наш классический ДП, тот, что с большим круглым диском сверху, а другой, РП-46, с питанием лентой из короба и длинным тяжелым стволом. Не ПКМ, конечно, но тоже добротный пулемет. Сам же я подхватил другого «дегтяря» — РПД[3], «ручника», что стоял наготове в ходовой рубке, и тоже приготовился к отражению чего угодно, что бы ни случилось.

Но все было тихо, только вода поплескивала в стальной борт лодки, да двигатель неутомимо тарахтел сзади.

Вдали от берега показались терриконы и конструкции заброшенных шахт, и Иван сказал:

— За следующим поворотом затон будет, кажется.

— Похоже на то, — согласился я, вспомнив карту.

Точно, там так и было: шахта на берегу, поворот русла, а затем маленький порт, в котором раньше уголь грузили. Туда нам и надо.

Как все же лодка медленно движется. Вроде совсем рукой подать, а она еле-еле метр за метром на винт наматывает, берега мимо нас еле ползут. Вон на мысу появилось какое-то зданьице вроде портовой конторы, вон горы дробленого угля, вон замерший кран виден… или экскаватор, с ковшом на тросах… почти нержавый бок надстройки какого-то парохода… мачты вроде, но пока еще мысок закрывает…

Затон был небольшим вроде, но набилось туда много всего. Больше всего было барж, конечно, грязных от угля, но почти не ржавых — аномальное время позаботилось. Была пара земляных шаланд, к пирсу прижались боками два небольших буксирчика. Несколько лодок, из них всего две моторных. Плавказарма, с виду вовсе новая, стоит тоже далеко от берега.

— А это что? — спросил вдруг Федька, ткнув пальцем в сторону добротной самоходной баржи, пришвартованной не к причалу, а стоящей на двух бочках чуть не в середине затона.

— «Ка-рась», — прочитал я по слогам. — Не понял, вот так взяли — и нашли?

— Похоже на то, — сказал, явно недоумевая, наш рулевой.

Как-то странно это все, неправильно. Из-за документов из архива местного райотдела НКВД мы чуть все не погибли, чудом выжили, а тут вот так? Прямо как на подносе, и еще стоит отдельно. Прямо так стоит, что даже Тьма там завестись не сможет… хотя это вполне объяснимо: «Карась» же здесь не от начала времен стоял, недавно пришел.

— Федь, прижмись к нему, что ли… — как-то неуверенно попросил Иван, тоже явно озадаченный такой простотой совершившегося.

— Не вопрос, — кивнул Федька, замедляя наш катер до черепашьей скорости.

— Хотя… почему бы и нет? — между тем разговаривал сам с собой Иван. — Полгода назад Тьма прямо по тому берегу стояла, сюда бы даже псих не сунулся… Потом отодвинулась. Нет, все в принципе в пределах нормы, — добавил он, обращаясь уже ко мне.

— Может, и так, — кивнул я и вышел с РПД в руках на палубу.

На «Карасе» тихо, безлюдно. Палуба и надстройки грязные — похоже, что летом с берега ветром угольную пыль надувало, а потом с дождями это все в мерзкую черную грязь замесилось. Двери в надстройку закрыты, иллюминаторы задраены, дыр от пуль и следов от когтей не вижу. Выглядит покинутым, но именно что «покинутым» — экипаж словно просто на берег сошел, позаботившись о судне.

— Ну чего, залезем туда? — шепотом спросил Иван, что-то немного растерявший уверенность.

Интересно, как люди по-разному в разных обстоятельствах проявляются. Когда стреляли и когда мы еле отбивались, Иван спокойней всех был. А вот когда так, как сейчас, все тихо, но непонятно, — что-то подрастерялся, как мне кажется, все на меня смотрит.

— Залезем, а чего? Ты давай здесь подежурь, а мы с Федькой глянем для начала.

— Федька подежурит, — заявил Иван, перехватывая ППШ поудобней.

— Не, ни хрена, — сразу заявил я. — Мы с тобой движение парой не прорабатывали. Осмотрим — потом полезешь. И вообще… — Я ткнул в него пальцем и быстро произнес детскую считалку «Шышел-мышел». — Видал?

Ну да, четыре слова всего, нас трое, с кого начнешь, тому и «водить». Но Иван от такой простоты решения вопроса обалдел и ничего не возразил. Федька же достаточно мягко сумел подвалить к «Карасю». Противно скрипнули покрышки, а я забросил трос на утку баржи и быстро подтянул к ней наш катер. Опять же ничего не случилось — пришвартовались, и все.

— Фонари, очки, — уже машинально скомандовал я.

Пусть и на воде баржа, а все равно предосторожности лишними не бывают. Мало ли! Я поправил рюкзак с батареей, щелкнул переключателем. Яркий луч уперся в палубу у меня под ногами. Огляделся.

В моей действительности я таких судов и не видел в России. Вот в Голландии их на каналах много стояло, а у нас не было. Широкое такое корыто, в длину метров двадцать. Сзади надстройка с чуть торчащей ходовой рубкой. На палубе большие, поднятые над ней примерно на метр люки. Типа сухогруза что-то, но речное и маленькое. Хотя кому маленькое, а кому и нормально. Сколько сюда тонн накидать можно? Двадцать? Пятьдесят? Черт его знает, но места хватает.

— Ну че, тут только в надстройку идти, — сказал Федька.

— Ага, верно.

Стальная, закругленная снизу и сверху дверь открылась с гулким металлическим скрипом, луч осветил что-то вроде кают-компании, совмещенной с кубриком. Крошечный камбуз. Трап наверх и трап вниз.

— Постой тут, я наверх загляну, — сказал я Федьке.

Тут окна большие, так что вообще беды ждать не следовало. Я, не слишком даже хоронясь, поднялся по трапу и заглянул в ходовую. Да, тут не спрячешься. Место рулевого, стол письменный у окна, возле него кресло не слишком судового вида, явно с берега. Рабочий кабинет Серых заодно? Может быть, почему бы и нет.

— Че там? — спросил Федька, когда я спустился вниз.

— Чисто. Пошли ниже.

Внизу были двери в гальюн и в машину. Но и в машинном отделении не было ничего опасного и даже интересного. Большой замасленный двигатель с торчащими как лианы проводами, какие-то баки — с горючим, наверное, — через небольшие грязноватые иллюминаторы свет пробивается, тоже не слишком чистый. Присутствия Тьмы даже организмом не чувствуешь, что на таком от нее расстоянии противоестественно. Опять же вода спасает?

Трюм заинтересовал больше. Из него вела дверь в форпик — «таранный», так сказать, отсек. И там обнаружился грубый дощатый настил на полу и несколько старых и грязных одеял, брошенных на него. У самой двери валялась алюминиевая миска.

— Ни хрена себе, — сказал Федька. — Это чем ученый Серых занимался?

— На зиндан похоже.

— Зиндан — яма, — поправил он меня.

— У нас бандюки так называли любое место, где забранного человека можно было запереть.

— Ага, тогда похоже, — кивнул он. — Кого-то здесь точно держали.

— Держали. С помощью Паши. С помощью Паши, — повторил я, обернувшись к Федьке. — Мы с ним поосторожней теперь, лады?

Федька только кивнул.

Нехорошее какое-то судно получается. Как-то сразу подвал вспомнился с мучительски сожженной Скляр. Там ведь тоже проход искали.

А вообще трюм был пуст и даже чисто выметен, похоже. И вообще на судне было пусто и, кажется, безопасно.

— Федь, свистни Ивана, — обернулся я к товарищу. — А я пока тут погляжу, что тут к чему.

— А на катере кто?

— А на хрена там кому-то быть? Спокойно же. Пулеметы притащите разве что, на всякий случай.

— Ну… да, оно и верно, — согласился со мной Федька и, повернувшись, побежал на корму, к трапу.

Дела Фермы — это дела Фермы, а у нас в этом деле и свой интерес имеется. Вновь включив фонарь под стволом автомата, я зашел в импровизированную тюремную камеру, огляделся. Первое, что увидел, — наручники, одним кольцом продетые в скобу, торчащую из шпангоута. Присел, поболтал их пальцем на короткой трехзвенной цепочке.

А вообще интересно… что-то я сомневаюсь, что здесь можно много наручников найти. Я ведь старые книги читал, и немало — не было тогда у каждого милиционера по комплекту, разве что в рассказах про НКВД иногда упоминались. И, кстати, они были импортные, насколько я помню. Ну это о нашей действительности.

Так… и на этих какая-то непонятная маркировка, но буквы латинские. RMW, кажется. Импорт. Или трофей. Интересно, откуда они могли взяться? У кого они в городе есть? И почему их тут оставили, кстати? Не нужны больше? Наверняка среди тех, кому они могут понадобиться, предмет это ценный.

Что еще… что еще? Одеяла грязные, но не очень, так что на них не сотни узников посидеть успели. Просто в самом отсеке не слишком чисто, вот и испачкались. Мелькнула было мысль о вшах, но я от нее отмахнулся — они бы без тепла за столько времени давно передохли, да и кажется мне, что вряд ли они здесь успевали заводиться.

Когда я увидел нацарапанную на деревянном брусе надпись, я даже удивился не очень. Видна она была еле-еле, это не гвоздем было сделано и не ножом, а чем-то… чем-то таким, в общем, что дерево еле-еле подалось. Но надпись была и читалась: «Алевтина Скляр, Дедовск — Углегорск».

Вот так.

Адаптанты, говорите?

Я провалился?

Серых искал способы прохода?

Уехала в Сальцево?

Стоп. Эту баржу уже семь месяцев как ищут, даже больше, а я провалился куда позже. Что-то здесь не так.

Мысли выскакивали в мозгу, как символы в окошечке игрального автомата. Какие-то куски головоломки соединялись, какие-то распадались, порядка пока не было никакого. Но зато появилась твердая уверенность в том, что я что-то ухватил. Какой-то конец веревочки, торчащий из клубка.

Так… что делать будем? Ивану говорить? А ему это зачем знать? Нет, ему пока не надо. Может, и надо, но позже, в удачный момент и на взаимовыгодной основе — информация за информацию, и никак иначе. И после того, как я сам все это обмозгую. Достал из кармана ключ от квартиры и его круглой головкой быстренько затер едва видную надпись. Поднялся на ноги, обернулся и столкнулся с Федькой, опять спустившимся в трюм.

— Ивана позвал?

— Ага, уже в рубке, сразу какие-то бумаги нашел, копается. А у тебя чего?

Убедившись, что Иван нас точно не услышал, рассказал ему про находки. Федька только присвистнул и сбил «фураньку» на затылок.

— Хрена себе! Так… а Серега сказал, что в Сальцеве она и не появлялась. Так?

— Ну, — кивнул я. — Скорее всего так и было. «Карась»-то наш, углегорский. На нем и уплыла. И через КПП проходить не надо было: в порт кто хочешь шляется. Странно это, кстати.

— А чего странного? — удивился Федька. — Там же почти все за день по двадцать раз заходят-выходят, сдуреешь всех регистрировать. Только выход судов записывается, но там, сам понимаешь, контроля никакого. С грузом половину города можно вывезти.

— А груз их где, кстати? — огляделся я. — Не может быть, чтобы они просто порожняком ходили. Им же и бабки были нужны, жрать-заправляться надо, и подозрительно просто.

— В порту можно выяснить, есть с кем перетереть. — Федька вышел из «зиндана» и оглядел пустынный трюм. — Грузы регистрируются. Даже если косячно, левой ногой, то все равно можно два и два сложить, прикинуть, с чем ходили и куда.

— Так и сделаем.

Над краем открытого люка появился Иван, заглянул вниз, крикнув:

— Нашли что-то?

— Не, Вань, особо ничего. Про камеру тебе Федька сказал уже?

— Нет, — удивился тот. — Какую камеру?

— Сюда спускайся.

«Зиндан» он все равно найдет, это без вопросов, зато уже в нем ничего лишнего не будет. Мы пока сами, а там посмотрим.

* * *

Иван нашел много бумаг, да все не те, что надо. Хоть и облегчил нам с Федькой дальнейшие поиски, потому что в бумагах оказалась пачка заполненных товарных накладных, приходники да расходники, которые я сначала небрежно отбросил в угол, а потом, когда Иван вышел, аккуратно переложил себе в рюкзак, под фонарную батарею. Если спросит — так вот они, я подобрал, а не спросит — то: «Выбросили, забыл, что ли?» А разберем уже позже, когда вернемся.

Дальше взялись за настоящий обыск, обшаривая все, но ничего интересного не нашли. Так, какие-то забытые личные вещи вроде зубной щетки, старой перчатки, рваный дождевик и тому подобное барахло. Иван выглядел мрачно — он явно на что-то рассчитывал.

— Куда они делись, как думаешь? — спросил он у меня, закончив обшаривать и двигать шкафчики в машинном отделении.

— Пересели на что-то и уплыли, — предположил я.

— Почему так думаешь?

— Все собрано, все убрано, — подумав, сказал я. — Судно стоит так, что на берег, иначе чем на другой лодке, не выбраться. Кстати, мне кажется, что уплыли они совсем недавно, не тогда, когда «Карася» хватились.

— Почему?

— А пыли в жилом кубрике и рубке как-то немного — похоже, что убирались тут. Здесь, если не убирать, угольной наметет так… да вон снаружи глянь. Окна рубки приоткрыты, так что внутрь нанесло бы.

— Хм… — задумался он. — Ты хочешь сказать, что пропасть они пропали, но здесь кто-то жил?

— Именно, — подтвердил я.

А почему бы и нет? Может быть, они и «пропали», а может, и просто «сбежали». Туда, куда мне сбежать охота, например. И скрывались прямо здесь. А почему и нет? На воде, как выяснилось, здесь жить можно, и никто сюда не сунется ни под каким видом. Адаптанты если только… но, может, они тоже рек не любят? Или просто тихо сидели? Все может быть.

— Ладно, дальше-то делать что будем?

— Дальше? — переспросил Иван. — Дальше надо бы баржу обратно в Углегорск доставить, пусть разбираются. Может, мы что и пропустили. Кстати, на чем они уплыли, как думаешь?

— Да хрен его знает, — удивился я вопросу. — Смотря куда.

В рубку заглянул Федька, сказал, явно не сильно нервничая:

— Призраки сверху крутятся.

— Не спускаются? — чуть обеспокоился Иван.

— Не, даже не пытаются. Я так, предупредить.

Иван повздыхал, явно пребывая в глубокой задумчивости. Ему явно не хотелось бросать «Карася» и отправляться обратно. Вроде получается, что поездка совсем впустую прошла. Но ничего другого он не мог придумать, да и я тоже.

— На призраков гляну, — сказал я и вышел из рубки на крыло мостика.

— Смотри, — показал наверх Федька.

Действительно, высоко над нами, почти неразличимых на фоне свинцово-серых сплошных туч, крутилось несколько темных пятен. В другом месте бы испугался, а тут прямо уверенность какая-то возникла, словно кто подсказал: не сунутся. Да и Федька не напрягался, дымил папиросой, засунув руки глубоко в карманы брезентовой штормовки. РПД стоял рядом, прислоненный к поручню.

— Федь, а чего вообще такого в воде, что они боятся?

— В воде? В воде ничего, я думаю, потому что их только реки пугают, текущая вода. На болотах, например, твари как у себя дома.

— Читал где-то, давным-давно, что текущая вода нечистой силе чуть ли не непреодолимая преграда.

— Ну вон, убедись. — Федька показал вверх. — Только не говори мне, что это не нечисть. Самая настоящая. Я даже думаю, что именно про такое сказки и сказывали. Че там Иван затевает?

— Похоже, что он сам толком не знает, что бы затеять, — усмехнулся я. — И делать тут больше нечего, и возвращаться так, конем, ему в падлу. Вот и чешет репу на предмет — чего бы полезного сделать.

— А чего ее чесать? — удивился Федька. — Спешки нет, все равно здесь ночевать. На часы глянь — сколько там до темноты осталось?

Я глянул. И вправду немного осталось. А ночью по реке, когда даже луны не видно, — ну его на хрен.

— Федь, погоди… — вдруг мелькнула в голове мысль. — А там, дальше, Тьма реку перекрывает?

— Так она не мож… блин, — вдруг осекся он. — Ты это о чем?

— А как ты думаешь?

— Хочешь сказать, что они куда-то дальше пошли?

Вообще-то я этого сказать не хотел. У меня мысль была чуть-чуть проще — о том, что если Тьма так не любит текущей воды, то не попробовать ли нам просто углубиться туда на катере. Завтра, например. Устроить себе оперативную базу на барже, а самим попытаться пройти дальше? И к завтрашнему вечеру вернуться. Но Федька мою мысль развил чуть дальше.

— Вполне могли.

— А им зачем? — спросил он. — Обоснуй давай. Они ведь и на барже могли, на кой им пересаживаться?

— А ты в танки тут заглядывал? — ответил я по-еврейски — вопросом на вопрос.

— Нет, а что?

— А там топлива на донышке всего. Я думаю, что, пока они тут жили, все и израсходовали. На генератор, например. Свет и все такое. Печку углем топили, к слову, там еще куча лежит. С берега брали.

— А ушли на чем? — Сняв кепку, Федька почесал в затылке.

— Мало тут всего, что ли? — удивился я. — Вон те два буксира так и вовсе на ходу выглядят. Взяли еще такой да и пошли.

— Можно было топливо перекачать.

— А зачем? Проще сесть и дальше пойти. А потом вернуться, например.

— И не вернулись? Накрылись типа?

— Может, и накрылись, — согласился я. — Я может, и своего добились.

— Ушли, в смысле?

— Ага.

Федька присвистнул, поразившись каким-то своим мыслям, потом даже головой потряс. Подумав чуток, сказал вслух:

— По-любому они пропавшими без вести числятся. Мертвыми их никто не видел. И живыми. Может, они вправду… Стоп-стоп-стоп, — вдруг чуть не подскочил он. — А те два буксира на ходу? Как думаешь?

Он показал на суденышки, стоящие у причалов. Я даже не понял поначалу, о чем он: о другом думал, — а для Федьки такое метание мыслей в порядке вещей. Потом сообразил, глянув на буксиры. С виду так ничего, мы ведь уже в полосе аномального времени… или на реке оно нормальное? Нет, ни фига, тут железа всякого полно, ржавчины бы было много, а ее почти нет. Это ведь, можно сказать, главный признак.

— Нормальные, как я думаю.

— Ой бли-ин, — протянул он и даже штормовку на себе распахнул. — Вов, ты вообще как, соображаешь, что мы с тобой большими людьми можем стать? Нам тогда никакой проход нужен не будет. Хотя мне он, если честно, и так не слишком нужен, мне здесь интересней.

— Ты о чем?

— Ты хоть понимаешь, сколько стоит хороший буксир? Хоть примерно?

— До хрена? — предположил я.

— А то! — Федька явно поражался моей несообразительности. — Два буксира, видишь? Идем к Горынычу, договариваемся с ним на экипаж — и сюда. Один — ему, второй — нам, все счастливы. Можно продать, а можно и самим в дело войти. По-любасу богатыми будем. И можно переезжать.

Вот как. Вообще я бы обратно переехал, откуда сюда провалился, у меня такая идея за основную. Но это не значит, что мне плевать на то, как живу сейчас. Ждать лучшего вполне можно в комфорте. Даже лучше его так ждать, откровенно говоря.

— Сами не сможем?

На катере вон дошли же сюда, а буксир хоть и побольше…

— Офигел? — возмутился такой идее Федька. — Причал снесем или пароход утопим. Не, пусть шкипера даст, или кто нам там нужен.

Ну, может, и так. Даже если Федька со своей практичностью на большее не претендует, то, значит, не получится. А я так, за спрос денег не берут.

— А когда? Река встанет вот-вот.

— А сразу. То есть сопли не жуем, а прямо к Горынычу — и бегом сюда. Только аккуратно надо, и Углегорск ночью проходить.

— Это почему? — не понял я.

— Правило такое по мародерке, — пояснил Федька, понижая голос и оглядываясь на окно рубки. — Сальцевский участок реки на полпути к Углегорску и на полпути же ниже по течению, понял? А все отсюда надо в Углегорск тащить.

— А если потащить? Не рисковать типа?

Как-то неохота из Углегорска быстро смываться, опасаясь санкций властей. Мне бы лучше в городе остаться, к Милославскому поближе, с его поисками выхода. Свой особняк в Сальцеве — это хорошо, конечно, но так, чтобы обратный въезд не закрылся и в розыск не угодить. А если обратный въезд обломится, то… даже думать не хочу про это. Я тут целое следствие собираюсь в городе проводить втихаря, и не хватает, чтобы меня оттуда вышибли. Или и вовсе посадили. Не, это уже та жадность, что губит фраеров, она неконструктивна.

— Нормальной цены не дадут, — решительно сказал Федька. — Типа стратегический товар. Премию получим — и все.

— Большую?

— Ну… доля от оценки, треть.

— Оценивает Рома? — перебил я его. — Или другой кто?

— Он самый, а что?

— А я ему свой «тазик» тогда отдам. Сколько получится?

— У, блин, — задумался Федька. — Тогда, может, и много. Тока «тазик» может не окупить… хотя и хрен знает. Но, Вов, если с Горынычем порешать, то цифры вообще другие получатся. То есть вообще другие, радикально.

— А Ивана — по горлу и за борт, что ли? — спросил я, заглянув в рубку и убедившись, что Ивана там нет, где-то внизу шарится. — Мы, считай, тогда палимся автоматом, ты же Ваньку знаешь. За «Карасем» буксир придет, это понятно, так? И тогда эти два, — я показал на бесхозные суда, — будут найдены в любом случае. И уже хрен, а не премия, так? Ничего я не попутал?

— А-а, мать его, — разозлился Федька, даже кулаком в стенку рубки саданул. — Он ведь и в долю не пойдет, это точно. Ему по хрен.

— Не, Федь, тут ты чего-то недодумал, — удивился я такому заявлению. — Чего это не пойдет? Все по закону, так что пойдет, будь уверен. Вот спроси его, хочет он премию к зарплате? Откажется, как думаешь?

— На троих делить, значит, — задумчиво сказал Федька.

— Зато без риска. Втроем нашли, втроем поделили, никто не кинут. Хочешь, с Иваном поговорю?

— Да ладно, давай уж вместе. Пусть Ванька тоже богатым будет, что ли, — махнул рукой Федька.

* * *

Ночевали на «Карасе». Ночь прошла без каких-либо проблем и приключений. Даже призраки, появившись, вскоре исчезли. Берег был тих и неподвижен, ветер с дождем тоже стихли, зато заметно похолодало.

Я поднялся на мостик, протер запотевшее за ночь стекло иллюминатора, выглянул. Все тихо, ничего не изменилось. Наш катер так и стоит у борта, Тьма тоже никуда не делась, стоит стеной совсем недалеко, кажется, что до нее рукой подать, хоть на самом деле это и не так. Если по карте прикинуть, до нее отсюда километров двадцать, если не больше.

Плавказарма. Метров сто до нее от «Карася». Если бы я жил здесь какое-то время, стал бы я жить на борту самоходной баржи, где все ютятся в одном кубрике? Так можно прожить день, ну два, ну неделю, в конце концов. Нюхать портянки, слышать храп товарищей — и за более чем полгода, если считать с момента исчезновения «Карася», с такой жизни рехнуться только. И если бы я устроил себе базу в этом забытом затоне под сенью Тьмы, где бы я жил?

А плавказарма стоит, к слову, не у причала. Могло быть так? Сомнительно. Ее всегда к причалу швартуют, чтобы вход-выход был удобным, а до этой только лодкой добраться можно. Оттащили от берега и поставили на бочки? А кто оттащил, кому было это нужно? Тому, кто здесь на берег вообще не собирался выходить.

— Вань! — крикнул я. — Поднимись в рубку, дело есть!

— Что за дело? — появилась вскоре над верхней ступенькой трапа косматая голова Ивана.

Выглядело это так, словно он из-под земли вылез. Я хихикнул, увидев, как растрепалась его борода, но вслух на сей счет ничего говорить не стал, сказал лишь:

— Вань, а мы фигней здесь занимаемся. Они тут не жили.

— Кто?

Иван спросонья еще явно соображал туго и медленно.

— Серых. И остальные, — пояснил я. — Они вон там жили, видишь?

Иван поднялся в рубку уже «целиком», выглянул в окно. Долго сопел, кряхтел, мял и без того нечесаную бороду, потом все же сказал:

— Ну… наверное.

Ладно, проснулся, похоже, хоть объяснять дальше ничего не потребовалось.

Начали все же с завтрака — это святое. Даже чай нормально вскипятили на угольной печке. Печка ничего, к слову, всю ночь прекрасно всех нас грела. Потом сгрузились все на катер и через минуту уже поднимались на борт плавказармы.

Изначально это была баржа, довольно большая. С гулкими металлическими бортами, тщательно выкрашенными бурым суриком, с какими-то белыми буквами и цифрами, выписанными по трафарету, с висящими по бортам кранцами из старых пеньковых тросов. Трап нашли сразу — металлический, вертикальный, спускающийся до самой воды.

На барже надстроили дом со вполне нормальной двускатной крышей. Обычный такой дом, со стенами, обшитыми доской, только окна немного чудные были — похоже, что полностью не открывались. Стены покрасили в белый цвет, рамы — в красный, а железная крыша была покрыта все тем же суриком. Ну и разводы от угольной пыли никуда не делись, ими здесь все покрыто было.

Вокруг стен оставался проход примерно в метр шириной, огражденный стойками с натянутыми леерами. Дверь обита жестью, открылась сразу, пропустив нас внутрь.

Это оказалась не плавказарма, а плавконтора, похоже. Федька, едва мы вошли, даже присвистнул, а это верный знак, что его посетила какая-то Очень Практичная Идея.

— Что, Федь, золотое дно нашли? — спросил я, шаря лучом фонаря по сторонам.

— А то! — громким шепотом ответил он.

— Блин, вы о чем другом думать можете? — разозлился стоящий за нашими спинами Иван.

— Вань, а о чем? — удивился Федька. — Я тут пока следы Тьмы ищу, и думать мне не надо, это все на инстинктах. А человеческий мозг, понимаешь, это такое устройство, что не думать не может.

— Или бабки не считать, — съязвил Иван.

— Ага, — легко согласился Федька. — Ты вот тоже вчера посчитал — и в долю вошел, ага? Или ты уже в отказе?

— А попозже нельзя об этом? — пошел на попятный Иван.

— Вань, мы попозже тоже об этом будем, — «успокоил» я его. — Ты не боись. Тема-то такая, вечная, почти как любовь.

Похоже, что в этой конторе размещалась дирекция порта, или что это было такое, черт его знает. Там же еще и на берегу какая-то контора.

Сама баржа была за обширный то ли трюм, то ли подвал. Нашлось там и «место содержания узников» — просто цепь с наручниками, в большом пустом отсеке. Деревянный топчан из грубой доски, потрепанный матрас, никакого белья, но несколько солдатских одеял. Печки здесь нет, а замерзнуть можно запросто, вот и не поскупились.

В самой конторе два больших кабинета, с несколькими столами в каждом, оказались на первом этаже, и три кабинета поменьше — на втором. Тут и нашлись «следы человека». Все три кабинета на втором явно были переоборудованы в спальни, сколочены топчаны из досок, такие же, как тот, что в трюме, но на них матрасы в три слоя, чтобы помягче. У печек запас угля, в шкафу нашлась еда, крупа, макароны, соль с сахаром. Странно: еду не взяли, когда съезжали отсюда. А то, что съезжали, — это точно, следы сборов все же заметны. Но жили именно здесь, однозначно, не на барже.

— Ну что, — вздохнул Иван, — надо и здесь все с ног на голову перевернуть. Искать будем.

— Искать — это запросто, — согласился я без особого энтузиазма. — Но думаю, что это без толку. Я так понимаю, что записи эти для Серых чуть не самым важным были? Так за каким… на фига он, собрав все, оставит свои записи здесь? Вань, ты сам посуди. Логики — ноль.

— У него наверняка еще кто-то в городе был. Для них, например, — подумав, сказал Иван. — Это точно, что был.

Мне как-то сразу Пашка вспомнился после таких слов, но потом сообразил, что Пашка как раз с Серых уплыть собирался, если мы его правильно вычислили. А значит, кроме Пашки есть кто-то. Да наверняка есть: не могли же они запас продуктов на полгода взять, так? А это значит, что или сами куда-то за ними катались, или им кто-то привозил. Насчет «сами» — сомнительно, их к тому времени искали, а что Углегорск, что Сальцево — городки небольшие, вычислят сразу. Должен был кто-то оттуда сюда кататься… или встречались в другом месте, где-то просто к берегу приставали? Может быть, и так.

— Им проще так отдать, — возразил Федька Ивану, а я вернулся мыслями к разговору.

— Черт его знает, — засомневался старший. — Он, как я понял, исчез не просто так, его вроде горбезопасность взять собиралась, или что-то в этом духе. Мог и не успеть.

— Мог… но очень маловероятно, — вздохнул я. — Ладно, по-любому надо обыскивать — мало ли что найдем? Разделяемся — и погнали, тут до утра копаться придется.

Наивно было рассчитывать втроем перерыть здесь все и все до винтика разобрать. Но облазили все и заглянули везде. Не нашли, естественно, ничего. Вещей от постояльцев осталось больше, Федька даже нашел несколько пачек патронов для СКС, показавшихся какими-то подозрительными. Выдернули пули из пары и обнаружили внутри вместо пороха чешуйки тротила.

— Ни хрена себе, — присвистнул я, когда желтоватый порошок высыпался из гильзы на ладонь. — Шутники офигенные, что ли?

А иначе и не назовешь, пожалуй. Зарядишь таким патроном оружие — а потом тебе затвор в глаз прилетит и из затылка вылетит. Мы ведь когда-то сами так делали и цинки с такими патронами «теряли» или «забывали». Интересно, они для кого-то случайного такой сюрприз подготовили или рассчитывали, что за ними кто-то конкретный придет? Но не поленились, ты гля…

— Убили день, — подвел итог Федька, когда уже стемнело и искать стало невозможно.

— Отрицательный результат — тоже результат, — философски сказал Иван. — Дальше пусть сами ищут, мы свое дело сделали. Задача у нас была «Карася» найти — нашли, получите и распишитесь.

Я чуть удивился такому его ответу: Иван все же к работе относился всерьез, — но потом сообразил, что ему больше и сказать нечего. И мне нечего. Ладно, хоть денег заработаем, если с буксирами все получится.

На эту ночь расположились уже в плавконторе, на втором этаже. Или палубе? Если дом поставить на баржу, у него все еще этажи будут — или палубами станут? А окна — иллюминаторами? А стены — бортами?

Спросил у товарищей, но все лишь озадачились. Федька склонился в сторону «палубы», а Иван ратовал за пол. К консенсусу не пришли, но пока спорили, чайник успел вскипеть.

* * *

С утра грузились на катер. Все были в чуть мрачноватом настроении, каждый по своей причине. Иван потому, что дело не сделалось так, как он надеялся, Федька — потому, что рассчитывал на какие-то премии дополнительные, а я — потому, что в глубине души надеялся найти записи Серых и оттуда узнать, как попасть отсюда домой. Ну да ладно, таких подарков не бывает.

— Вань, — окликнул я «начальника экспедиции», когда тот запихивал сумки под лавки. — А не попробовать ли нам вверх по течению пройтись?

— Зачем? — обернулся он с немного озадаченным видом.

— Они куда-то ушли, так? Внизу мы всегда проверить успеем, а вот вверх по течению?..

— Да? — задумался он. — Там Тьма смыкается.

— На реке?

Федька в разговор не вмешивался, но слушал внимательно.

— А как на реке — я не знаю, — сказал Иван после паузы. — Можно и глянуть, все новые знания. Федор, чего думаешь?

— Давай глянем, хрен ли тут думать? — сразу согласился тот. — Если смыкается, то просто обратно повернем, фиг ли нам. Самому интересно.

Я развернул карту на столе, потыкал пальцем в желтое вытянутое пятно посреди голубой ленты реки.

— Остров Длинный. Может быть, там что-то есть? Например, они туда ушли.

— Зачем? — спросил Иван.

— А черт его знает, — пожал я плечами. — Просто мне это всю ночь покоя не давало. Если Тьма на проточной воде не смыкается, то как с островами быть? А если острова Тьмой не заняты, то что там вообще может делаться? Это, наверно, какая-то аномалия?

— А что, очень может быть, — уже откровенно заинтересовался Иван. — Давай глянем.

Засуетились — и через пару минут Федька запустил двигатель катера. Оттолкнулись от плавконторы, лодка медленно набрала ход и пошла из порта на выход, на середину реки. Мы все втроем забились в ходовую рубку, причем Ивану, несмотря на то что он здесь главный, досталось стоячее место — оба сиденья захватили мы с Федькой.

Было тихо, мрачно, сумрачно. Тьма так и стояла стеной перед нами, неподвижная и давящая, и одновременно с тем пребывающая в постоянном движении. Она клубилась, выбрасывала из себя черные протуберанцы, закручивалась в воронки — это было как поверхность солнца наоборот. Страшноватое зрелище.

Вскоре опять заметили призраков, сразу десятка два, стаей летящих в нашу сторону. Напряглись, надели очки, но ничего не случилось, как мы и ожидали. Сгустки Тьмы лишь зависли над нами почти под самыми облаками, но ниже не опускались.

Изменились звуки, лишившись всякой звонкости и насыщенности: все как в вату уходило. Но привычное давящее состояние, сопровождающееся шумом в голове, которое всегда появляется вблизи Тьмы, так и не возникало, хоть я его и ждал. Был страх, была настороженность, мандраж, как угодно это назови, но именно привычного прямого влияния Тьмы не было. Вы хотите аномалий? С точки зрения местных законов природы это как раз аномалия и есть. Посмотрим, что будет дальше.

С левой стороны показался Красношахтинск, точнее — его набережная на высоком берегу, с вытянувшимися вдоль нее двухэтажными домами, лестница вниз, дебаркадер, а возле него небольшое суденышко — то самое, что я видел с воздуха, когда летал с Настей на разведку. На этот раз название удалось прочитать: «Ваня-комсомолец». Вот как. Кто бы это мог быть, интересно?

— Агитатор за заем, — вдруг ответил Иван. — Его грузчики в порту забили за наглость и многоречивость. Позднее объявлен героем.

— А ты откуда знаешь? — удивился Федька.

— Да книжица как-то попалась местного издания, для пионеров. Там и про катерок было сказано, что так назвали.

— Кстати, — присмотрелся я к катеру, — а ведь его сюда в «новые времена» поставили. Или были на нем после… ну как сказать, блин? Сошествия Тьмы.

— Точно, — присмотрелся Федька.

— С чего вы взяли? — заинтересовался стоящий у нас за спиной Иван.

— А сходни смотри где, — показал я пальцем.

Действительно, дощатые сходни, которые, по идее, должны были соединять катер с причалом, были оттащены на причал и небрежно брошены. И самое главное — подвесной трап между дебаркадером и землей тоже валялся на суше. Так могли сделать только те, кто старался изолировать суденышко от земли, сделать его неуязвимым для Тьмы.

— А посмотреть бы надо, — сказал Иван задумчиво.

— Надо, — подтвердил я, — но давай на обратном пути. Светлое время захватим по максимуму.

Он согласился.

Дебаркадер и катер остались позади. Берега, высокие, с сырыми песчаными откосами, медленно тянулись назад, Тьма все приближалась и приближалась, закрывая собой сначала половину мира, а потом и вовсе весь мир. Она сдвигалась с боков, как театральный занавес, зажимая своей необъятной злой силой русло реки с двух сторон. Один раз увидели какую-то крупную темную тварь, неторопливо двигающуюся по берегу. Тварь остановилась и долго провожала холодным и злобным взглядом нашу лодку. Взгляд ощущался физически: словно колотого льда насыпали за шиворот.

А вот сама Тьма так и не ощущалась, к моей великой радости и немалому удивлению. Текущая вода… ну ты скажи. То есть сказки не все врут? Ладно, будем знать, куда отступать, если нас здесь совсем подопрет. Интересно, а в море как? Далеко отсюда до моря, не посмотришь. А то будем как эти… из кино с Кевином Костнером, «Водный мир», что ли, или как-то так… Ладно, до этого еще далеко. А может, и вовсе уйти получится. Хоть бы получилось, хоть бы получилось…

Черт, как же тихо здесь… как периной обложили. Двигатель словно за километр от лодки работает, а когда сам говоришь — голос словно отрывается от тебя и в вате застревает. Такое ощущение, что уши заложило. Не удержался, достал нож и его обухом постучал по железному краю приборной доски. Нет, черт-те что получилось. Федька глянул на меня и понимающе кивнул.

Тьма ближе и ближе, скоро совсем сомкнется над головой. И призраки, кстати, так и крутятся, но ниже не опускаются. И не надо опускаться, ну его на хрен, там летайте, а то постоянно желание возникает схватиться за пулемет и открыть по ним пальбу. Хоть и знаю, что пули им никак не повредят, а вот хочется. Это от страха. Хочется делать что угодно — лишь бы вот так тихо не сидеть и не ждать того, что может случиться дальше.

Вскоре крылья Тьмы сомкнулись над головой, накрыв нас черным тяжелым пологом. Это было настолько жутко, до дрожи и стучащих зубов жутко, что я даже не сразу сообразил, что свет не исчез. Он померк, стал совсем тусклым и серым, но темноты не было. Я никак не мог сообразить, откуда свет идет, — никакого явного источника не было. А в таких сумерках невозможно было разглядеть даже свою тень, чтобы определить направление. Такое ощущение, что река сама по себе создает некий светлый тоннель, передавить который Тьма не в силах.

— Охренеть, — хриплым шепотом произнес Иван. — Даже не слыхал, чтобы кто-то в таких местах бывал.

Федька повернулся к нему, и я ожидал, что он поинтересуется отдельной премией за такой героизм, но ошибся. Федька только кивнул и прошептал в ответ: «Ага».

Ну, ручаться не буду, но я про такое и вправду не слыхал. Не совался никто так близко к Тьме. Да и понятно: на суше будь это все — мы бы просто рехнулись уже или были разорваны тварями, или… стали бы адаптантами? Кажется, так? Нет, в адаптанты не хочу, пусть им и холод по фигу, а я сейчас весь дрожу, хоть и замотался в штормовку поверх танкистской теплой куртки.

Странно как-то все — словно во сне, в реальности так не бывает. Сумерки, медленно идущая лодка, свет прожектора, который светит далеко вдоль реки и сразу вязнет во Тьме, стоит его повернуть в сторону берега. Призраки куда-то исчезли, может быть, просто слились с Тьмой.

Все же Тьма себя проявила: в голове возник назойливый свистящий звук такого тембра, что от него зубы заныли. Я даже уши заткнул было, чтобы от него отгородиться, но обнаружил, что это не помогает. Посмотрел на своих спутников и понял, что не один мучаюсь: у того же Федьки вид был такой, словно он лимон раскусил.

Никто не говорил и, кажется, даже не шевелился без крайней нужды. Остров заметили примерно через час — полоса песка над водой. Вытянутый вдоль течения, с этого ракурса он казался совсем маленьким, с полсотни метров в длину.

— Нет на нем Тьмы, — громким свистящим шепотом сказал Иван, управлявший прожектором. — Вообще нет, видите?

— Призрак крутится, — сказал Федька, присмотревшись.

— Так высоко же.

— Высоко, — подтвердил я, приглядевшись. — Метров сто, если навскидку, не ниже… хотя тут хрен что определишь.

— Ладно… может, и найдем что-то.

«Что-то» нашлось почти сразу. Большая моторка без рубки, с брезентовым тентом на железных трубах, была наполовину вытащена на берег, да еще и трос намотан на забитый в песок кол. В лодке никого, мы в этом убедились, когда ближе подошли. Нос нашего катера, двигавшегося со скоростью черепахи, слегка ткнулся в песок, не дотянувшись до кромки воды метра три.

— А это что? — спросил Федька после того, как луч прожектора уткнулся в маленькое деревянное строение размерами побольше собачьей конуры, но поменьше, чем даже маленький сарай.

— Хрен его знает, — выдал я в ответ банальность. — Проверить надо. Федь… мы с Иваном сходим. А ты тут давай, на прожекторе и рычагах машины боевой…

— Корыта.

— Чего?

— Корыта боевого.

— А… — догадался я, — остришь. Смешно. Ладно, жалом тут не води, а то и так страшно. Вань, сходим? — повернулся я к нему, перехватывая автомат поудобней.

— Пошли, чего уж там, — вздохнул Иван без особого, надо сказать, воодушевления.

Я скинул штормовку и выбрался из рубки, совершенно не желая этого делать. Тьма так «напрямую» и не давила, но страшно было… вот как будто по ночному кошмару гуляешь, даже объяснить невозможно. Хотелось просто сесть, сжаться в комок и тихо выть. Но при этом происходящее вокруг было настолько неестественным, странным и абсурдным, что несмотря на страх мы продолжали двигаться и говорить — мозг просто отказывался воспринимать это все как реальность.

Плеснула вода под ногами, и я, похвалив себя за то, что обул резиновые сапоги, выбрался на берег. Висящий над нами призрак вдруг попытался дернуть вниз, испугав меня, заставив присесть и вскинуть автомат, но словно на невидимую стену налетел. Мне даже показалось, что я ощутил его боль, — как будто эта темная тварь на электрическую ограду наткнулась. Ага, не можешь… хрен тебе в сумку.

Мокрый песок под сапогами сменился сухим, остров-коса был полностью песчаным, по сути — отмель-переросток. Включились фонари под стволами, их лучи зашарили вокруг в поисках возможной опасности, но островок был пустынным — за исключением суматошно носящегося где-то вверху призрака, никакой угрозы видно не было.

— Ну и что это? — вновь переспросил Иван, когда мы совсем близко подошли к сарайчику, или как это строеньице надо было называть.

В высоту метра полтора, в ширину столько же, в длину два с половиной. Умело сколочено из добротной доски на манер железнодорожного вагона-теплушки, края взяты в железный уголок. И как сюда такое привезли? Или, скорее всего, уже здесь собрали, из отдельных деталей.

— Дверь где здесь? — озабоченно пробормотал Иван, обходя сараюшку по кругу.

— А хрен его… — озадачился я, но вдруг сообразил: — Да вот, вся стенка с торца открывается.

Действительно, стена сарайчика на манер откидной аппарели откидывалась наружу. Я повернул небольшой рычажок, что-то лязгнуло внутри, и я едва успел отскочить, а то бы тяжеленная створка свалилась мне на ноги.

— Опа, — сказал Иван, уставившись на что-то внутри. — Ни хрена себе.

Я заглянул, дернулся испуганно, затем, принюхавшись, спросил:

— А че не воняет-то?

— А он не разлагается здесь, — сказал Иван, присаживаясь на корточки возле лежащего в сарайчике трупа. — Посвети.

Человек лет сорока, в традиционной брезентовой штормовке, надетой на свитер. Лежит лицом вниз, голова вывернута в нашу сторону. Лицо серое, бескровное, обвисшее, но не разлагающееся. Такие же серые кисти рук, нелепо, неестественно подвернутые ступни, подкованные подошвы немецких трофейных сапог. На поясе кобура, из которой торчит рукоятка «Вальтера П38». Кобура застегнута. Рядом стоит аккуратно прислоненный к стенке СКС. Если принадлежал убитому, то это он, скорее всего, его так и подставил.

— В затылок его, — сказал Иван, склонившись.

— Да вижу.

Трудно не заметить. Пуля, пролетев сквозь череп, выбила равную дыру во лбу, из которой натекло немало крови, давно уже запекшейся, но при этом почему-то не побуревшей. Так, что-то вроде кровавого цвета киселя получилось.

То есть такого убитый не ожидал. Судя по позе, его никто не тащил, он сам вошел в сарайчик. Вошел, пригнулся, и кто-то выстрелил ему в основание черепа. С близкого расстояния — вон, даже волосы опалены. Смерть от такой раны мгновенная, он и сообразить не успел, что с ним случилось. Упал, а убийца… или убийцы… они дальше что делали? Это ведь не ограбление: они, похоже, трупа даже не трогали. Отомстили? Казнь? Ну… может быть. Только на кой ляд надо было жертву в такое отвратное и жуткое место для этого тащить? Нельзя было ниже по течению, да и в воду скинуть? Или просто бросить на берегу — все равно ведь там никого не бывает. А тут вот так… непонятно.

Мы с Иваном перевернули труп, который был тяжел, но податлив, как мешок с водой, никакого окоченения, быстро вывернули карманы убитого и валявшуюся рядом сумку с нашитыми на нее магазинными подсумками — тоже местное творчество. Перетрясли все карманы, в одном из которых оказалось удостоверение личности.

— Лошаков Иван Алексеевич, год рождения одна тысяча девятьсот шестьдесят второй… сюда пять лет как попал, — прочитал Иван. — Хм… не помню такого… в нашей ориентировке не было.

— А кто был в ориентировке? — сразу переспросил я, но Иван сделал вид, что вопроса не услышал.

Попутно я осмотрелся в самом сарайчике. Ничего, просто большой деревянный ящик. Но сделанный так, что качеству удивишься, — ни единой щели… стоп… а даже узкие щелочки между досками вагонки законопачены чем-то… смолой вроде как? Не понял. Они в ящике плавать собирались, что ли?

Обернувшись, оглядел отвалившуюся дверь. Так… и тут все по периметру резиной обито. Поэтому она так и распахнулась легко, резина и толкнула… а закрывать… закрывали ее рычагом. Изнутри.

— Стоп, не понял, — пробормотал я себе под нос.

Если дверь закрывается только изнутри, то в сарайчике или должны быть люди, или… или дверь должна быть распахнута. Иначе никак. А она была заперта и притянута.

— Е-мое, — прошептал я.

Догадка меня буквально что на задницу не посадила. Волосы зашевелились, и в коленках дрожь пошла. Это они, можно сказать, модель моего сарая создали. Точнее, просто место, где может быть абсолютная темнота. А то, что внутри только труп… ушли? Получается, что ушли!

— Эй, что с тобой? — окликнул меня Иван. — Что-то видок у тебя… того.

— Нормально, — выдохнул я и потер лицо рукой. — Голова закружилась, выпрямился резко.

— А…

Рассказывать? А куда спешить? Обдумать сперва все как следует нужно, а потом уже решать. Если до того момента Иван сам не догадается. Ладно, в любом случае времени впереди много, успею еще решить.

Тут Иван с задумчивым видом потянул выпавшую дверь на себя, явно желая испытать запорное устройство. Я дернулся, ударился макушкой о низкий потолок, а потом рванулся вперед и заорал:

— Не-не-не! Это уже без меня, на хрен такие эксперименты.

Иван, словно до него неожиданно дошло, испуганно выпустил из рук тяжелую деревянную створку, и она опять с глухим стуком упала на песок. Ну вот, особо и хранить секрет не придется.

— Вань, а ты точно знаешь, куда нас унесет?

— Не, не точно, — довольно-таки испуганно ответил тот и быстро выскочил наружу.

Обошли вокруг сарайчика, сопровождаемые лучом прожектора с борта катера, нашли следы стоянки, если так можно назвать пару брошенных вещмешков и пулемет немецкий, МГ-42 с запасом патронов. То есть похоже, что и вправду ушли: пулемет просто так никто не бросит. А «пошли» налегке, с тем, что в руках. Мы лишь переглянулись с пониманием.

Больше не нашли там ничего, даже следов на песке. Ветра здесь, к слову, не было, так что все следы сохранились, может, даже и навечно. Собрали все найденное, оттащили на катер.

— Все, уходим? — оживился Федька, а когда получил от Ивана положительный ответ, то даже запел что-то про себя от радости.

Мы с Иваном оттолкнули катер от берега, заскочили на борт, а потом бросились в рубку, под крышу — хоть под какое-то прикрытие, а то клубящаяся чернота над головой так на нервы действовала, что передать невозможно. Двигатель солидно и басовито забормотал, за кормой вскипел бурун, и катер начал разворачиваться по течению. Все, уходим из этого проклятого места.

По течению двигались заметно быстрее, и когда крылья Тьмы над головой разошлись в стороны, открывая низкое, серое, но все же настоящее небо, все вдруг разорались, начали бить друг друга по плечам и обниматься. Вышли! Выбрались! Целыми и живыми, одним куском, как говорится. И пусть кто-нибудь попробует сказать, что мы задание не выполнили. А заодно… а заодно мы узнали. Лично мне на сто процентов понятно, что выход отсюда есть. Не поручусь за то, что Серых, и кто там с ним еще, ушли куда хотели, не в другой, еще более мерзкий Отстойник, — но они ушли. И рано или поздно я свой путь отсюда найду. И не один.

— Блин, в городе напьюсь, — сказал Федька, стягивая вязанку с мокрых от пота волос. — Как свинья, в дрова.

— Я тебя понимаю, — кивнул Иван, до сих пор дышащий так, словно кросс пробежал, и, достав из кармана плоскую самодельную фляжку, протянул ее Федьке: — На, глотни. И нам оставь.

Федька буквально вырвал ее из рук, но приложился совсем чуток, на глоточек.

— Не, на выходе нельзя, сейчас на эмоциях понесет, — сказал он, протягивая фляжку Ивану.

Тот предложил ее мне, и я все же отказываться не стал, разве что тоже глотнул всего разок. Там оказался самогон, крепкий как советская власть, настоянный на каких-то травах, похоже. Поблагодарив кивком, я отдал флягу хозяину, который тоже приложился.

— Пошли мешки потрошить, — сказал я ему, когда Иван утер губы и убрал флягу на место. — Нам до катера еще час пилить, успеем.

Ивану мысль о том, что шерстить подобранное имущество будем вместе, похоже, не улыбалась — он явно представлял, как опечатанными довезет их до Фермы и там займется этим в подобающей руководству секретности, но я решил ему такой свободы не давать и первым пошел в пассажирский салон, подхватив один из вещмешков с пола. Иван хотел было запротестовать, но потом махнул рукой и уселся рядом со мной.

Первый мешок не дал нам ничего интересного. Пара смен белья, запасная одежда, всякие «мыльно-рыльные принадлежности», несколько пачек немецких девятимиллиметровых патронов и три пачки патронов к СКС. Из чего я сделал вывод, что мешок принадлежал убитому. Второй мешок оказался просто с инструментами — эдаким минимально необходимым набором. Между угловатым и неудобным грузом и спиной потенциального носильщика была проложена пластина толстой кожи. Ну что, разумно.

— Ничего интересного, — сказал Иван, прощупывая швы одного из вещмешков.

— Ключи, — сказал я в ответ, вытащив из кармана второго мешка небольшую связку ключей. — Что ими можно открыть — без понятия.

— Отложи, потом разберемся… может быть, — вздохнул он. — А в третьем что у нас?

Третий заинтересовал куда больше. Иван просто перевернул его — и на стол вывалилось нечто непонятное, состоящее из противогаза, целого мотка гофрированных шлангов и самодельной ножной помпы.

— Это что такое? — удивился Иван, вертя в руках резиновую маску с выпученными круглыми стеклянными «глазами».

— Дай-ка, — протянул я руку.

Иван молча передал находку мне. Поизучав это все внимательней, обнаружил, что у меня в руках простейший водолазный комплект для работы на совсем небольшой глубине. Я раньше дайвингом увлекался, так что немного в этом всем разбираюсь. Противогаз понятно зачем, насос подключен к длинному шлангу. Кто-то на лодке, например, подавал бы в него воздух… так, а выходил бы он через клапан самого противогаза. Просто как мычание. Чтобы шланг сам по себе не тонул и не мешал ныряльщику, к нему два поплавка подсоединили. Ага, так он будет все время вверх тянуться. Ну да, метров до… пяти, наверное, вполне годится.

— И где они с ним ныряли, интересно? — озадачился Иван после того, как я объяснил ему смысл находки.

— А хрен их знает, — ответил я прямо и честно. — Где мы это нашли, и нырять-то было негде.

— Ладно, потом разберемся.

Собрали вещи обратно в мешки, задвинули их под сиденье. Я даже пулемету в ствольную коробку заглянул, но ничего интересного не нашел.

— Кстати, Вань, а вот ты как думаешь… того мужика зачем привалили?

— Кто знает! — хмыкнул он. — Может, сделал что-то не то, может, заподозрили в чем-то, а может, и просто не нужен. Не положено ему с остальными в рай идти.

— Думаешь, что в рай? — усмехнулся я.

— Черт его знает, если честно. Но в главном я с тобой согласен: они там ушли. И ящик этот самый как раз для этого и построен, то есть что-то они знали. И были достаточно в своих знаниях уверены — хотя бы для того, чтобы эксперимент на себе поставить.

— Ну… я бы так утверждать не стал, — усомнился я. — У нас на этот счет доказательств никаких. Могли просто все приготовить и куда-то дальше порулить.

— Лодка-то на месте, — возразил Иван.

— А может, там две лодки было? — предположил я. — И записки нам никто никакой не оставил — мол, «Не поминайте лихом, ушел на тот свет, вечно ваш Серых». Не было же, а?

— Не было. Кстати, а ты чего не захотел сам посмотреть, куда они ушли?

Вопрос хоть и был с подковыркой, и в шутку задан, но ответил я на него вполне даже серьезно:

— А может, из этого ящика куда-нибудь вообще между слоями выкидывает? Типа будет у тебя вечная жизнь, и вокруг вечная Тьма. Оно мне надо? Кстати, катерок показался. Заглянем?

— Да уж заглянем, куда мы денемся, — вздохнул Иван, поднимаясь на ноги и застегивая куртку. — Федь, давай к берегу — поглядим, кто там и для чего пришвартовался.

— Без базара.

На катере, в тесноватом грузовом трюме, что расположился под люком на корме, нашелся набор добротных деревянных щитов в металлической окантовке, то есть еще один «темный ящик» вроде того, в котором мы нашли труп на острове.

— Ты гля, этот Серых с бандой тут вообще обжился, целый флот завел и все такое. А чего ящик так бросили?

— Похоже, что не понадобился уже, — сказал Иван. — Одного хватило, а этот запасным был. Ладно, пошаримся, — уже приказал он.

Федька к приказу отнесся легко, сказав:

— Вы пока шарьтесь, а я движок посмотрю. Нравится мне это корыто — может, и заведется.

Иван сокрушенно покачал головой, но ничего не сказал на этот счет. А я решил, что Федька прав: катерок-то солидный, такой и самому, глядишь, пригодился бы. Тут ведь вовсе не жадность, а голый расчет — река оказалась самым настоящим безопасным проходом во Тьму. И Серых, если это был он, ушел, если, конечно, ушел, с острова посреди реки, под этой самой Тьмой. Вывод: полезно иметь что-то такое, на чем можно заново войти в Тьму и, например, привезти на остров еще один ящик.

Нет, в частную собственность его никто не отдаст, это ежу понятно, но вот хотя бы на группу такой взять… и это реально, как мне кажется.

Обыск опять ничего интересного не дал. Еще инструменты, на этот раз в фанерном ящике с ручкой для переноски, миски, кружки, все чисто вымытое, пачка чаю, банка с сахаром. Фанерка с зажимом и карандашик при ней, но ни одного листа бумаги. Зато сам катер понравился, потому как это был уже не катер, а целый пароходик. Большой кубрик с койками-диванами вдоль стен, большой стол, камбуз, просторная ходовая рубка, грузовой трюм, куда, если верить нанесенным по трафаретам цифрам, можно было упаковать аж три тонны груза, лебедки на носу и корме.

— Буксир это, кроме всего, — пояснил Федька, увидев, как я разглядываю неожиданно мощные лебедки с толстыми тросами. — Можем торговлишкой заняться, если зажать получится. Вань, получится? Партнером возьмем.

Иван буквально застонал, повернувшись к Федьке:

— Ты вообще как, в своем уме?

— Да ладно, ладно, все равно зажлобитесь, — завершил свою мысль Федька. — Хоть на группу оставьте корыто — придется ведь еще плавать, рупь за сто.

* * *

Путешествие закончилось немного неуклюже. Порт уже опустел — удалось лишь до дежурного докричаться, а тот позвонил мне домой, точнее — коменданту, чтобы он Настю предупредил, ну и Иван на Ферму дал знать, что все в порядке. А ночевали мы уже опять на борту, все втроем набившись в кубрик «Вани-комсомольца» и перетащив туда запас угля и дров с малого катера. Нормально на самом деле время провели — добили Иванову флягу, а еще поллитровка спирта у Федьки нашлась, так что мы его разбавили и под паек уговорили. «Уговорили» именно потому, что почти до самого утра не спали — трепались больше, причем не о деле, а так, то о прошлой жизни, то о нынешней, то просто песни орали. Похоже, что у нас так себя отходняк проявил после поездки под Тьму.

С утра Степаныч торжественно подогнал рычащий мотором «шевролет», гостеприимно распахнул дверь в салон, но мы покинули порт только после того, как сдали трофейного «Ваню-комсомольца» под охрану лично Пашкину. На этот раз, кстати, Пашкин сам принюхивался к нам, после чего заключил:

— До утра пили, что ли?

— А что, нельзя? — вроде как удивился Федька.

— Не, я чего, против? — даже возмутился Пашкин. — Наоборот подумал, что мужики умные, к ночи вернулись, бабам знать дали, что все в порядке, а домой ехать не моги. И законно на грудь приняли. Уважаю, уважаю, — дважды повторил он с явным оттенком зависти к таким нашим способностям.

За руль нашего «отдельского» транспорта уселся Федька и погнал канадскую машину по лужам. Дождь возобновился, кстати, сразу, как только от Тьмы отошли подальше. Все тот же мерзкий, мелкий, противный, с ветром-«мордотыком». По дороге завернули к моему дому. Я забежал в квартиру, расцеловал еще сонную Настю, сказал, что со мной все в порядке, и вообще все прошло отлично, после чего понесся по лестнице вниз, прыгая через ступеньку. А потом уже мы рванули на Ферму.

Прямо с КПП нас направили к Милославскому, где мы его нашли пребывающим в явном нетерпении и заметном возбуждении — таком, что он даже сидеть не мог, а мерил шагами пол, расхаживая по кабинету. Но все же он дождался, пока секретарша принесет всем чаю, после чего взялся за расспросы. Сперва сам, потом позвал еще какого-то Борисенко, с которым вообще всю душу вымотали, по двадцать раз обсасывая каждую подробность. Разговор затянулся до обеда, на который мы пошли вместе с ним и были усажены за начальственный стол, а потом опять был кабинет и вновь расспросы, по сути сводящиеся к одному: «Они там точно ушли?»

— Точно, — сказал я, когда этот вопрос был сформулирован конкретно и вслух и адресован мне.

Милославский кивнул, вздохнул, что-то записал в наполовину заполненный блокнот, спросил то же самое у Федьки, после чего нас двоих попросили удалиться и не вмешиваться в разговор людей с большими допусками. Хоть и интересно было бы послушать, но не судьба. Пришлось попрощаться и уйти.

— Как думаешь, Иван катер выбьет? — спросил Федька о самом для него важном, после того как мы добрались до тесной комнатушки отдела и взялись за привычное чаепитие.

— Не знаю, надеюсь, — пожал я плечами.

Неплохо было бы, неплохо. Пусть даже «темный ящик» так в трюме и остается — кто знает, где его собрать доведется? Нет, теперь уже точно по реке шляться придется: должны отдать.

Интересно вот что: например, Серых догадался поставить ящик под Тьмой. И там образовался очередной портал. А куда он ведет? Как проверить? Или каждого вошедшего несет прямо в его слой? Типа закройся мы там с Федькой вдвоем — и каждый из нас вдруг окажется в своем слое реальности? Может так быть? Или все же туда попадем, куда и Серых? Или вообще никуда?

Кстати, я сюда перенесся вместе с сараем. А ящик остался на месте. А вот Федька оказался совсем в другом помещении, зато заодно со шкафом, в котором копался. То есть опять никакой четкой закономерности.

Или все же проход получается куда-то в конкретную реальность и конкретное место? Тогда каким образом Серых сумел его так нацелить? Или почему он думал, что сумел нацелить? Причем был настолько уверен, что в этот проход пошел сам. Уверен, что пошел, — недаром же там даже кого-то лишнего убили, Лошакова этого самого, вроде как «с хвоста стряхнули». Или за этим убийством что-то другое?

Мало пока знаем, мало… хоть и куда больше того, что знали всего четыре дня назад. Намного больше. Вот лично я знаю, что путь отсюда есть. Есть сюда — и есть отсюда. Еще знаю, что в принципе его можно «организовать». Непонятно пока как, но можно. И можно рискнуть по нему пойти. А это уже много, очень много. Это уже просто до хрена.

Федьку явно осенила какая-то мысль:

— Да, а что насчет Пашки?

Я скорчил рожу, покрутил пальцем у виска, затем сказал:

— Да нормально все — на выходные соберемся, например.

В первую секунду Федька не понял, что я вообще имел в виду, но быстро сообразил и закивал, оглядываясь по сторонам, словно надеясь увидеть невидимые микрофоны. Не знаю, как далеко здесь техника ушла, но возможности прослушки я бы не стал исключать. Очень уж многочисленная и нагловатая вохра́ под командованием у товарища профессора философии. Лучше их остерегаться: слишком много рвения демонстрируют.

— А пошли постреляем, — вдруг предложил я.

А чего так сидеть? Ивана профессор отпускать явно не спешит, а здесь тир есть неплохой, в подвале. Даже наушники самодельные выдают, а нам еще и патроны без всякого отчета. А в стрельбе главное — практика.

* * *

Потом поперли сплошняком хорошие новости. Мы уже из тира пришли, и я как раз пистолет чистил, сидя за столом и раскидав части по газете, как пришел наконец усталый, но явно довольный Иван. Несмотря на то что записей Серых мы не нашли, Милославский был результатами доволен до такой степени, что нам и за буксиры пообещали какую-то премию, и «Ваню-комсомольца» уступили, правда, с одним условием: сначала там заново все обыщут «от киля до клотика» — и лишь потом отдадут. Милославский лично распорядился, куда-то звонил и там получил уверения, что город не будет на суденышко претендовать, а передаст научникам, то есть нам.

В общем, удачно все сложилось для нас — так удачно, что дальше уже некуда. Без стрельбы, без монстров, без адаптантов, просто пришли и нашли что хотели. Не все, но и сверх ожидаемого тоже получили много. Хотя бы про тот же «темный ящик» узнали.

— Дальше-то чего? — спросил я у Ивана.

— А черт его знает, — ответил он. — Руководство взяло тайм-аут на обдумывание, а вам чего… поблизости быть, да и все, наверное. Как-то так.

Примерно такого ответа я и ожидал — общий стиль работы постепенно начинал вписываться в некие закономерности.

— Ладно, будем поблизости. Кстати, не пора нам уже? — глянул я на часы.

— И то! — кивнул Иван. — Можем топать.

По пути прихватили и Степаныча, что-то активно слесарившего в мастерской. Тот на ходу вытер замасленные руки смоченной в бензине тряпкой, завоняв весь салон «шевролета», но запах вскоре выветрился через приоткрытые окна.

— Вов, ну че, сходим куда-нибудь? — негромко спросил у меня Федька.

Степаныч с Иваном ничего не расслышали, потому что я сидел рядом с водителем, а они с удобствами расположились в салоне. Тут и мотор рычал, и склепанный по нормам военного времени кузов погромыхивал, и ветер в так и оставленное открытым окно задувал. А Федьке поговорить не терпелось — как раз о том, о чем только мы с ним знали.

— Без проблем, — шепнул я в ответ. — Можем у меня дома чаю попить, а можем сходить куда-нибудь, только Настю прихватим.

— Сходим давай, а то у тебя в конуре не развернешься, — поморщился Федька.

— Как скажешь, я не против.

Я действительно не был против, скорее даже наоборот. Возбуждение от хороших новостей не улеглось покуда, и эти самые хорошие новости хотелось обмыть, откровенно говоря. Прямо очень хотелось: душа требовала праздника. Она, душа эта самая, здесь все время праздника требует, потому что иначе в этой серой и мрачной действительности, да еще и под закат удивительно мерзкой осени, волком взвоешь от тоски.

Степаныча завезли домой, а затем уже у моего подъезда Федька освободил водительское место в пользу Ивана, с которым и попрощались. «Шевролет», чуть подвывая трансмиссией и оставив за собой облако вонючего дыма, уехал в темноту, а мы, настороженно оглядываясь в круге света перед парадным, дождались лязга замка, открытого из комендантской.

— Давай, собирай свою половину, а я пока с Петром Геннадьевичем поболтаю, — сказал Федька, остановившись перед окошком комендантской, за которым видна была упитанная физиономия нашего коменданта.

— Я мигом, — уверил я его, абсолютно не будучи уверенным в том, что говорю правду. Настя по скорости сборов может быть удивительно непредсказуемой.

В общем, Федька успел наболтаться с нашим комендантом. Настя сначала вообще запротивилась, не хотела на улицу выходить, потом одевалась и переодевалась дважды. Я тем временем и сам переоделся чуть приличней, убрал автомат в шкаф, оставив на себе лишь кобуру с ТТ и сунув маленький «ментовской» наган, тот, что взял когда-то трофеем, во вторую кобуру, под мышкой. Как-то недавно взял себе за правило носить два ствола, если ничего длинноствольного нет с собой. Так, на всякий случай. Да и не знает про этот револьвер никто лишний, что тоже хорошо.

— Все, готова! — объявила Настя после второго переодевания и причесывания.

— Пошли, а то там Федька Петра Геннадьевича уже насмерть уболтал.

Не уболтал: оба персонажа были примерно одинаковы насчет любви поговорить за жизнь. Петр Геннадьевич в своей комендантской скучал без собеседников, а Федька любые свободные уши ценил. Так что там даже некая гармония наблюдалась, и разговор Федька без особой охоты прервал.

Подождали пару минут, пока «тазик» прогреется, поглядывая по сторонам, потом втиснулись в тесную машинку и погнали на Советскую, туда, где бился по вечерам, так сказать, пульс светской жизни Углегорска. Миновали забитую алкашами рюмочную, заставленную разнокалиберными машинами стоянку возле джаз-клуба «Би-Боп», а потом увидели Шалву Абуладзе, стоящего на тротуаре в компании еще нескольких мужчин и активно машущего нам рукой. Ну да, машинка у меня заметная, такая всего одна в городе, так что опознать несложно.

Когда мы остановились, Шалва, поздоровавшись с Настей, указал на дверь у себя за спиной.

— Если гулять едете, то вот сюда зайдите.

— А что там? — сразу спросила Настя.

Я дом узнал — как раз сюда мы завозили с Федькой тот самый генератор, из-за которого я в этот мир провалился.

— Гостиница? — посмотрел я на маленькую медную дощечку с надписью «Отель «Деловой клуб».

— Верно, гостиница, — ответил тот. — Но в ней бар сделали, тихий, уютный, пиво там хорошее и закуски. И пускают не всех, потому что гостиница маленькая и для солидных людей. А вам приглашение сразу, сами понимаете, по дружбе.

Мы переглянулись, а потом дружно полезли из машины.

Шалва, оставив собеседников стоять под козырьком на улице, зашел с нами в небольшой вестибюль. Шлюз здесь был, само собой, от него никуда не денешься, а портье был крепким мужиком с ТТ на поясе, который внимательно «просветил» каждого из нас. Особой роскоши здесь видно не было, да и не создать здесь такой, но получилось уютно. Полы из светлой доски просто циклевали и покрыли лаком, уложили ковровые дорожки, явно найденные на каком-то складе, поставили стойку для портье со шкафчиками под ключи и почту за спиной. Стены побелили — как раз так, как я дома сделать собирался, углы и дверные проемы все той же светлой доской обложили. На стены пейзажики повесили, в рамочках, а в угол поставили огромные, громко тикающие часы-ходики.

— А что, хорошо, — сказал Федька с уважением, оглядевшись.

— Разбогатеешь, в Сальцево переберешься — сюда будешь в гости приезжать, — засмеялся Шалва.

Про Сальцево ему не раз Федька втирал, так что особым секретом его желание не было ни для кого. А Шалва между тем повел нас в бар, что скрывался за двустворчатыми дверьми.

— И пиво тоже хорошее, понял? Ниже по течению где-то варить начали, а сюда сальцевские везут.

— Хорошее? — придирчиво переспросил Федька.

— Хо! — чуть возмущенно ответил Шалва. — Я что, друзьям плохое советовать буду?

Бар был «очень деревянный», то есть оформлен в единственно доступном здесь стиле, если хочешь избежать полной казенщины. Но выглядело все неплохо — это была не навязчивая «народность», как в «Березке», например, а нечто германское по стилю. Даже живопись на стенах соответствовала — пасторально-пейзажная, с замками на горизонте и пастушками на переднем плане.

Сам зал был поделен перегородками на кабинки — для вящей приватности посетителей. А что, тоже так уютненько получилось. У каждой кабинки вешалка из оленьих рогов. Оленей, кстати, тут было довольно много, неизвестной мне разновидности, — а ведь в моей действительности в подобных местах и широтах оленей не видать — одни лоси разве что из рогатых. Тот же Федька не раз говорил, что на них тут охотиться любят, и даже правила уже ввели, как их можно стрелять, а как нельзя.

Женщина за стойкой оказалась знакомой — до этого она в хинкальной работала, такая светлая, шустрая и веселая толстушка, которая нас тоже узнала и заулыбалась. Я даже имя вспомнил — Ириной ее звали. Точнее, Ирой. Еще в зале было двое мужчин, сидевших в кабинке в дальнем углу и попивавших пиво из больших оловянных кружек с откидными крышками.

— Фига се, — восхитился Федька. — Ты где такие нашел, Шалва?

— Нашел! — хмыкнул тот. — На заказ отлили, понял? Найдешь тут такие.

С посудой в этой действительности было не так чтобы плохо, но… очень уж она была невзыскательной и однообразной. Стаканы только классические граненые производства завода «Красный стекольщик», стопки — копии стаканов, только в два раза меньше, тарелки строго из тяжелого и грубого сероватого фаянса, обычно со звездами или серпами и молотами по краю. Поэтому кабатчики, старающиеся не отбивать посетителям аппетит, выкручивались как могли. Чаще всего с помощью гончаров, чей труд оказался неожиданно востребованным. А вот теперь Шалва пошел дальше, явно опередив конкурентов.

— Вот сюда и заходите, — сказал наш гостеприимный хозяин. — Тихо посидеть, с друзьями поговорить… ра квия… задушевно — самое место.

Возражать никто не стал — все так и выглядело. Шалва усадил нас за столик, по его мнению лучший, сделал некий жест рукой, словно описав круг над нашими головами, на что женщина за баром улыбчиво закивала, а затем попрощался и вышел из бара.

А место и вправду выглядело тихим и приятным, такого в городе пока не было. Везде шум и гомон, а вот тут так… Дальше, наверное, народу прибавится — они едва открыться успели, — но пока вообще благодать.

Пухлая Ира принесла нам три кружки пива, а затем притащила тарелку наструганной редьки, перемешанной с солеными ржаными гренками.

— Это же рыгать не перерыгать потом, если с пивом, — сказал Федька, зацепив вилкой целую охапку редечной стружки и умяв ее себе в пасть.

Пиво, кстати, оказалось нефильтрованным, или как там такое принято правильно называть. Мутноватое, но что на вкус, что на запах — лучше некуда, чистая ностальгия. Нормального пива здесь покуда не было. Технолог, что ли, какой-то сюда провалился? Очень даже может быть, почему бы и нет.

— Ну ладно, за удачу потом выпьем, — сказал я, поднимая кружку. — Пока за Шалву давайте — что бы мы без него делали?

— И где бы пили-ели? — добавила Настя.

Оловянные кружки, столкнувшись боками, глуховато брякнули. Я большими глотками опорожнил свою почти что на треть, поставил, прикрыв крышку и подумав, что немцы в свое время это здорово придумали: не выдохнется. Или это от мух? Такую версию тоже слышал.

— Ладно, — сказала Настя, — теперь говорите, что мы празднуем и зачем вы меня вообще из дома вытащили?

И мы взялись рассказывать. Полушепотом, тихо, постоянно оглядываясь, но со всеми подробностями.

— Ну и что делать планируете? — спросила Настя после того, как мы с Федькой закончили.

Всерьез спросила — я видел, что она нам поверила. Поверила в то, что мы и вправду постояли около выхода из этой действительности, из Отстойника. В то, что выход отсюда есть и мы его можем найти. И его надо искать.

Бар к этому времени совершенно опустел, только Ира что-то делала за стойкой, брякая посудой, и к разговору нашему явно не прислушивалась.

— Пока… пока будем ждать — это раз, — загнул я палец. — Каких-нибудь новостей от Ивана или даже Милославского. А еще будем искать сами.

— Что искать? — спросила она.

Федька тоже посмотрел на меня вроде как с удивлением.

— А мы знаем намного больше, — обернулся я уже к нему. — Знаем, что Пашка много знает. Он, может, даже знает, где искать записи Серых.

— И че, мы его поймаем и пытать будем? — усмехнулся Федька. — Знает и знает, нам не скажет.

— Ну это еще как сказать. Приглядеться надо — может, что-то и нароем такое, что ему разговорчивости придаст. Еще… еще у шкипера Боталова жена вроде как осталась, помнишь? Надо бы с ней пообщаться.

— Ага… было такое, — оживился Федька. — Но только что-то сомневаюсь я в том, что она знает что-то. Если бы он ей доверял, то с собой бы взял. А так сам смылся, а жену в городе оставил, вроде как в непонятках.

— Это все же «вроде как», — поправил я его. — А может, так надо было.

— Так он же «ушел» уже, чего надо-то?

— А может, и не ушел, — пожал я плечами. — Там же автографы никто не оставлял. Да и этот, Лошаков у нас есть. По нему тоже бы что-нибудь выяснить неплохо было. И этот, комплект еще водолазный. Вот как думаешь, на кой хрен он им нужен был?

— Не знаю… — Федька даже в затылке почесал, а потом отхлебнул пива. — В порту могли зачем-нибудь, еще там, у пристани, где мы «Ваню-комсомольца» нашли.

— Это понятно, — вмешалась в разговор Настя. — А зачем им нырять было? Я вот слушаю-слушаю, а этого никак понять не могу. Вроде выходит, что у них никаких «подводных дел» не было.

— Это верно, кстати, — согласился я с ней. — «Ушли» они с суши… если ушли… и все у них как-то к суше получается привязанным. Комплект ремонтника — типа если что на винт намотается? — предположил я.

— Вов, блин, что тут намотать-то можно? — фыркнул Федька. — Нет тут в воде ни хрена.

— Ну не знаю… на мелководье винт погнуть в незнакомом месте, и потом его снимать… еще что-то, — взялся я импровизировать.

— Прятать что-то можно, — добавила Настя. — А потом с этим противогазом доставать.

— А ведь вполне, — сразу согласился Федька.

— Вполне, — признал и я. — Записки того же Серых, например. А Лошаков у них, как я думаю, был за мастера. Вот его и того, списали, чтобы не разболтал. Кстати, тогда получается, что не все, кто с Серых работал, «ушли», так? Иначе зачем так старательно концы в воду прятать? Кто-то еще остался.

— Пашка, — ухмыльнулся Федька.

— Да не только, я думаю, не только. Не один Пашка остался, люди остались. Нам поосторожней быть надо, к слову. Если они своих в расход пускали, то о нас, как мне кажется, тоже не сильно задумаются.

Я ожидал, что Настя сейчас возмутится и начнет требовать «все это прекратить», но ничего подобного не случилось. Она лишь кивнула и непроизвольно поправила кобуру с парабеллумом. Все верно, не тот типаж — пилот все же, а не маникюрша, да и вообще у нас ставки слишком высоки, чтобы задний ход давать. Мы с ней хотим отсюда уйти, вдвоем, вот для этого и рискуем.

— Ну пока мы до чего-то реального не добрались, дергаться они не будут, — сказал Федька, поразмыслив. — А вот если найдем что-то…

— Могут и сразу, если до них информация с Фермы доходит, — возразил я. — А я это вполне допускаю. Сам же Серых откуда взялся? Во-во. Кстати, нам бы найти способ эту самую Альбину Скляр проверить… Как это сделать?

— Если от самого начала, то на Ферме инфа должна быть, — сразу сказал Федька. — Милославский же всех новых опрашивает — и ее должен был.

— А ведь точно, — я даже по лбу себя ладонью хлопнул. — Надо… надо как-то Ваньку на это дело растрясти. Или… или в РОПП заглянуть. Кстати, Федь, РОПП вообще режимный?

— Не, не очень, вроде загса. Можно справочку попросить.

— Вот и попросим, — сказал я удовлетворенно, определив следующий шаг. — Наше здоровье.

Оловянные кружки вновь со стуком соприкоснулись боками.

— Кстати, — вдруг замер я, вспомнив, как рассматривал ботинок сгоревшей в костре женщины. — Федь, а ты инициалы на ботинке Скляр помнишь?

— Ну да, «Е. Скляр», — кивнул он и тоже озадачился. — А у нас ведь Алевтина, так?

* * *

Ванька, то есть Иван Зарубин, наш непосредственный начальник, появился с утра сам, привычно уже заехав на «шевролете». Сам он к роскоши владения автотранспортом начал явно привыкать и даже получать от нее удовольствие, потому что Федьке он сегодня места за рулем не уступил и повел машину к порту лично.

— А Степаныч где? — спросил Федька, заметив то, что за механиком мы заезжать не стали.

— Приболел, соплями гремит, — отмахнулся Иван. — Да для него пока все равно толком работы нет, сами разберемся.

— А с чем разбираться будем? — поинтересовался я.

— А с «Ваней-комсомольцем» для начала. Там сейчас обыск пойдет, надо приглядеть. А то им не свое — дай волю, так все переломают. А нам потом чинить.

Мы с Федькой переглянулись, пораженные скоростью роста в Иване всяких частнособственнических и просто жлобских инстинктов. Скоро так и нас догонит, прогресс налицо.

— А на Ферме чего сейчас? — уточнил я на всякий случай.

— Да ничего, все как после прошлого выхода, — махнул рукой Иван. — Милославский в думы погрузился, про нас на какое-то время забудут — до тех пор, пока опять куда-то сгонять не понадобится, куда ворон костей не заносил. Так что пока так… своими делами.

— Вань! — оживился вдруг Федька. — Раз ты у нас теперь кругом не халявщик, а партнер, то не прикроешь на денек?

— В смысле? — не понял Иван.

— В том, что приглядеть за пароходом ты и один пока сможешь, а нам бы с Вовкой сгонять на халтуру на денек. Ты в доле, однозначно.

Почему-то от такого прямого предложения Иван смутился и даже немного покраснел, но потом сказал:

— Можно, наверное. А что за халтура?

— А за машинами, — ответил Федька. — Одну в городе сдадим, а вторую… ее под конкретного покупателя, с очень большой скидкой… но человек очень полезный. Но все равно наживем, тут без вариантов.

— Блин… да на хрена вам рисковать? — чуть подумав, удивился Иван. — Нам и за буксиры премии, и вон свой «Титаник» заимели, чего дергаться?

— Обещали, — пояснил я. — Как раз этому «полезному покупателю» обещали «кюбеля» до холодов пригнать. Иначе нехорошо получится — обидится.

— М-да? — Иван опять призадумался. — Когда собираетесь?

— Да завтра бы и сгоняли с самого ранья, — ответил я. — Сегодня приготовились бы.

— Эх-ха… ладно, — согласился тот. — Сейчас со мной в порт давайте, а потом через часок я вас закину куда скажете.

— Лады! — хлопнул его по плечу Федька.

Окончательное искушение непосредственного начальства свершилось, похоже. До того бескорыстный Иван начал испытывать заметную страсть к наживе. Ну и хорошо, нам проще.

В порту, как оказалось, и без нас порядок умели поддержать. У «Вани-комсомольца» нас встретила компания из четырех недовольных мужиков, столпившихся возле небольшого зеленого «бантама» с поднятым тентом, и явно наслаждавшегося отправлением служебных обязанностей Пашкина, их на борт не пускавшего.

— Без лиц, внесенных в список, не пущу. Тут вам не ваш департамент, а городской рейд! — решительно и громко объявил он главному из ожидавших, бледному и сутулому мужику в сером длинном брезентовом плаще. — А я тут за главного.

— Да кто в списке-то? — явно разозлился тот.

— Это закрытая информация, — важно ответил Пашкин, заложив руки за спину и приветствуя нас, подходящих, одобрительным кивком. — Вот они в списке, в частности, — указал он на нас.

Мужики обернулись, бледный усмехнулся, покачав головой, протянул руку:

— Здорово, Вань! Это ты так распорядился, что ли?

— Ага, я, — кивнул Иван, хоть ничего такого у Пашкина не просил, насколько я знаю. — Забыл уточнить просто, что именно вам можно.

— Ладно, проехали, — отмахнулся тот. — Запускаешь теперь на борт?

— Давай, заходи.

Пашкин, от которого опять попахивало водочкой, невзирая на ранний час, гордо нам кивнул и так же гордо удалился, с явным осознанием выполненного долга и продемонстрированного авторитета. Компания же прибывших гуськом поднялась по сходням на борт.

Обыск шел культурно, иначе не назовешь. Хотя бы потому, что пришедшие никакого отношения к правоохранителям не имели, а были такими же сотрудниками Фермы, как и сам Иван. Ничего не ломали, ничего не разбрасывали, но при этом ни миллиметра не пропускали неосмотренным и непростуканным.

Примерно через час я и Федька со всеми распрощались и пошли на выход, завернувшись в дождевики. Решили Ивана не отвлекать: пусть и вправду приглядывает за имуществом, раз уж ему так в кайф, — и пошли пешком. Тут все же расстояния не те, чтобы так уж этих пеших прогулок опасаться, разве что погода настроение портила.

Из порта вышли на Октябрьскую набережную и по ней пошли в сторону центра. Хотели сразу отправиться на Крупу, но потом все же решили завернуть к общежитию за «блицем» — мало ли как планы изменятся и куда придется спешить? Да и заправить грузовик надо, и топлива для завтрашней вылазки припасти, коли выпала возможность ее совершить.

Пока шли к общежитию, почти не разговаривали друг с другом. Холодный резкий ветер умудрялся дуть прямо в лицо независимо от того, в какую сторону ты поворачивался и куда шел, опровергая тем самым все базовые законы мироздания. Поэтому мы больше капюшоны руками придерживали, чтобы их с головы не сдувало. Правда, при этом промокали рукава курток. Так что в кабине опеля я ощутил себя если и не дома, то как минимум в гостях у хороших людей, только сильно курящих. И когда грузовик лихо докатил нас до подъезда РОППа, то есть «районного отдела приема поселенцев», из кабины выходить откровенно не хотелось, даже в такую короткую пробежку.

В холле учреждения мы увидели с полтора десятка растерянных и задумчивых людей, по виду явных новичков в Отстойнике, таких, каким был я совсем-совсем недавно. Похоже, что они ждали появления Милославского с лекцией, то есть совсем как я в свое время. Но профессор, видимо, запаздывал.

Дежурный в форме, сидевший за зарешеченной стойкой, отправил нас в архив, находившийся на первом же этаже, в дальнем конце коридора. По пути столкнулись с невысоким мужичком в отглаженной, но сидевшей на нем, как на корове седло, форме.

— А, здорово! — с ходу узнал он нас. — Бирюков и Теодор Мальцев, если не ошибаюсь.

— Драсть, Сергей Геннадьевич, — поприветствовали мы его с ходу.

Это был Бочаров, тот самый, что «оформлял» меня в день моего провала в этот нелепый мир.

— Какими судьбами? — спросил тот. — Решили обратно попроситься? Так ничем помочь не могу.

Шутка эта была, похоже, у него дежурной, но мы вежливо поулыбались.

— Нет, нам в архив, запросик сделать, — сказал я.

— О чем, если не секрет?

Не думаю, что вопрос был продиктован чем-нибудь еще, кроме досужего любопытства, но я решил оставаться безукоризненно вежливым. Бочаров и мужик неплохой, и, глядишь, чем и поможет.

— На человека одного данные ищем, — сказал я. — Похоже, что погибшего.

— По работе, что ли? — уточнил тот.

— Да вроде как, — кивнул я, решив, что в сущности и не соврал.

— Ну пошли, я как раз в архив, — сказал он и пошел по коридору таким быстрым, несмотря на малый рост, шагом, что мы за ним едва поспевали.

Дверь в архив была покрыта бурым дерматином, прибитым гвоздиками с широкими медными головками, но стука пишущей машинки, доносившегося изнутри, она все равно заглушить не могла. Бочаров толкнул дверь и вошел, ну и мы следом, оказавшись в помещении, разделенном высокой стойкой на две неравные части, — малую для посетителей и куда большую для папок с бумагами.

За «ундервудом» сидела немолодая крупная женщина в очках, с серым пуховым платком, накинутым на плечи. Она курила, зажав в крупных желтых зубах смятую папиросу, и поприветствовала нас всех коротким кивком, не отвлекаясь от своего занятия. Бочаров дождался того момента, как она вытащит из каретки карточку из толстой желтой бумаги, и только после этого сказал:

— Наталья Сергеевна, тут к вам ребята из Горсвета с запросом.

— Из Горсвета? — удивилась она.

Голос у Натальи Сергеевны был громкий и звучный, аж эхо от стен. И это она просто разговаривает. А если рявкнет на назойливых просителей, то какой эффект будет?

— Да мы сейчас к Ферме прикомандированы, так что пока скорее оттуда, — поправил я Бочарова.

— А у вас на Ферме свой архив хоть куда, там все есть, что и у нас, и сверх того много.

— Да вот там какая-то путаница — решили здесь уточнить, — с ходу сочинил я версию.

В путаницу она поверила. Хотя бы потому, что архивом на Ферме заведовала не она. Это я буквально в глазах у нее прочел — эдакий оттенок снисходительности к бестолковости всех других архивариусов этой действительности. Она взяла со стола бланк запроса, отпечатанный на серой плохой бумаге, и толкнула его мне по стойке, все так же звучно сказав:

— Заполняйте — без помарок желательно, — после чего загасила папиросу в забитой окурками пепельнице.

К счастью, заполнять пришлось не плохой перьевой ручкой, макая ее в чернильницу, как здесь обычно бывает, а простым карандашом, да еще и на диво хорошо заточенным. В общем, вписал я в графу «имя» Алевтина, потом добавил «и еще, возможно, инициал Е», а в «фамилию» — Скляр, место, откуда прибыла, — «г. Дедовск, МО» — и больше ничего. И расписался, вписав в графу под моей подписью номер личного удостоверения. Но Наталья Сергеевна не удивилась такой скудности и путаности данных, лишь кивнула и сказала:

— Завтра после обеда заходите. Или могу почтой отправить.

— Мы лучше зайдем, только послезавтра с утра, — сказал Федька. — Вы же открыты будете?

— Заходите с утра послезавтра, — сказала она, величественно кивнув, и закурила следующую папиросу.

* * *

— Но ты поосторожней, лады? — сказал Федька, высаживая меня у дома.

— Ну не совсем же дурак, — вроде как согласился я с ним.

После визита в РОПП решили разделиться. Просто чтобы времени не терять. Федька займется подготовкой к завтрашнему походу, а я попробую выяснить что-нибудь про оставшуюся в Углегорске жену Боталова. Просто вспомнилось мне, что Боталов все больше в «Якорьке» ошивался, и мы там даже когда-то пытались справки наводить, но ничего из этого не вышло. А вот сейчас у нас появилась идея получше, которую я решил реализовать на практике.

Вырулив на Советскую, остановился у винного, единственного на весь центр города, где и купил две бутылки с белыми этикетками, на которых было отпечатано одно-единственное слово «Водка». Водка здесь, кстати, очень недурная, если вот так покупать, в бутылках, а не брать ее в розлив в рюмочных для алкашни, где ее разбавляют дешевой сивухой немилосердно, оставляя от вполне чистого напитка разве что название. Уложил в бумажный пакет — и туда же добавил банку с солеными зелеными помидорами, которых продавец наловил мне половником из большой кадушки, выискивая их в мутном рассоле. Аккуратно расположив это все на пассажирском сиденье, я газанул и погнал свой «тазик» в сторону порта.

Долетел почти мигом: центр Углегорска был словно прижат к реке, и оттуда до порта рукой подать, только на Октябрьскую свернуть — и сразу налево. В проходной меня уже узнали, лишь рукой помахал вахтеру, и вскоре лихо припарковал машину возле того самого флигелька, в котором обитал Пашкин. Подхватив пакет с покупками и бережно прижав его к груди, я постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел.

Флигелек внутри состоял из одной-единственной комнаты, в углу которой топилась печка-голландка, а сам Пашкин сидел за большим, сильно зашорканным письменным столом и читал газету. Перед ним стояла кружка чаю, на расстеленной чистой бумаге лежал бутерброд с копченой колбасой, сильно пахнувшей чесноком, — даже я с порога унюхал. Было тепло, сухо и хорошо.

— Здравия желаю капитану рейда товарищу Пашкину! — радостно отрапортовал я прямо с порога.

— Ага, заходи, Володь! — вроде даже обрадовался он, откладывая газету. — Чем, как говорится, могу?

— Да ничем, если честно, — сказал я, выставляя звякнувший стеклом пакет на стол. — Так, зашел вроде как поблагодарить за дружбу, поддержку и всякое прочее хорошее.

Пашкин насторожился на звук столкнувшейся боками стеклотары, а при слове «поблагодарить» энергично закивал, сказав:

— Да это мы всегда! Хорошим людям чего не помочь? Стаканчики-то нужны?

Думаю, что вопрос про стаканы был обычным уточнением о том, чего следует от меня ожидать. Поэтому когда я ответил в том духе, что не из горла же пить с хорошим человеком, Пашкин поднялся, подошел к массивному шкафу с привычно просверленными дверцами, откуда и вернулся с двумя солидного вида лафитниками из зеленоватого стекла.

— Старорежимные еще! — гордо сказал он, щелкнув ногтем по краю одной из посудин. — Тоже друзья подарили.

Склад вино-водочного явно не отапливался, так что водка в бутылке была если и не ледяной, то вполне холодной. Первая рюмка под помидорчик из банки, мятый, но упругий и пахнущий чесноком, прошла легко.

— От так, — сказал, сопровождая ее, Пашкин. — Все впору, что под гору. Давай по второй сразу, чего томить?

После второй я и начал выспрашивать изрядно подобревшего Пашкина про исчезнувшего шкипера. С его слов выходило, что шкипер был мужиком молодым, крепким, но скрытным и малопьющим, за что капитаном рейда был совершенно законно недолюбливаем. В «Якорьке» он действительно бывал часто, но пил мало и к компаниям не присоединялся. Поэтому когда исчез, горевали вроде как и несильно — повздыхали дежурно, да и только.

Вспомнил Пашкин и Серых, который в порту мелькал часто, вспомнил и Пашу. Вспомнил даже, как Паша напоролся на спрятавшуюся под причалом тварь, после чего «Карась» ушел без него и обратно уже не вернулся. Именно наш это был Паша, без ошибки, так что я мысленно вычеркнул его из списка друзей и записал в другой список — тех, с кем надо быть настороже, а случись что, так и жалеть не слишком. Как-то камера на борту баржи вспомнилась да сгоревший в костре труп. За такое можно и в расход пустить вообще-то.

Видел Пашкин и других людей с Серых, но, в отличие от Мамеда, однозначно определить их как горбезопасников не смог. Сказал только, что «серьезные люди, не шелупонь». Официально занимались водкой, с его же слов, но лично Пашкину казалось, что груза у них всегда было мало. Кто-то говорил, что они пока до Углегорска добирались, уже разгрузиться успевали: водка много где нужна… Но тут уже не проверишь — сейчас, по крайней мере.

— А у него вроде жена была, у Боталова? — спросил я, наполняя уже только лафитник Пашкина. Тот разговором увлекся и даже не заметил того, что я пью мало и уже третий тост мусолю одну и ту же порцию. А может, заметил и этому тихо радовался, потому что ему же больше останется.

— Была, ага, — кивнул он, протягивая руку за рюмкой. — Такая девка… ну… — показал он руками, какая. — Хорошая, в общем. К ней потом многие подкатываться пытались.

— А сейчас она где?

— А вот не знаю, не скажу, — развел руками Пашкин. — Как Васька Боталов исчез, так и она приходить перестала. Была раза три, наверное, насчет поисков справлялась, а потом все.

— А работала она где?

— Работала? — озадачился Пашкин, даже в затылке почесал. — Работала… работала… помнил ведь, прости господи, помнил… Черт, прямо в голове крутится, а вот не вспоминается…

Я услужливо налил ему еще, он кивнул благодарно, замахнул дозу.

— Сейчас, посиди чуток, спрошу, — сказал он, поднявшись из-за стола.

Несмотря на то что Пашкин почти всю бутылку употребил, шел он твердо, демонстрируя стойкость, достойную должности. Отсутствовал недолго — минут пять всего. Распахнулась дверь, впустив в теплоту конторского флигеля порыв холодного и мокрого ветра, а затем захлопнулась, вновь отсекая путь непогоде.

— Напомнили ребята, — сказал он прямо с порога. — В хинкальной она работала, а может, и сейчас работает, у грузина этого, буфетчицей — Валей зовут.

Мне сразу вспомнилась Ира, та самая, что вчера разливала нам пиво в «Деловом клубе». Вот ее я хорошо помнил по хинкальной, а Валя… мне кажется, что никакой Вали там сейчас нет, не работает там Валя. Ну да ладно, все какая-то ниточка. Вот Ира, например, эту Валю может знать.

Распрощаться с Пашкиным получилось не сразу: у него душа жаждала продолжения банкета. Спас меня какой-то высокий и тощий дядька с задумчивыми глазами, который, как он сказал, заглянул «на огонек». Пашкин обрадовался, представил его «Колюней — механиком от Бога», после чего усадил Колюню за стол и достал непочатую бутылку из пакета. А я выскользнул за дверь.

Так… что дальше делать? С Ирой идти беседовать, на обаяние бить, про Валю выспрашивать? Или с Шалвой сперва побеседовать, порасспросить? Это умнее, на мой взгляд, это правильно будет.

«Тазик» вновь завелся — звук моторчика звонким эхом отразился от стен. Шустрая машина, увернувшись от ехавшего навстречу грузовика, выкатилась в ворота, лихо проскочив по большой луже и подняв огромные фонтаны воды. Заодно и под тент залетело немало: пришлось рукавом утираться, грязно при этом ругаясь.

Темнело — в это время года сумерки чуть не после обеда наступают. На домах начали зажигаться фонари, быстро, один за другим: на электричестве и освещении здесь никто не экономил — все равно в финале такая экономия дороже выйдет. Люди на улице начали заметно жаться к кругам света, да и вообще поток пешеходов быстро редел. Тех, кто с работы, машинами развезут, «пепелацами», а те, кто просто так, уже куда-нибудь под крышу нырнули или поближе к свету и людям жмутся.

Дождь заметно ослаб, но, как мне показалось, стало холоднее. Не зима ли начинается все же? Пора уже, пора. Навстречу проехал большой додж «Олл Карри» Беленко — начальника Горсвета, моего официального самого главного начальника. Он свернул в сторону набережной, к «Беверли-Хиллз» поехал — туда, где все городское начальство живет. Следом проскочил по улице серенький «кюбельваген» с запаской на покатом передке, в котором за рулем сидел Антонов — заместитель Беленко и по факту настоящий оперативный руководитель Горсвета. Его машина поехала дальше, не сворачивая к реке, из чего я заключил, что Антонов, наверное, до того уровня начальственного не дорос, чтобы в «Беверли-Хиллз» жить: рангом не вышел.

Вывеска шашлычной «Телави» равномерно мигала — Шалва Абуладзе полагал, что так она больше внимания привлекает. Хотя шашлычную и без того весь город знал, и если кто в нее шел, то вполне целенаправленно: праздношатающиеся в нее редко заглядывали. Припарковав «тазик» между развозной полуторкой с рекламой «трактиров Абуладзе» и переделанным в пикап легковым опелем с надписью «Пиво с доставкой» на борту, я выбрался из машины, привычно чертыхнувшись из-за неудобства такого действия, огляделся вокруг внимательно и быстро проскользнул в дверь ресторана. Пахнуло теплом, запахом жарящегося мяса, навалилось привычным трактирным шумом, а по тутошним реалиям еще и чувство безопасности добавляется.

Шалва заметно удивился, увидев меня одного, а еще больше удивился тогда, когда я уселся не за стол, а за столик.

— Шалва, а здесь у тебя пиво-то есть?

— Хо! Как не быть, а? — даже возмутился он. — Не хватает даже — люди заказывать начали, сегодня вторая доставка уже, — кивнул он в сторону входа, и я вспомнил про стоящий на улице опель. — А ты что, специально из-за пива пришел?

— Не, я по делу, поговорить надо, а пивка уже до кучи.

Подумал при этом, что на выпитую водку оно как бы и не очень кстати, но потом решил, что после пары рюмок катастрофы не случится. Шалва между тем наполнил кружку и выставил ее передо мной, сказав:

— Угощайся.

— Спасибо, — кивнул я и поднял кружку вроде как в знак приветствия. — Шалва, а ты вот что скажи мне… у тебя раньше в хинкальной такая Валя работала буфетчицей?

— Валя? — вроде как удивился он вопросу. — Валя работала, до тебя еще, а ты зачем интересуешься?

— Она же за Боталовым была замужем, так? Шкипером? — уточнил я.

— Верно, — кивнул Шалва. — Но не замужем, а… ра квия… жили вместе, в общем. Так тебе зачем знать? — опять взялся он настаивать.

— Тут такое дело, — начал я на ходу сочинять версию, — ну ты в курсе, что Боталов вместе с баржой пропал семь месяцев назад, так?

— Хо, знаю, — сказал он, явно ожидая от меня объяснения.

— А мы в рейде были и вроде как наткнулись на их следы. А может, и не их. А может, и не следы. По-хорошему, надо бы с ней поговорить, расспросить кое о чем, уточнить, но вот так с ходу подкатываться не хочется. Может, она только успокоилась, а что мы нашли — так и вовсе ни при чем, а будет одно расстройство. Да и по-любому не знаю я, где ее искать, вот к тебе и пришел.

— А-а… — солидно кивнул Шалва в знак понимания. — Искать не знаю где, она, слышал, переехала, а ты же Иру знаешь, да? Она с ней дружила, та знать может.

— Вот и хочу у тебя чуть-чуть заранее выспросить, — сказал я, отпив еще пива. — Она как, Валя в смысле, убивалась сильно после того, как Боталов пропал?

Шалва задумался, потом плеснул себе пива в небольшой стаканчик, но пить не стал, так и крутил стакан в руке.

— На неделю отпуск взяла, потом снова на работу вышла. Сильно расстроена не была… нет, знаешь, не была.

О чем это говорит? Да ни о чем. Если она Боталову не жена, а так, сожительница, то и отношения у них могли быть какими угодно. Пропал — да и черт с ним, помер Трофим — да и хрен бы с ним, другого найдет. Такие отношения без всякой любви сплошь и рядом строятся. Кстати…

— А сейчас у нее другой кто-то — или она одна?

— Вроде встречается с кем-то, заходил к ней один в хинкальную… а больше ничего и не скажу, — развел он толстыми волосатыми руками. — Врать не хочу, а знать не знаю.

— Хорошо, спасибо, — кивнул я. — По крайней мере, знаю, что поговорить с ней можно будет, раз она горем не убитая.

— Не убитая, поговори, — сказал Шалва уверенно, а потом, помолчав, добавил: — Она, если честно, даже когда ее сожитель здесь был, вела себя… ра квия… свободно вела, да. Вахтангу любезности оказывала, да. Когда тот пропал, она все равно оказывала. Но это между нами, да?

— Могила, — сделал я решительный жест рукой, призванный подчеркнуть мою решительность в сохранении чужой интимной тайны. Оно того и стоило, наверное: ведь Вахо сюда с женой провалился. Да и Шалва, кажется, тоже.

— Шалва, а Ира кому оказывает?

— Что оказывает? — растерялся тот.

— Ну эти, любезности.

— А-а, что ты такое спрашиваешь? — даже покраснел он малость.

— Да ничего и не спрашиваю, в сущности, — вроде как дал я задний ход.

— Э, так давай, — наклонился Шалва ко мне и еще по сторонам глянул, чтобы никто его откровений не подслушал: — Ира мне любезности оказывает, поэтому в гостиницу перевел. У нее там номер, служебный вроде как, она там живет теперь даже. Я устаю, работы много, отдохнуть хочется, так?

— Так, наверное, — кивнул я. — Лишь бы на здоровье.

Последнее замечание Шалве почему-то польстило, и он расплылся в довольной улыбке. Пиво я до конца допивать не стал, а гостеприимный хозяин от денег за него отказался — просто отмахнулся. Ну спасибо, раз так. А я, чтобы времени не терять, покатил сразу в «Деловой клуб», то есть в гостиницу, в которой теперь работала буфетчица Ира, подруга вполне утешной сожительницы пропавшего шкипера.

Стало еще холоднее, а когда я выбрался из машины, лужица под ногами вроде бы даже хрустнула тонким ледком. На входе меня остановили — охранник был новый, крупный молодой блондин в черной рубашке. Он вежливо попросил мое удостоверение личности, полистал записную книжку, лежавшую на конторке, и после того как нашел в ней мою фамилию, превратился в саму любезность и предложил пройти туда, куда мне хотелось пройти.

Если в прошлый раз в зале было всего двое, а потом и вовсе одни мы остались, то сегодня здесь сидело человек шесть. Некий прогресс налицо, как мне кажется. И судя по отсутствию верхней одежды, все приезжие, постояльцы гостиницы. Ни у одной из двух занятых кабинок пальто с куртками не висели.

Я в кабинку усаживаться не стал, а направился прямо к стойке, откуда мне гостеприимно и, кажется, даже искренне, улыбалась Ира.

Была она невысокой, полноватой, белокожей, очень светловолосой блондинкой, при этом ее тонкие волосы завивались в шелковистые кудряшки на эдакий невинно-овечий манер. Фигуристая, с пышной грудью и толстоватым задом, но вполне тонкая в талии, лицо вроде и простенькое, но очень приятное — носик кругленький курносый, ямочки на щеках, губы полные, зубы белые. Глаза… глаза немного подводили: больно глуповаты были, но если их воспринимать не как зеркало души, а просто как деталь экстерьера, как пуговицы на кофточке, например, то с ними тоже все нормально было — голубенькие, блестящие, ресницы часто хлопают, что уже лучше пуговиц. Почему-то легко представилось, как она на кухне Шалве «любезности оказывает».

— Привет, — поздоровался я и уселся на табурет перед ней, отчего Ира как-то подтянулась и заулыбалась шире.

— Ой, кого не ждала вот так, одного, — как-то растягивая слова, сказала она, при этом ловко выдергивая чистую кружку из-под стойки. — Пивка?

— Ага, пивка, — подтвердил я ее догадку.

Она ловко наполнила кружку почти без пены, выставила передо мной, заодно добавив тарелочку маленьких соленых ржаных сухариков.

— Так что один пришел-то? — встала она передо мной, чуть наклонившись вперед.

Одета она было во что-то псевдонемецкое, фольклорное такое, с крахмальным передником и большим декольте, поэтому такая ее поза предоставила мне прекрасный обзор ее белоснежных достоинств.

— А поговорить с тобой хочу, — сказал я честно и добавил, отсалютовав кружкой: — Твое здоровье!

— Ой, да спасибо, — вдруг застеснялась она или сделала вид, что застеснялась.

— Да не за что. Ир, а ты с Валей, что с тобой раньше работала, отношения поддерживаешь?

Она немного растерялась — явно такого вопроса не ожидала, — но потом сказала:

— С Деминой? — уточнила она и, увидев, что я кивнул, хоть понятия не имел, как ее фамилия, сказала: — Ну да, поддерживаю. Подруги мы с ней. А что, понравилась?

— Ну как тебе сказать… — Я чуть выдержал драматическую паузу, заполнив ее добрым глотком из кружки. — Я ее и не видел вообще-то.

— А че тогда?

При этом лицо Иры выразило крайнюю степень удивления.

* * *

— Даже не планируй ничего со мной совместного, — сказала Настя, собирая в небольшую сумку какие-то вещи. — Дождь прошел, заморозки, так что работы у меня будет столько, что… сам понимаешь. Кстати, если до вечера не вернетесь — вылечу в Порфирьевск, понял? Так что поосторожней.

— Да мы всегда… сама знаешь. — Я лежал на кровати, закинув руки за голову, и пытался выбрать между здоровым сном и чтением книги на этот самый сон грядущий.

— Ага, знаю. Я предупредила, в общем, а вы потом будете топливо с ресурсом компенсировать. Кстати, я на тебя и на аэродроме рассчитываю — ты же все равно бездельничаешь.

— С чего это? — возмутился я. — Я тут чисто комиссар Мегрэ, хожу под дождем, в плаще и шляпе, на каждом углу по рюмашке принимаю, расследую… всякое, а ты вот как, даже не оценила.

— Пока, насколько я поняла, ты к Шалвиной любовнице на свиданку напросился — чего же тут ценить? И рюмашки оценила, вон от тебя пивом как прет. Так рюмашки или кружки были?

— Кружки, — ответил я и добавил: — Пиво всегда кружками пьют, если ты не в курсе.

Про водку с Пашкиным я решил все же не распространяться.

— А поживешь с тобой — в курсе всего будешь, — отрезала она. — Ты как с утра вставать будешь?

— Да ладно! — возмутился я даже. — Выпил-то всего ничего, никакого похмелья не запланировано.

— Ну-ну. А храпеть будешь — пойдешь спать в душ.

— А ты раньше меня усни — и ничего слышать не будешь.

— Только и остается, — вздохнула она. — Ладно, что узнал, говори.

Узнал я немного за сегодня, так что рассказ много времени не занял. Настя выслушала молча, потом сказала:

— Я бы на твоем месте с Федькой вдвоем этим занималась. Так, на всякий случай. Меня же ты все равно не возьмешь, так?

— Пока стрелять как следует не научишься — не возьму, — ответил я не то чтобы честно, а скорее с подковыркой. Стреляла Настя куда хуже, чем самолет водила, и при этом тренироваться не желала, несмотря на все мои уверения в том, что это ей никак бы не помешало. Хотя бы исходя из вероятности того, что какая-нибудь тварь из темноты кинется. Не то чтобы плохо, но все же куда лучше можно научиться, причем быстро.

— Вот пристал… некогда мне.

— Давай так, — приподнялся я на локте. — Меняю тренировку в стрельбе на занятия с самолетом. Ты постреляла — я полетал.

— Нет, так нельзя! — аж подскочила она. — Мне помощник нужен, на которого рассчитывать можно.

— А мне… напарник, да. На которого рассчитывать можно. Хотя бы в том, что этот напарник с перепугу мне в задницу не стрельнет, — парировал я.

Она засопела, как всегда делает, когда злится, но что сказать не знает. Потом буркнула:

— Ладно, вернешься — поговорим.

— Угу, — кивнул я. — Да, вот еще что… ты мне любезность не окажешь?

— Что? — повернулась она ко мне с недоумением.

* * *

Дождь закончился, и судя по заметно прояснившемуся небу — окончательно. Не то чтобы ясно стало, но тучи поднялись намного выше, а вместо воды с неба сыпалась белая сухая крупа, скапливающаяся в замерзших за ночь ямках в грязи белыми узорами. Ветер стал уже по-настоящему холодным, просто ледяным. Осень уступила место зиме, и та стремительно вступала в свои права. И похоже, что стадию «снег с дождем» местная природа решила пропустить.

Выехали мы привычно затемно, что и немудрено, и первые признаки рассвета застали нас уже за Кликушином, на полпути к Порфирьевску, на пустынной дороге, ведущей через бесконечное грязное и заросшее сухими теперь сорняками поле. Снежная крупа здесь выглядела вполне полноценной поземкой, а ветер был таким сильным и порывистым, что ощутимо раскачивал совсем не легкий грузовик, налетая на него с яростью взбесившейся собачьей своры, норовя протиснуться через щели в кабину и выдуть из нее все тепло.

— Теперь река встанет, — нарушил затянувшееся молчание Федька. — Если они чо спрятали в порту или там, на пристани в Красношахтинске, до весны уже не дотянешься.

— Ну если вопрос так принципиально ставить, то в нормальном скафандре и шлеме-«трехболтовке» дотянуться можно, — возразил я. — По любой погоде и в любое время года — знать бы куда и зачем.

— А что, у тебя скафандр на примете есть? — хмыкнул он скептически и закурил очередную папиросу, заставив меня выразительно вздохнуть. Правда, его это ничуть не тронуло, хоть обвздыхайся.

— Ивану можно задачу поставить, а он к Милославскому сбегает. А тот уже все добудет.

— Ну если так… Только тогда Милославский весь навар сам и соберет, с нами не поделится. Мне-то и здесь нормально, а ты хрена своего выхода найдешь, — высказал вполне здравую мысль Федька.

— Тоже верно.

Вновь замолчали. В кабине ощутимо потряхивало, но я при этом все норовил задремать, а лежащий на коленях немецкий автомат постоянно норовил соскользнуть и свалиться на пол.

— Чо, не выспался? — спросил Федька.

— Не-а, не спалось чего-то.

И выпитое вчера здесь вовсе ни при чем: мысли спать не давали. В голове как колеса игрального автомата крутились мысли, собираясь в самые невероятные комбинации. Надо было отдохнуть — так черта с два: мозг занялся пережевыванием полученной за последние дни информации. И ладно бы до чего путевого додумался, так ведь нет, никакие гениальные мысли и идеи меня так и не посетили. Зато теперь зеваю так, что рискую челюсть вывихнуть. И Федьку зевотой заражаю. Он как увидит, что я зевнул, так и сам через несколько секунд повторяет.

— Гля, волки, — показал Федька на цепочку серых теней, бегущих по полю у самой кромки серого, облетевшего леса. — Тут вроде как за своих, живые, не твари какие-нибудь.

— Это точно — все лучше, чем «пионеры» какие-нибудь, — согласился я.

Стая вскоре скрылась в роще, смотреть стало не на что, кроме редких ворон, время от времени пролетавших над полями. Затем и они исчезли, Тьма была уже близко.

— Такое ощущение, что никогда к этому не привыкну, — сказал я. — В смысле, на Тьму смотреть каждый раз страшно. Ты вот как на этот счет?

— Такая же хрень, — сказал Федька, глубоко затянувшись и задымив всю кабину. — Сколько ни гляжу, а все поджилки трясутся. Это у всех так. Слышал теорию, что она как-то страх вокруг себя распространяет, так что это не потому, что она с виду такая страшная. Ну как этот, блин, инфразвук.

— Может, и так.

— Кстати, что Ира-то тебе рассказала?

— Ира? — переспросил я. — Ира рассказала, что эта самая Валя нашла себе нового жениха уже через неделю — какого-то Николая, вроде даже в Администрации работает.

— Кем? — заинтересовался Федька.

— Да кем-то так, чиновник для поручений или что-то подобное, — вспомнил, что рассказала мне вчера буфетчица. — Удачно, говорит, пристроилась. А сейчас его перевели временно в Захолмье, ну и она вместе с ним уехала. Так что месяца четыре они не общались.

— А где живет, знает?

— Дала наводку вроде, посмотрим. И она там в гостинице сейчас администратором или кем-то вроде. Кавалер и устроил, похоже.

— А по Боталову что?

— Ира особо не в курсе — знает только, что Валя ему рога пририсовывала часто, но аккуратно, до самого конца не попалась, пока тот не пропал.

— А новому кавалеру?

— Да тоже уже вроде бы успела… — Я в очередной раз открыл ветровичок, чтобы запустить в кабину больше воздуха, пусть и холодного, а то скоро сквозь табачный дым тут ничего видно не будет. — Она, насколько я понял, из породы «ищущих», на одном кандидате не останавливается. Жила с Боталовым, но если бы удалось, например, Вахтанга от жены отбить, то она бы к нему соскочила, хоть Боталов и молодой, а Вахтанг в возрасте и с пузом. Но… сам понимаешь, зато в городе фигура. И с этим, новым, все то же самое.

— По-любому надо будет в Захолмье сгонять, побеседовать, — заключил Федька.

— Ага, завтра и метнемся. С Ромой разберемся сегодня, все дела закроем — и дернем. Так, вон ворота, теперь давай повнимательней, — показал я на распахнутые ворота складского двора при железнодорожной станции Порфирьевска.

У цели мы, можно сказать, скоро из безопасности автомобильной кабины придется вылезать.

Опель втиснулся в ворота, затем поехал меж двух длинных складских корпусов из грязного бурого кирпича, звук работающего двигателя отразился от стен и вернулся к нам, сделавшись очень громким, почти оглушительным. Это пугало, хотя на самом деле со стороны нашу машину расслышать было теперь, наоборот, сложнее.

Впрочем, твари Тьмы руководствовались не слухом и не обонянием, а каким-то совсем другим чувством. То, что они чуяли человека, — в этом никакого сомнения нет, но вот как именно — никто и не понял пока. В брошюрке Милославского было лишь написано, что твари гарантированно чувствуют кровь, как акулы. Если кто-то в группе людей ранен, например, то атакуют всегда его. Это здесь уже за аксиому полагается.

— Так… на месте… — пробормотал Федька, пригнувшись к рулю и пытаясь осмотреть крыши складов.

— Ага… я на подножку вылезу, — сказал я, аккуратно распахивая дверцу.

Снаружи было тихо — в преддверии Тьмы ветер уже привычно стих. Просто было серо, сумрачно, страшно, в голове шумело, и вновь это монотонное назойливое бормотание словно вгрызлось в мозг, путая мысли и рассеивая внимание. Нет, по воде куда проще было — жаль, что сюда никакая речушка не подходит.

Так после нас сюда никто и не заглядывал — все осталось, как мы бросили. Вон и «кюбель» в боксе, его сейчас забрать попытаемся, вон и второй «шнауцер» с открытой кабиной. Ох, офигею я его вести сейчас, как бы тепло одет ни был. Что за манера тогда была машины без нормальных кабин делать? Трудно, что ли? Или глобального потепления ждали?

— Федь, кстати, надо бы еще и на стоянку глянуть, — вдруг выказал я неожиданно пришедшую в голову мысль, когда опель остановился. — Раз уж тут временная аномалия, а ты осматривал то, что там стоит, давно уже, то, может, есть смысл?

Кроме ряда боксов на станции была немалая стоянка с трофейной техникой. Когда-то давно, до моего еще появления в этом мире, Федька с прошлым партнером осмотрел там машины и пришел к выводу, что стояние, пусть даже под брезентом, на открытом воздухе на пользу им явно не пошло. Но тогда он не знал главного — то есть того, что время на границе Тьмы движется в противоположном направлении. Это нам позже на Ферме подсказали, да и сами мы одну странность заметили: те машины, что мы забрали в прошлом рейде, оказались в лучшем состоянии, чем те, что когда-то Федька забирал. Так что…

— А чо… давай глянем по-быстрому, там вообще было что брать! — оживился он. — Там вообще наборчик-то хороший был.

«Блиц» завернул за угол складского корпуса и оказался как раз на той самой стоянке. Да, много тут всего, много.

* * *

Я оказался прав: перевернутое время действовало, как ему и подобает. Почти сразу мы подобрали «на вывоз» такой же опель, как и у Федьки. Такие городу нужнее всего, так что его в Горимуществе с руками оторвут. «Кюбеля» из бокса забрали, посадив на жесткую сцепку к машине Федьки, а потом нашли еще один, покрашенный почему-то в пустынные цвета, но с полноценным тентом, который прицепили ко второму грузовику, соорудив жесткую сцепку сами, из железного гнутого прута и проволоки.

Машины не заводились сразу, новый «блиц» пришлось таскать на тросе за старым минут десять, пока он завелся. Но завелся все же, а «кюбели» мы так и оставили не заведенными до безопасного места: все равно на буксире поедут.

Это описывать коротко, а умаялись мы так, что язык на плечо вываливался. Все машины стояли без колес, все пришлось «обувать» заново, вывозя «скаты» со склада. Спешили, боялись, дергались, полноценно мог работать только один, второй больше по сторонам оглядывался. Когда грузили аккумуляторы, которых на складе тоже немалый запас был, я застрелил какую-то невиданную доселе тварь, по силуэту похожую на горбатого человека. Тварь появилась из-за угла, замерла на секунду, но так вышло, что у меня как раз в эту сторону ствол автомата был направлен, так что она сразу словила четыре коротких очереди, сваливших ее с ног.

Потом появилась стайка призраков, крутившихся пока высоко, но действовавших на нервы до предела. Без очков мы, правда, не работали, а главная опасность призрака как раз в том, что он атакует через глаза, но есть же еще опасности и не главные. И когда вся стая опустилась вниз и просто пронеслась мимо нас, я узнал, чем это еще может грозить: страшно было так, что я чуть в штаны не навалил, а заодно ссадил палец колесным ключом. Показалась кровь, и Федька сразу засуетился, потребовав бросать погрузку аккумуляторов и валить отсюда немедленно. Что мы и сделали.

Я вскарабкался в кабину грузовика, убедился, что все окна закрыты, и пристроился в кильватер второму «блицу», за которым, такой крошечный на его фоне, тащился немецкий военный внедорожник.

К нашему великому облегчению, «гончих» на этот раз не было. Вот от них мы в прошлый раз настоящего страху натерпелись, а сегодня так, ерунда была, можно сказать. Хотя только сейчас я окончательно понял, почему мы тогда с Настей на самолете так старательно от этих призраков убегали. Вблизи они такую панику вызывают, что Настя просто не смогла бы машину вести, мы бы в землю воткнулись.

Опель, который я вел, хрипел, чадил, мотор сбоил время от времени то на один цилиндр, то на другой, но постепенно все выправилось, машина пошла ровнее, и мотор заработал как надо. Веса «кюбельвагена» она даже не ощущала, похоже; руль, разрабатываясь, крутился все легче и плавнее, и когда впереди показалась окраина безлюдного Кликушина, я окончательно почувствовал себя в безопасности.

Там мы впервые остановились проверить груз и технику.

— Вов, предлагаю пока второго «кюбеля» не сдавать, — сказал Федька, оглядев машины.

— А чего? — немного удивился я. Федька вообще-то был склонен весь товар сразу в наличные превращать, а те в карман уминать, — а тут вот так.

— Да как те сказать, — чуть задумался он. — Мало легковушек толковых. Ты же сам видишь. На станции четыре десятка машин, из них только три легковых было. Кто знает? Вот одного «кюбеля» Роме продадим — и будет нам за это его вечное расположение. А потом, глядишь, еще кто захочет — а у нас уже и нет. А цена городская на него… ну, блин, тыщ пять дадут, так? Деньги, конечно, но мы с «блица» три по столько возьмем, наверное. Может, придержим?

— Да без проблем, — признал я резонность его доводов. — А где и как?

— А мы его сегодня за городом заныкаем, брезентом накроем, а завтра, например, оттащим в Сальцево и к Сергею на хранение поставим. Там это недорого.

— Согласен.

Все верно он рассудил, при таком дефиците легковушек лучше «представительского подарка» и не придумать. Так и сделаем.

Один «кюбельваген» спрятали на заброшенной МТС в десяти километрах от города. Загнали за пустующий кирпичный гараж, накрыли брезентом, обвязали аккуратненько, чтобы тент ветром не сдуло, — ничего, постоит денек-другой, никто его не найдет. Зато никаких записей про въезд в город не будет, равно как и излишнего интереса. А затем сразу поехали на Крупу, где Федька побежал в здание Администрации, а я остался у машин.

Стало еще холоднее — хорошо, что оделся правильно, практически по-зимнему. Курильщиков на крыльце уже не было: погодой вымело, где-то на лестницах дымят. Крупа сыпала все гуще. Если с подмерзших мостовых ее еще как-то сдувало порывистым ветром, сбивая в быстрые и короткие белые вихри, то у стен домов и просто под кустами намело уже изрядно, все побелело.

Федька вышел из здания минут через пять, явно разочарованный.

— Чего?

— Да болеет Рома, блин, — ответил он, недовольный. — Думал сегодня все закончить, а тут…

— А завтра будет?

— Да хрен его знает, — пожал он плечами. — По-хорошему, заехать бы надо, спросить.

— Давай заедем. Адрес знаешь?

— Знаю, он в Больничном переулке живет, рядом с госпиталем.

Поехали не сразу — сначала завели с толкача второй «кюбель», покатав кругами по площади. Как и ожидали, машина завелась, прочихалась, затем моторчик зажужжал ровно.

— На ней и поедем давай, — сказал Федька, втискиваясь на пассажирское сиденье. — Опеля потом перегоним, а пока эта пусть покатается.

— А машину не разгрузят? — обеспокоился я.

— Не, я с караулом договорился, полтешок сунул — она у них прямо под окном стоит.

«Кюбель» бежал резво, даже резвее моего «тазика», за счет заднего привода, наверное. При этом на ходу он мне понравился — и управляется легко, и через еще не замерзшие лужи запросто переезжает. Ну да, говорят, что по проходимости он как «виллис», даром что без заднего привода, а только за счет веса и того, что мотор над ведущей осью: и передний мост не закапывается, и задний не проскальзывает где не надо.

А еще понравилось то, что в него как в обычную машину садишься. То есть дверь открыл — да и сел, а не как в «швимваген»: в тот разве что летом удобно, наверное. А так, каждый раз тент поднимая или подлезая сбоку, согнувшись в три погибели, — нет, там все не так.

По теплу «кюбель» ничуть не лучше «швима», такая же жестянка без всякой изоляции, просто штампованные борта и дверцы, но хоть от ветра прикроет, дверцы цельные, с окошками в брезенте на легком каркасе. Но промерзать будет насквозь, — а если изоляцию сделать, то, наверное, маленький моторчик и веса ее не потянет. А может, и потянет.

А так в остальном одно и то же — недаром эти две машины ближайшие родственники. И все органы управления, и брезентовые каркасные сиденья, и даже звук от них одинаковый.

Пока Федька бегал домой к Роме, я катался вокруг квартала, продолжая заряжать батарею. Потом Федька, явно дождавшись моего очередного проезда мимо, выскочил на крыльцо, и я запустил его в машину.

— Завтра после обеда он придет, — известил Федька о результатах своего похода. — С утра у них что-то вроде учебы, а потом у себя будет. Да и не болеет он ни хрена, так, дома отсиживается: на работу ему лениво по холоду.

— Ну хоть завтра придет.

Повозиться еще пришлось. Новый «блиц» перегнали на охраняемую стоянку на Каляева, к рынку — там у них с этим делом все строго, торговцы товар прямо на машинах там хранят, — потом вернулись обратно и перегнали туда же машину Федьки: с грузом аккумуляторов он побоялся ее возле общежития оставлять. Так что и домой его везти тоже мне пришлось.

* * *

Настю на аэродром я отвез еще до рассвета — работы у них и вправду было, как она и предсказывала, через край. Пока дожди лили, дела накапливались, а теперь надо было срочно все их расталкивать. Погода не то чтобы до конца летной была — и ветер резкий, и осадки, но все не как раньше, так что летали.

Мы же с Федькой решили, раз до середины дня время есть, сгонять в Захолмье, поглядеть на ту самую Валю, что умела «оказать любезность» шеф-повару Вахтангу. Хотел я сначала взять «на пробу» для этой поездки «кюбель», но потом решил не рисковать — он на продажу, мало ли что… Так что ездили мы сегодня на «тазике».

До Захолмья было километров двадцать пять по относительно приличному укатанному грейдеру. И дорога была не пустынной — грузовики по ней катались, и параллельно с ней железка тянулась, на которой я заметил ремонтный состав и кучу мужиков в спецовках.

— Поезд хотят пустить, узкоколейку, — пояснил Федька, показав на них. — Тогда вообще благодать будет. Она тут была, но вроде как состояние хреновое, вот и перекладывают заново.

— А чего, неплохо было бы, — кивнул я. — Как рейсы по расписанию появятся, так все, считай, что прямая связь. А ты раньше в Захолмье бывал?

— Да тыщу раз, — ответил Федька, попутно пытаясь прикурить папиросу. Прорывающийся под тент ветер никак не давал ему этого сделать, задувая спички в ладонях, а я наблюдал за его мучениями с откровенным удовольствием.

— И как там? Что там есть?

— Ну… как Красношахтинск примерно. Там лесопилка и лесозаготовки. Будет железка — с вывозом проще станет. А так что есть? Гостиница есть, пара кабаков… да и все, больше и нет ни хрена. А что тебе нужно?

— Без понятия, — пожал я плечами, — просто так поинтересовался.

— А…

Пока ехали, заметно продрогли. На ногах хоть и ботинки на меху, но все равно холод прошел. И руки на руле закоченели, и лицо замерзло. Надо было шерстяной подшлемник прихватить, который в маску раскатывается. Но прощелкал, не начал еще «по-зимнему» мыслить, а пора уже.

Захолмье и вправду больше всего Красношахтинск напомнило. Такие же двухэтажные дома в центре, в большинстве своем деревянные на каменных фундаментах, окраины частным сектором застроены. Заброшенного и нет ничего вроде как, поэтому периметр вокруг городка простенький — проволока, да и все. Везде спокойней живется, только в Углегорске такие безобразия, похоже.

На улицах не сказать чтобы оживленно было, все же рабочий день, но и не пусто. Маленький базарчик раскинулся прямо на центральной площади городка, огороженный деревянным забором. Там же, на площади, было здание местной администрации — копия красношахтинского НКВД, по которому мы шарились, и гостиница «Дом колхозника», в которой, судя по полученной от Иры информации, эта самая Валя и должна была работать. Впрочем, сейчас странноприимный дом именовался отелем «Золотая роща» и был в собственности кого-то из Углегорска, как мне Федька сказал. И не Шалвы, как я было сперва подумал.

— В гостинице ресторан есть, он вроде как приличный, — продолжил процесс просвещения Федька. — А вон там видишь, за рынком? Трактир «Зорька», так? Так там что водку разбавляют, что кормят дерьмом, что драки каждый день. Там вся лесопилка и все лесорубы гуляют.

Я приткнул «тазик» возле самого крыльца «отеля», мы вышли из машины, огляделись, но ничего угрожающего не увидели. А потом вместе направились в гостиницу.

Демину я опознал сразу, даже до того, как прочитал табличку «В. С. Демин. Администратор», стоящую перед ней на столе. Валя была рыжей, по-настоящему рыжей — огненной такой, хоть прикуривай от волос, убранных сейчас в узел на затылке. А еще она была круглолицей, белокожей, зеленоглазой, крупной, грудастой, задастой — в общем, в чем-то даже копией своей подруги Иры, разве что заметно повыше той. Я даже подумал сразу, что когда люди долго общаются, то у них и вкусы становятся схожими. Это я про Шалву с Вахо, если что. Но вообще симпатичная баба, и даже глаза не такие глупые, как у Иры.

— Вы на постой? — задала она нам вопрос вместо приветствия.

— Нет, мы пообщаться, — заулыбался я. — С вами, если не возражаете.

Она вроде как тоже заулыбалась и тоже, как и Ира, белозубо и ярко, но глаза выглядели настороженными.

— А вы откуда будете? — спросила она.

Характерная деталь: «откуда» вместо «кто». Не суть важно, кто ты — важно, кого представляешь.

— Да мы из научного департамента, — ответил я, решив представиться максимально невинно. — Из полевой экспедиции, Тьму изучаем и все такое.

— Да? — вскинула она брови. На этот раз в голосе прозвучало удивление. — А ко мне вас что привело?

— Друг ваш бывший, шкипер Боталов, — решил я не ходить вокруг да около.

— Вот как, — теперь уже заметно удивилась она, а заодно как-то настороженно осмотрелась, словно ожидая, что нас могут подслушать. — Вот уж не думала…

— А можем мы где-то… более приватно побеседовать?

— Да, можем, конечно, — вроде даже обрадовалась она такому предложению. — Я сейчас.

Она сняла трубку с большого эбонитового телефона, набрала две цифры, потом попросила кого-то ее подменить. Через пару минут из коридора показалась средних лет женщина маленького роста, с седоватыми волосами, затянутыми косынкой, и одетая в хозяйственный синий халат.

— Пошли, — позвала нас Валя, встав из-за стола.

Она повела нас по недлинному, но довольно темному коридору, виляя упитанным задом, чем заметно привлекла внимание Федьки, смотревшего на нее с уже явной задумчивостью. Толкнула дверь, пропуская нас в узкий, как пенал, кабинетик с одним письменным столом, стеклянным шкафом и длинным серым диваном вдоль стены.

— Садитесь, — указала она на диван, а сама же уселась за стол. — Так что по поводу Боталова знать хотите?

— А хоть что-нибудь, — улыбнулся я максимально обаятельно, после чего выложил практически правдивую историю про найденного «Карася», не упоминая, правда, места. — Хотя бы знать, кто там с ним быть мог, с кем он еще ушел.

— А нашли там кого-нибудь? — спросила она настороженно, волнуясь, кажется, больше о том, что сейчас дверь распахнется и в нее войдет бывший сожитель, раскинув руки с криком: «Дорогая, я вернулся! Мы снова будем вместе!»

— Нет, только баржу нашли, — решил я не упоминать труп Лошакова. Тем более что он все равно от баржи далеко был найден.

— Ну так с этими, Серых и Валиевым, с кем же еще, — уверенно сказала она. — На них он и работал.

Фамилия Валиев для меня была в схеме новой, поэтому я ее пока просто карандашом в блокнотик записал, но сказал при этом:

— Что на них работал — это понятно. Мне бы весь экипаж пока пофамильно определить, кто там кто. Вот такой Лошаков Иван Алексеевич вам знаком? Шестьдесят второго года рождения.

— Знаком, понятное дело, только он у них этим был… ну… — Она чуть задумалась, потом сказала: — Ну который чинит все.

— Механик? — предположил Федька.

— Вот так, да. Наверное, механик, — закивала Валя. — Помню я его.

— А про него что рассказать можете? Где он жил или с кем?

— Да ни с кем, — махнула она рукой с пренебрежением, словно описывая крайне неудачный экземпляр особи мужского пола. — Сам по себе, в Сальцево все в бордель бегал. Там его даже побили как-то — говорят, чуть живым ушел. Вести себя не умел, видать.

— Давно было?

— Да почти перед самой пропажей… за неделю так, — задумавшись и посмотрев в потолок, сказала Валя. — Да, за неделю где-то, — добавила она, уже глянув мне в глаза и вдруг томно заулыбавшись. Похоже даже, что неосознанно, а сугубо по привычке кадрить все, что у нее перед глазами, — так, на всякий случай.

— А жил где, не в курсе?

— Нет, этого не знаю, — замотала она головой так, словно я ее заподозрить в чем худом собирался, например в том, что она к нему от Боталова и Вахтанга в его холостяцкую берлогу бегала — «любезности оказывать», например.

— Не проблема, это мы выясним, — кивнул я, хоть и не очень точно знал, как будем выяснять, после чего задал следующий вопрос: — А с Пашей… Тягуновым Павлом, — вспомнил я фамилию Паши, — как, знакомы были?

Купить полную версию книги

notes

Примечания

1

В нашем мире это самозарядный карабин Симонова.

2

ППШ — советский пистолет-пулемет Шпагина; MP-40 — немецкий пистолет-пулемет Фолмера, оружие немецкой пехоты.

3

ДП — так называемый Дегтярев-пулемет (1927 г.); РП-46 — ротный пулемет Дегтярева; РПД — ручной пулемет Дегтярева. ПКМ — пулемет Калашникова.