Вознесенская Дарья

Мой чужой король

Пролог

Я проснулась внезапно, от понимания, что что-то не так. Не привычно.

Я чувствовала то, что не должна — странную, тянущую боль, жар, тяжесть, неудобство, какую-то липкость, жжение на руках и ногах. Складки и ворсинки, давящие на кожу в тех местах, в которых она особенно тонкая и нежная. Как-будто между шкурой и телом нет ночной сорочки…

Нет. Сорочки.

Понимание пришло вместе с воспоминаниями. Сердце трепыхнулось в ужасе, челюсть на мгновение сжалась, но я тут же расслабилась и заставила себя дышать ровно и размеренно, как будто продолжаю спать. А сама обратилась в слух и принюхалась, пытаясь осознать…

О Боги…

Я не одна. И я точно знаю, кто лежит рядом со мной, сдавливает руками, которые привыкли убивать, и обдает мою щеку горячим, чуть пряным дыханием.

Нет. Это не возможно. Но… Даже с закрытыми глазами я понимала — он жив. И не просто жив, а еще и здоров. Не задыхается, как ему было приказано, когда я шептала слова заклятия. Вон, как бьерн заворочался и подмял под себя еще сильнее, утыкаясь носом в шею.

Подавила всхлип. Получается… проклятие не сработало. И месяц подготовки, отданная девственность и пробужденная сила, которую я вложила в то, чтобы уничтожить Короля-Ворона, того, кто не знал пощады и не спрашивал разрешения, того, кто своим клинком изрубил уже весь Север, того, кого ненавидели… всё впустую.

И жить мне оставалось считанные минуты.

Я знала, что он увидит, проснувшись.

Спутанные волосы, с которых, наверняка, уже начала слезать черная краска. Скальный мох был не слишком надежным, но почти единственным средством закрасить мою столь приметную рыжину. Клеймо чернокнижницы, полученное мной при рождении, но проявленное только этой ночью…

Уже достаточно, чтобы отправить меня на плаху. Хотя… говорят, что Черный король убивает ударом ледяного кинжала прямо в сердце, а потом разбивает замороженную плоть и берет оттуда кусочек для своей короны. Интересно, найдется ли в ней место для моего

Чужой король, оставшийся жив, несмотря на все мои старания, снова заворочался, его дыхание сбилось, а потом он вдруг приподнял голову и куснул меня за подбородок. Возможно, так животные пробуждают своих самок, но мне не удалось подавить дрожь отвращения.

Впрочем, можно ведь решить, что я вздрогнула, просыпаясь…

Хотя, какая разница?

Я открыла глаза, не желая более прятаться от судьбы за смеженными веками. И уставилась в две черные пропасти. В рассеянном утреннем свете черты лица мужчины казались мягкими, а выражение его глаз даже ласковым, но я не обольщалась.

— Изумруды, — сказал он хриплым со сна голосом, вглядываясь в меня, — В темноте я не разглядел твои глаза…

На какое-то глупое мгновение я представила, что все могло бы быть по другому.

Нет, не то, что он меня простит или отпустит. А то, что это мог бы быть мой муж, которого я уважаю, который проснулся со мной в одной кровати после первой брачной ночи и теперь восхищается цветом моих глаз.

Счастье, что он не может догадаться, какие образы родились в моем воображении. Это было бы так глупо… потому что в следующее мгновение я уже «лечу» с грубо срубленной походной кровати на земляной пол. Голая, с потеками крови на бедрах, с длинными волосами непонятного цвета, исцарапанная и покрытая синяками его страсти — он не сдерживал себя ночью, а я запретила себе чувствовать боль.

Ворон не стал бы самопровозглашенным королем Севера, если бы не оценивал все очень быстро.

Король, которого не возможно отравить, потому что неведомый талисман, созданный колдунами прошлого, предупреждает его о малейшей опасности.

Которого не возможно убить кинжалом, поскольку он успевает проснуться до того, как острое лезвие перережет ему горло. Которые не доступен в бою, потому что его заговоренные доспехи и шлем гнут мечи, а ловкость отвергает стрелы.

Король, чтобы проклясть которого, надо подобраться очень близко… и, как мне теперь известно, это не дает никаких гарантий.

Я встала и распрямилась, не стесняясь своей наготы.

Смертники не стесняются.

Дала рассмотреть себя полностью, а чтобы было лучше видно клеймо на груди, откинула волосы назад, презрительно усмехаясь.

В его черных глазах теперь не пропасть.

…Лед.

— Дочь Асвальдсона. Хорошая попытка… но ты проиграла,

Он не спрашивал — утверждал.

Вряд ли в его каминной зале — если таковая вообще была в Черном замке, которого никто не видел — висел мой портре. Или он интересовался мной. Но сопоставить несколько всем известных фактов он мог. Мало кто из детей его врагов мог похвастаться рыжиной и матерью-чернокнижницей, передавшей своему ребенку некоторые особенности.

Или не передавшей, судя по всему…

Ворон препарировал меня своим взглядом, от которого все внутри заледенело. Если бы я верила в детские страшилки, то решила бы, что он способен остановить мою кровь, лежа на кровати в нескольких фатах.

Сглотнула. И почувствовала, будто меня захватили металлической цепью и рванули на себя, чтобы и мысли не возникло сбежать или сделать шаг в сторону…

А это он всего лишь подался вперед, подходя и нависая надо мной.

Теперь можно было рассмотреть искринки льда в его черной радужке.

Я молчала. И контролировала свое дыхание, стараясь не показать, как я боюсь. В конце концов, я знала, на что шла.

Он тоже молчал… и вдруг резко подошел к креслу и бросил в меня простое платье, которое стянул этой ночью.

— Оденься.

Что ж… хотя бы мой труп не будет голым.

Ворон одеться даже не пытался. Продолжал смотреть на меня с непроницаемым выражением лица, размышляя.

Я натянула измятый и несвежий наряд и встала еще прямее. Не знаю, чего он ждал — того, что я встану на колени и буду умолять его о пощаде, что разрыдаюсь или применю какие-то женские штучки…

Я — дочь короля. И не буду унижаться. Тем более, что я знала, что будет, если я не справлюсь — и что будет, если справлюсь. Практически один результат с крохотной вероятностью выжить.

Что ж, раз не умер он… значит, умру я.

Чужой король хлопнул несколько раз в ладоши, и в шатер шагнуло двое стражников.

— В клетку, — сказал Ворон холодно.

Стражники беспрекословно встали по обеим сторонам от меня и дали знак, чтобы я выходила.

— А почему не сразу на плаху? — скривилась. Не видела смысла отстрачивать свой конец.

Но король вдруг усмехнулся, жестко, беспощадно и сказал то, от чего я заледенела больше, чем от всякого колдовства.

— Ну как же я могу убить свою невесту?

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ПУТЬ НА СЕВЕР.

ГЛАВА 1

За лунный месяц до событий пролога

Свист рассекаемого воздуха, и лезвие входит в дерево по рукоятку.

От повторного броска меня отвлекает тихий голос Дага, моего обережника.

— Отец зовет вас.

— Сейчас?

— Да.

Странно.

С отцом мы разговаривали во время завтрака, на котором присутствовали — кроме меня — только сводные братья. И вряд ли он стал бы удерживать какие секреты.

Но кивнула, подошла к морщинистому стволу и дернула ручку на себя, а потом внимательно осмотрела лезвие и вытерла его мягкой тряпицей.

Король Бранд Асвальдсон Яростный считал меч и топор неподходящим оружием для девиц, потому мне было позволено освоить лишь стрельбу из лука и бой на ножах — но то и другое мастерство я постаралась довести до совершенства.

Мы поспешили по узкой тропинке к крепостной стене и зашли в боковую дверцу, спрятанную за каменным выступом.

С некоторым сожалением я оглянулась на багряный лес в клочьях тумана, который не рассеивало даже яркое солнце. Не позови меня Дага, проторчала бы там до ночи — предпочитала общество деревьев людям — а потом быстро пересекла внутренний двор, крытую галерею и по винтовой лестнице поднялась на внутреннюю стену, через которую можно было попасть в западное крыло. Отец, если не выезжал на охоту или за очередной победой, проводил время, как правило, именно там, в малом зале — вместе со старшими сыновьями, воинами, вином и смазливыми служанками.

Эта крепость принадлежала уже нескольким поколениям правителей земель, а потому несколько раз расширялась и достраивалась, не зная огня и разрушений. Чем дальше были от нас войны, чем сильнее власть тех, кто вел свой род от Хродмара Хромого, чем дольше одна семья владела этим местом, тем больше требовалось дополнительных пристроек, больше оседало тех, кто владеет разными ремеслами, требовалось больше слуг и припасов.

Семья…

Усмехнулась.

Людей, которые меня воспитали, я не могла назвать семьей.

Спрыгнула на площадку башни, преодолела еще несколько пролетов, теперь уже вниз и остановилась, наконец, перед массивной дверью.

Мне не было необходимости выравнивать дыхание или успокаиваться: я привыкла сохранять маску невозмутимости на лице и держать спину ровной в любых обстоятельствах. Маленькой я могла легко расплакаться от обидных слов и прозвищ, от непонимания, за что меня так не любят, но с каждым годом невидимые доспехи делались все толще, а когда подросла, то стала отвечать. И жестко.

На меня пытались жаловаться, но отцу дела не было до домашних разборок, напротив, то, что я научилась стоять за себя, заставило его присмотреться ко мне внимательней. И пусть не зауважать, но задуматься, что я могу быть полезна чем-то еще, кроме принадлежностью к женскому полу.

Даг, все это время следовавший за мной, открыл дверь, но сам остался снаружи. Я удивленно повернулась к нему, а обережник кивнул.

Его поведение стало понятным, когда я шагнула в зал. Кроме отца и нескольких приближенных ярлов здесь больше никого не было — а значит разговор будет серьезным.

— Подойди.

Неторопливо двинулась вперед, стараясь ничем не выдать беспокойства. Еще благодушный за завтраком, отец выглядел мрачно. Он единственный сидел на искусно вырезанном кресле, и то и дело запускал руку в длинные, черные с проседью волосы, что говорила о крайней степени напряжения.

Возле него расположились хмурые наместники. Каждого из них я знала как верного воина, достойного уважения. Каждый владел собственной крепостью и отрядом — и то, что они собрались сейчас все вместе, было дурным знаком.

Дверь снова открылась и зашли мои сводные братья. Старший, Одд, был как всегда бледен и выглядел так, будто его посадили на кол. Он встретил меня неприязненным взглядом и не удержался от вопроса:

— А она здесь зачем?

Отец глянул на наследника с неудовольствием, я ничего не стала отвечать, а Ингольв, второй в очереди на звание короля, коротко хохотнул. Но на этом они успокоились. Оба терпеть меня не могли, но никогда — во всяком случае с тех пор, как меня начали допускать в этот зал и позволять слушать донесения — не показывали своего отношения при отце. А с тех пор, как я загнала их в волчью яму и пригрозила забросать хворостом и поджечь, не высказывали свои мысли и мне.

Этим они мало отличались от любого жителя наших краев. Так уж повелось, что здесь уважали только силу. Женщинам позволяли быть слабыми, но я проиграла еще при рождении — и мне пришлось самой доказывать, что нельзя обращаться со мной, как с безответным псом. Так что и прочие, проживающие в крепости, пусть недолюбливали меня или по привычке презирали, но не смели оскорблять в открытую. Даже мачеха.

Я научила считаться с моей силой, научила бояться. И не только из-за проклятого дара, но и потому, что и без всякого дара я могу отомстить.

Отец кинул мне кожаный рулон.

— Прочти это. Вслух.

Я развязала веревку, скрепляющую свиток, и вчиталась в довольно неопрятные знаки, всё больше хмурясь по мере прочтения.

Что ж, этого следовало ожидать. Слухи и донесения о том, что на севере бушуют не только снежные бури, шли уже не один год, но то, что захлестнет Перевал, а потом и нижние земли, не ожидал никто.

Вести были тревожные и неожиданные.

Короли Гюрдир и Скафти уже сдались под мощью «северного ветра», а это означало, что между завоевателем, известным как Ворон, и нашим королевством лежали теперь только западные земли и пустоши.

— Мы на пороге кровопролитной войны? — подняла я взгляд на отца.

— Этот бастард обломает свои ледяные зубы о наши мечи, — прошипел Одд, сплевывая.

— Но он подобрался очень близко, и те, кто ему сдался… мы их знаем как сильных воинов, — возразил один из ярлов, будто продолжая начатый прежде спор, который остановился с нашим появлением.

— Значит, их слава ушла, — снова скривился брат.

— Не понимаю, зачем Черному Ворону это нужно, — я не скрывала своего недоумения.

— Конечно, ты не понимаешь, — съехидничал Одд, — Как тебе понять дух завоевателя и мужчины?

Не позволю превратить себя в ничего не знающую дурочку, раз уж мне было оказано такое доверие, и я была приглашена на совет.

— Я имела в виду, что его сила и крепости — на Севере. Даже Перевал слишком далек от дома. Если Ворон завоюет эти земли… он просто не сможет ими управлять.

— Согласен, — кивнул ярл Торстейн с седой бородой и морщинками вокруг светлых глаз. Мне всегда казалось, они появляются у тех, кто много улыбается… но в нашем замке почти не улыбались, — Это только ослабит его.

— Может есть причина, по которой он хочет уйти с Севера? — это уже мой младший брат. Иногда, когда его ум не был одурманен вином, Ингольв говорил верные вещи.

— Или слухи о том, что в его тело вселился убийственный дух севера, который не успокоится, пока не заморозит все живое, верны, — мрачно высказался самый молодой из ярлов.

С ним тут же начали спорить.

— Меня не интересуют причины прихода Ворона, — когда отец говорил, замолкали все. Бранд Яростный, несмотря на некоторую грузность и любовь к похабным развлечениям, считался сильным воином и мудрым правителем — не зря на протяжении последних семи лет в окрестных землях царил мир, — Меня интересует, как его остановить. Поэтому я и позвал тебя, Эсме.

Молчание сделалось ощутимо напряженней. Причем братья откровенно недоумевали, а вот наместники выглядели решительно.

— Я могу… чем-то помочь? — спросила почти робко.

— Да, — он посмотрел на меня прямо. И так же прямо заявил, — Короля-ворона не могут ранить враги и не берут яды. Я хочу, чтобы ты использовала свой дар.

Мой проклятый дар?

Я впервые за долгое время лишилась речи.

— Ты должна защитить свое королевство, Эсме. Это твой долг.

ГЛАВА 2

Меня спасли боги… Так все говорили.

Но я, когда подросла, решила, что все это ложь.

Боги? Им и дела нет до людей.

Собственные интриги и пиры интересуют асов больше, чем дела нижних земель. А те, кто населял соседние с нами миры, слишком заняты своими стихиями, чтобы вникать еще и в наши распри и неурядицы.

Нет, меня спасла старая Нья, нашедшая меня на улице и ставшая мне матерью и нянькой на восемь лет. И записка, которую настоящая мать положила в корзинку, оставленную холодной ночью на рассвете на пороге королевской крепости.

«Эсме — твоя дочь, Бранд Асвальдсон. Мне она не нужна. Но если ты не воспитаешь её как собственную дочь, то я прокляну тебя. Или проклянет она, когда войдет в силу».

Так все узнали, что король Бранд, плодивший не только родных детей, но и бастардов — некоторые из них оставались при нем воинами — спутался еще и с чернокнижницей. Черной колдуньей, которая предпочла свою общину жизни в замке, и оставить дочь чужой семье, чем растить свое подобие.

— Ты должна благодарить богов и мое милосердие за то, что мы оставилась в живых и о тебе было кому позаботится, — шипела мне мачеха раз за разом. Особенно громко тогда, когда я удирала из-под надзора или разбивала нос её сыночку, своему сводному брату.

— Я должна благодарить лишь доброту простой женщины и ваш страх перед проклятьем, — однажды ответила ей дерзко, за что получила пощечину. Но это была последняя её пощечина — с того дня я пообещала себе, что никому не позволю унижать себя.

И сдержала обещание.

Постепенно кюне Хлив пришлось смириться с моим присутствием. И хотя она не упускала случая меня уколоть, с каждым годом это удавалось ей все меньше. Я мало чем дорожила, потому и сложно было управлять мной, угрожая лишить этого.

Что у меня было, кроме собственного имени и судьбы?

Верность Дага.

Настороженное одобрение отца, который разглядел во мне способности и интерес к общему укладу и военным ремеслам.

Возможность тренироваться и уходить за пределы крепости, когда мне вздумается.

Но без этого я смогла бы прожить. Я вообще, как оказалось, мало что оценивала высоко.

Собственную жизнь?

Теперь и её потребовали в уплату.

Хотя разве не к этому я стремилась? Чтобы меня ценили также, как прочих воинов? А те по первому приказу готовы были умереть за своего короля.

— Как же я могу это сделать, отец? — получилось хрипло и неуверенно.

Дай сил мне и злости, Фрейя, потому что сейчас мне действительно страшно.

— Подобраться к нему… и усмирить.

Дрогнула, еще до конца не осознавая весь его план, но понимая, что он имеет в виду. Ведь усмиряли или воины диких жеребцов, или женщины — мужчин. А у черных колдуний именно так и проявлялась сила.

С первой ночью и новой луной.

Я обвела взглядом стоявших кругом ярлов, но ни у одного не увидела сомнений в этом предложении. Или сожалений. Каждый готов был отдать жизнь за крепость, земли или свои владения, даже мой трусливый младший брат. И они пребывали в полной уверенности, что и я должна так поступить.

Но великий Ингви, милостивый бог солнечного света… Одно дело ворваться на поле боя, размахивая мечом — я даже представляла себя в этой роли, хотя меч и был слишком тяжел для меня — и совсем другое — вот так!

— Вы хотите, чтобы я добралась до него… И принудила? И когда клеймо проявится…

— Сплела заклятие, — подтвердил отец. — И я бы не говорил о принуждении в твоем случае.

Он окинул взглядом мою фигуру, а я постаралась не заметить этого.

Прикусила губу и пробормотала растерянно, утыкаясь взглядом в каменный пол.

Но я же не знаю ничего… Ничего из заклятий. Меня никто не учил, и дочерью колдуньи я называюсь лишь по рождению. Для тебя я всегда была дочерью рассвета…

Эсме Грайдоттир.

«Изумрудная» — за мои зеленые с рождения глаза.

И «Рассветная», потому что никто не знал имени моей матери.

— Я предоставлю тебе ту, что знает.

Вскинулась.

— Чернокнижницу?

На наших землях черных колдуний не боялись особо, но и не привечали. Потому и те обходили крепости стороной. Неужели кто-то из них — себя я к ним не могла причислить, не готова была! — добровольно согласился помогать ярлам и королю?

— Мы поймали одну недавно, — пояснил ярл Торрод, усмехнувшись тонкими губами, почти незаметными за неопрятной бородой.

Мне не понравилось, как он это сказал. И, как всегда, неудовольствие и злость помогли мне взять себя в руки. Права была мачеха, назвав меня отродьем Фрейи.

— Поймали? Как дикого зверя в силки? Она творила непотребства в крепости? — уточнила холодно.

— Бродила в лесу со своими травками.

— И что в этом плохого?

— Я защищаю своих людей от дурного влияния.

— Влияния, которое вы хотите использовать для их спасения?

— Мое право.

Поморщилась, но больше не сказала ничего.

Мужчины.

Их мечи не прекращали свои смертельные песни, а в руки навсегда въелась сажа походных костров и кровь врагов. И право сильного они не забывали ни на миг — ни когда пили, ни когда спали, ни когда снова поднимали полотнища истрепанных знамен.

— Я подумаю…

— Трусиха! — сплюнул несдержанно Одд.

— Я подумаю, — повторила с нажимом и ответила ему презрительным взглядом, — как всё сделать должным образом. Любая ошибка приведет к тому, что я даже близко к нему не подойду — тогда и моя жизнь, и моя смерть окажутся бесполезными.

Ярлы одобрительно зашумели, а отец встал и положил тяжелую руку мне на плечо.

— Не сомневался в тебе, Эсме.

Кивнула.

— Я хотела бы уйти к себе.

— Мы встретимся здесь после завтрака и подробно обсудим план.

— Хорошо.

Не глядя больше ни на кого, я вышла из залы, стараясь не бежать, прошла мимо встрепенувшегося Дага, добралась привычным путем наверх, на стену, которой почти никто и не пользовался, и глотнула свежий воздух.

Не помогло.

Меня вывернуло горечью и всхлипами.

Спустя какое-то время я встала, дрожа, и вцепилась в каменную кладку непослушными пальцами.

Солнце опустилось ниже, отчего лес вокруг замка сделался кроваво-красным, а вездесущий туман будто потемнел и кликал беду.

Я посмотрела на кипящую во внутреннем дворе жизнь — о чем-то переругивались воины, несколько служанок потрошили диких гусей, прачка в сердцах бросила в хохочущего увальня только что выстиранную простынь — и перевела взгляд дальше, туда, где за лесом едва-едва виднелась лента реки и болота, темнели точки крепостей наместников, и далее, на горизонте, возвышались покрытые лесом холмы.

Мои земли… которые в предчувствии льда и холода будто затаили дыхание и с опаской смотрели на Север.

Вздохнула и бросила Дагу:

— Идем. Мне надо сделать несколько дел.

ГЛАВА 3

В начале времен была только чёрная бездна, окруженная с одной стороны холодом и туманом, а с другой — священным огнем. Источники холода били, не переставая, а ледяные глыбы придвигались к теплу, пока, однажды, не подошли настолько близко, что начали таять, превращаясь в Великое море, и выбили из огня Искры, подарившие жизнь нашим мирам.

Изученные земли занимали огромные пространства с севера на юг.

Там, за Перевалом, простирался вечный холод. Белое море билось в гибельные берега, изрезанные морщинами, горы были укрыты толщей льда, а мерзлые духи пробирались в дома и воровали младенцев.

Земли по эту сторону Перевала были ощутимо теплее. Наши леса были полны дичи, городки на перекрестках дорог между королевствами — крикливых торговцев, а вокруг озерного края расположились самые богатые и сильные королевства и крепости.

На которые сейчас наступал лед.

Я вздохнула, глядя в отполированную поверхность бронзового зеркала и заплела простую косу, горевшую рыжиной на фоне темно-зеленого платья.

Поговаривали, что на юге такой цвет волос можно встретить у многих, вот только до нас с южных земель добирались единицы — темнолицые сказители, которые своей жизнью выбрали дорогу, рыжебородые наемники, которым все равно было, за кого биться. Колдуньи…

Моя мать была черной колдуньей с такими же примечательными длинными прядями. И это, пожалуй, единственное, что мне удалось узнать от отца.

От нее мне и достались глаза и волосы редкого цвета, а также неприметное сейчас клеймо. И осколок черного хрусталя на веревочке, которую никто не решился срезать с младенческой шеи.

Я, по привычке, погладила его отполированный край и спрятала под нательной рубашкой, вставая.

Сегодня не спалось — пару раз погружалась в дрему и предрассветные сумерки за плотными ставнями восприняла с облегчением. Слишком уж много мыслей теснилось у меня в голове.

О прошлом, в котором было столько равнодушия. О настоящем. О слишком туманном будущем, которое пугало своей неопределенностью… Хотя, какая тут неопределенность? Будет ли мне сопутствовать удача в моем деле, или, наоборот, ничего не получится — итог один.

Вряд ли мне удасться избежать наказания за убийство Черного короля.

Даг уже ждал меня в коридоре.

Этого молчаливого обережника приставили ко мне в двенадцать, как и к каждой из дочерей, но он, неожиданно для меня самой, из стража, охранявшего не только мою жизнь, но и девственность, превратился в учителя и друга. И сейчас этот друг был явно недоволен происходящим.

Я видела это по периодически возникающим морщинам на лбу, когда он о чем-то задумывался, и по внимательным взглядам, которые он бросал на меня, когда я отворачивалась.

Чувствовала.

У меня не было никаких способностей, которые приписывали белым колдуньям и чернокнижницам — да откуда им взяться, если никто не обучал меня? — но зато я обладала почти звериным чутьем на эмоции и желания. С легкостью могла разглядеть страх за злостью, ненависть за улыбкой, приязнь за раздражением и беспокойством. Старая Нья говорила, что я умею слышать свое сердце. Я кивала…хотя сама была уверена, что дело лишь в развитом инстинкте выживания.

… хорошо что она не дожила до этого дня. Она единственная, кто любил меня.

— Я собрал все, что вы просили.

— Хорошо, — кивнула.

Я предполагала, что мои дни в этой крепости сочтены, потому решила начать сборы до того, как отец обозначил бы время отъезда.

Травы, распознавать и использовать которые учила меня Нья. Теплые вязаные подштаники и перевязи, что обычно носили воины под доспехами. Точильные камни.

— Отправил кого-то за скальным мохом?

— Да. Мальчишку из прислужников — полагаю, он вернется завтра на рассвете.

Снова кивнула.

Мы спустились на улицу и прошли в сторону хлевов. Двор был полон людей, несмотря на то, что едва-едва рассвело — хозяйственные хлопоты не прекращались ни на минуту в течение светового дня. Уже работали прядильщицы, перебирая остро пахнущую шерсть, летели в поленницы дрова, в глиняные плошки весело били струйки молока.

Коров, овец, боровов в крепости было много — их даже за ворота старались выводить пореже, чтобы не потерялись или не были украдены. Больше драгоценных камней и металла мы ценили конкретные вещи: топоры, мечи, домашний скот. Одна корова могла прокормить целую семью, при этом довольствуясь скромной травой на пастбищах. Из коровьих шкур шили одежду и снаряжение, вяленым мясом кормились долгие зимы, из молока сбивали животное масло, которое засаливали и брали в походы.

Такое масло я и попросила мне приготовить. А у охотников взяла животный жир. Конечно, все это могло и не понадобиться — зачем казненным еда и тепло? — но то, что я четко осознавала, на что иду, не значило, что я не собираюсь повысить свои шансы выжить.

ГЛАВА 4

Передо мной — развернутая карта моих будущих страданий.

Неровная область справа — наше королевство. Земли с условными границами, замками и поселениями, размеченными пахотами и холмами. Дальше Пустоши, на которых водятся одичавшие и огромные змееголовы. Плодородные края наших союзников — тех, что когда-то были нашими врагами

Дальше — сдавшиеся крепости. Те, что мой отец не смог взять ни приступом, ни долгой осадой.

Но сдавшиеся Ворону.

Я вижу, насколько это беспокоит отца и ярлов.

Братья — пустышки. Одд может еще и будет достойным правителем через много лет — если не погибнет, свернув шею от бешеной пьяной скачки во время охоты. Пока он только лишь и умеет, что бить себя по бокам и брызгать слюной, утверждая, что, в отличие от побежденных, мы точно справимся с бастардом.

В конце концов я не выдерживаю.

— Айварс Воин может и не признал этого Ворона — но поплатился за свое непризнание. Или ты не слышал, что бастард лично скинул старого короля в ледяную пропасть? А может не знаешь, из чего состоит его прозрачная корона?

— Сказки для детей, — шипит мой сводный брат, — Никто не способен заморозить сердце и извлечь из него осколки, чтобы украсить собственный венец. Я не боюсь этих россказней!

— Да? Тогда чего не ты отправляешься на бой с Вороном, а прячешься за моей спиной?

В глазах Одда — ненависть, но он замолкает.

И к лучшему.

Я и так полна сомнений и неприятных предчувствий, чтобы терпеть бахвальство того, кто хочет добиться победы моими руками. Точнее, моим телом.

— Сначала мы поедем в мою крепость, — поясняет ярл Торрод, — Там вы пробудете достаточно времени, чтобы узнать все, что необходимо. А далее двинемся обходным путем мимо Пустошей, за Белую реку и старые холмы, — показывает он область сильно южнее проторенных маршрутов.

— Почему именно туда?

— Сегодня мы получили еще одно донесение, — отвечает на этот раз отец, — Войско Ворона продвигается к крепости Сварра и каменоломням, вопреки ожиданиям. Я не встречался лично с нынешним предводителем охраняющих их отрядов, но, полагаю, он столь же свиреп, как и его отец — а значит не сдастся без боя.

— Мы будем просить у них помощи? — спрашиваю после некоторого колебания. Мне бы не повредили союзники кроме тех, кто будут за моей спиной.

— Слишком опасно, — качает головой отец — Посланца могут перехватить, а это — верное крушение нашего плана.

А это значит, что я буду одна — как и всегда.

Как все колдуньи.

Их — наша? — суть была неразрывно связана только с собственной плотью, потому они с легкостью переносили одиночество, даже искали его — и пусть и объединялись в общины, особенно ради воспитания детей, но уходили и приходили когда хотели. Порой их гнал прочь ветер и шепот леса, порой — страх за собственную жизнь. Потому я не испытывала особой боли и обиды на родившую меня женщину за то, что она оставила меня. Обстоятельства её жизни могли быть сильно сложнее, чем я себе представляла.

Но я не чувствовала того же, что могла чувствовать она. Я, напротив, всю жизнь искала человеческого тепла, признания и уважения… и внимания, в том числе со стороны тех, кто взял на себя ответственность за мое воспитание.

Пару раз за последние дни у меня мелькнула мысль, что мне не за что их защищать. Что никто из них не имеет право требовать от меня так рисковать — ну в самом деле, не идти же на смерть ради того, чтобы мое имя выбили на почетном камне?

Но потом я вспоминала виденное в детстве пожарище на месте процветающей деревни.

Старую Нья, добрые руки которой выходили стольких людей — и слабеньких детей, и старых воинов.

Мальчишек, что, смущаясь, таскали мне с болот кислые ягоды.

Наши леса, полные зверья…

Я знала, во что превратится этот край и эта крепость, когда на них нападут чужие.

И знала, что не могу этого допустить.

— Вскоре придут дожди, — решила изложить собственный план. — Не думаю, что Ворон и его люди к этому готовы. Они, наверняка, станут лагерем возле Сварры и военная осада продлится не один день. Холодные, мокрые дни… Воинам понадобится пропитание, дрова, теплые шкуры и девки, чтобы согреваться по ночам. Я проникну в лагерь вместе с ними…

— Но как вы сумеете привлечь внимание именно короля, а не его воинов? — нахмурился один из ярлов.

— Не важно как. Сумею, — сказала уверенно.

— Так и знал, что у тебя немало секретов, — премерзко улыбнулся младший брат, но тут же получил затрещину от короля.

Я хмыкнула про себя.

Бранд Асвальдсон был, в какой-то мере, справедлив. Жаль, что других чувств от него не добьешься.

— Сколько тебе понадобится времени, чтобы отправиться в путь? — подался вперед отец.

Вздохнула. Права была — он не позволит мне остаться в крепости ни единого лишнего дня. Впрочем, меня здесь и правда ничего не держит. Воспоминания?

Я унесу их в своем сердце.

— Буду готова к завтрашнему вечеру.

ГЛАВА 5

— И этот черный карл заявил мне, что сердце у меня большое, а корень — маленький! Пришлось кулаками бахнуть, чтобы он не мог больше пользоваться своим поганым ртом!

Воины ярла Торрода одобрительно загалдели, а я спрятала смешок за кубком с горячим хмелем.

Для мужчины и не придумаешь худшего оскорбления. Жители долин считали, что у храброго человека сердце меньше, чем у труса — потому что в большом сердце больше крови, а она поселяет робость.

А уж про размер мужского корня и говорить нечего.

Даг только поджал губы неодобрительно. Вот уж не замечала за ним в крепости такого отношения. А сейчас он пекся о моей добродетели так, будто вывел невинную деву из храма — а не будущую кюну за пределы её крепости. Зря он. Я росла среди простых воинов, и их разговоры и поступки давно не смущали и не пугали меня. И что происходит между мужчиной и женщиной знала, и роды могла принять, и рану зашить жилами и костяной иглой.

Пусть отец и мачеха и не были уверены, кто из меня получится, вдруг ветер позовет и исчезну — мачеха может даже желала этого — но готовили к роли жены короля основательно. Даже больше прочих дочерей — но здесь уже моя заслуга.

Я жадно впитывала в себя любые обычаи, навыки и умения, что мне подсказывала жизнь или наставники: искусство лечения ран и ухода за больными. Ближний бой на ножах и стрельба из лука. Управление крепостью и уход за скотиной — та ведь давала нам жизнь более, чем многочисленные топоры защитников крепости. Воинские премудрости, чтение, письмо… Старая Нья, будучи ключницей пока её глаза совсем не сдались седому туману, учила меня даже учету.

Я готовилась стать полноправной хозяйкой собственного дома… в чем, впрочем, сомневались все окружающие.

Даже я сама.

Беседа у костра становилась все забористей. Мужчины наслаждались крепким хмелем, теплым вечером и почти увеселительной прогулкой — в наши края отголоски будущей войны еще не добирались, а страшиться будущих битв было не в почете.

Особенно если есть друзья под боком, горячее пламя и сытная похлебка пополам с историями, из которых хорошо если хотя бы часть — правда.

Кажется, воинов едва-едва уже сдерживало мое присутствие, чтобы не начать меряться собственными мужскими корнями. И смотрели они уже с намеками. Может до них и доходили слухи, кто была моя мать, но пока лишь они видели перед собой королевскую дочь, перед которой не зазорно показать силу и мужскую доблесть.

Или наглость.

Один из них, самый молодой, — кажется, любимчик ярла, не зря Тоддор посматривал одобрительно на любое его действие — не утерпел и заявил во всеуслышание:

— Настоящему воину не только сердце малое нужно, но и жена с мякотью… чтобы самому не размякнуть.

Уж точно в мою сторону.

Что ж, и я не против развлечься. Склонила голову вбок и внимательно на него посмотрела.

— Настоящий воин выбирает для своих сыновей такую мать, что может передать им свое бесстрашие.

— На то, чтобы содержать свой дом, нужна мужская сила, — нахмурился молодой воин, недовольный, что меня поддержали одобрительными смешками.

— Мужская сила нужна для завоеваний и защиты, а не для того, чтобы заниматься домом. Но женской нужно не меньше, чтобы мужчине было куда возвращаться. Или предпочитаешь женщину настолько слабую, что она не сможет своими руками поставить поминальный камень на твоей могиле?

Вскинулся весь.

Мальчишка смешной… в моем доме даже Одд не рисковал вступать со мной в словесные перепалки.

Пока мужчины пропадали на охоте и в походе, я жадно изучала все свитки и книги, что попадали мне в руки и уж из этой битвы точно могла выйти победителем.

— Красота и хрупкость Фрейи воспеваемая сказителями…

— Фрейи? — изумилась, перебивая, — Богини войны, что владеет половиной небесного воинства?

— Женщины все равно не смогут быть нам равными ни в одном из военных умений!

Даг уже хохочет, как и Торрад. И прочие прячут улыбки в бородах. Большинство из них я видела прежде, а вот этот со мной не знаком.

— Так ли уж ни в одном? — я встаю в одно движение. После долгого перехода на лошадях и сидения у костра захотелось размяться, а этот нахальный юнец весьма подходил для веселья.

Мелькнула мысль, что «юнцу», наверное, не больше чем мне — двадцать? двадцать один? — но пропала. Я чуть ли не с детства чувствовала себя столь же взрослой, как этот мир.

Как всегда молчаливый Даг поднял вопросительно брови, а я кивнула на колчан.

— Лук? — недоуменно нахмурился светловолосый. Как же его зовут? И не припомню…

— И стрелы, — серьезно кивнула, стараясь не расхохотаться.

Он обернулся кругом.

— Темно ведь…

— Так давай стрелять на ощупь. А завтра поутру найдем, куда попали.

— То вы можете отправить кого…

— Обвиняешь меня в нечестности? Или боишься проиграть? Давай тогда первый, посмотрим, у кого дальше улетит. И клянусь богиней, не буду никого подсылать, раз не веришь просто словам.

Резко развернулся и отправился к своей поклаже.

«Вж-жик» — и стрела улетает в темноту, к едва ли просматриваемой при свете луны огромной ели, что все чаще попадаются нам на пути.

Мы все прислушиваемся. И вроде бы слышим глухой звук.

Я еще раз прикидываю его рост, силу натяжения тетивы, наклон лука… Встаю на то же место и выпускаю свою стрелу.

«Вж-жик».

Переговариваясь и пересмеиваясь все укладываются спать.

А поутру юнец и не смотрит в мою сторону. Хмуро садится на свою лошадь и бурчит что-то под нос. В колдовстве обвиняет, что ли?

Стараюсь не засмеяться опять — хватит с парня потрясений.

Даг еще утром вместе с ним сходил, проверил и кивнул мне по возвращении.

Не наобум, а точно возле его стрелы и моя воткнулась.

ГЛАВА 6

— Не боишься моего взгляда? — в чужом голосе прозвучала усталая насмешка.

— Не боюсь.

В темном углу заворочались, а потом к решетке придвинулось женское лицо, резко очерченное гранями и впадинами от света фонаря.

Я подавила в себе желание отпрянуть. Не потому, что испугалась чернокнижницы — из-за её состояния. Исхудавшая, немытая, с воспаленными глазами и горькой усмешкой сухого рта. На её щеке была глубокая царапина, а на пальцах, что вцепились в решетку, ногти все обломались, будто она скребла каменную кладку пола.

— Плохо выгляжу и плохо пахну, да сьюн? — снова насмешка — как и в том, что назвала именем прислужницы богини, — Так это временно. Завтра или в другой день меня опустят в кипящий котел и смоют и грязь, и кровь, и запахи…

— Не будет такого, — рассердилась, — я помочь тебе хочу.

— Сбежать? Или убьешь сразу, чтобы не мучалась?

— Ни то, ни другое, — покачала головой и посмотрела на женщину уже внимательней.

А ведь несмотря на седые пряди и лохмотья, она была не старше моей мачехи. И злой и порочной, как обозвал её ярл Торрод, не выглядела. Не было в ней дурного, тяжелого взгляда, который может "испортить" человека, не было желания навредить. Я чувствовала. А то, что её с дурными травами нашли…

— Ты кого отравить хотела? — придвинулась так, будто хотела ложь или правду еще и впитать.

— Глупая, — колдунья разнесла каркающим смехом тишину погреба, в котором в крепости стояли и бочки с хмелем, и клети с ожидающими своей участи, — И все прочие глупцы. Стала бы я соваться… Да только кто мне поверит? Мое слово против…

— Чьего? — нахмурилась.

— Ничьего, — покачала головой женщина. — Сама-то зачем пришла?

— Сказала же, помочь хочу.

— А я что взамен?

Помедлила:

— Заклятье мне нужно. На силу невинной крови…

— Не знаю таких, — отшатнулась она и глянула будто с испугом, — Или не скажу. Прежде котла и костра убьет это — нельзя нарушать равновесие между миром людей и чужим. Забудь о заклятиях, душу ведь разрушишь.

— А Торрад говорил, что ты злая, — улыбнулась почему-то, хотя никакого веселья не здесь не было, — А ты вон как о чужих душах беспокоишься. Для верного дела мне заклятие нужно — защитить хочу наши земли. А если боги накажут в ответ, что ж… значит так тому и быть.

— Глупая и верная? — колдунья снова придвинулась и посмотрела уже с любопытством, — Ты что задумала?

— А вот это не твое дело пока. Так поможешь мне?

— А что толку? Такие как ты ничего с заклятием не смогут сделать.

Усмехнулась. Кого она видит перед собой? Кого я и показываю.

Размотала вдовий платок, под который спрятала волосы, и расстегнула платье.

В крепость я приехала не как дочь короля, а как дальняя родственница одного из воинов. С ярлом мы справедливо рассудили, что ни к чему привлекать лишнее внимание — мало ли, какие слухи пойдут по долинам. А так в мою сторону никто и не смотрел…

Женщина, что никому и не сказала своего имени, прищурилась и осмотрела и волосы, и черный хрусталь.

— С юга, значит, — протянула задумчиво, — и без клейма пока. С камушком-то знаешь, что делать?

— Ты, может, знаешь? — вцепилась в нее жадно. Об этом хрустале столько слухов ходило, но никто не знал доподлинно, в чем его воздействие. Я тоже не знала — и если смогу и про это понять…

— Я-то может и знаю… — протянула колдунья задумчиво и припечатала, да так, что понятно стало — не скажет ничего. — Только с камнем со своим ты сама должна разобраться, как и с родом.

— А заклятье…

Снова посмотрела внимательно. И буркнула:

— Ничего ни у людей, ни у богов просить не буду. Но если меня сожгут… Так что поторопись со своим спасением.

И назад шагнула, в самый дальний угол клетки. Я же развернулась и пошла прочь из подвала, даже не отметив, когда ко мне снова присоединился Даг.

Мы прошли темный двор и по боковой лестнице поднялись в военный зал.

— Рассказала? — повернулся на мои шаги хозяин крепости. Кроме ярла Торрада там сидели лишь трое знакомых воинов, потому я зашла не скрываясь — и говорить могла без опаски.

— Нет. Не из клетки о таком рассказывают.

— Отказалась, значит? — насупился ярл, — Ничего, под пытками выдаст.

Мужчины.

Кровь пустить и голову отрезать — вот и весь разговор.

— Под пытками она может во вред что придумать, — покачала головой, — Здесь добровольное согласие нужно. Отпусти её, ярл, ничего плохого она твоим людям не сделала и не сделает — дорога её дальше идет.

— Погубить хотела!

А я все размышляла, что мне про колдунью и её травы рассказали. И что говорила она сама. И наклонилась к Торраду, чтобы только он и слышал:

— Полынь и печеночник, да еще с парой лепестков… Её кто-то попросил прийти, у кого и монеты были немалые, и возможности, но кто не хотел, чтобы дитя родилось.

— Да что она наговорила… — взвился мужчина.

— Не она. Сама додумалась.

Отпрянул. Кубок с хмелем опрокинул, но не заметил даже — задумался и побледнел чуть. У ярла четыре дочери были, взрослые уже, невесты… Да и мало ли сколько богатых девок в крепости невоздержанных. Никого мне зря порочить не хотелось, но и колдунью просто так пытать и в клетку прятать — на другую сторону переходить.

— Если ошибетесь и безвинную накажете — своим здоровьем рискнете, а может чего и хуже, — надавила я снова, припоминая его же россказни.

— Защищаете её будто… — Торрад начал сердито и тут же себя оборвал. Да только я закончила фразу.

— Будто я тоже чернокнижница? А разве не в этом и есть моя сила?

— Я подумаю, — потрепал он бороду, а я кивнула Дагу и ушла в предоставленную мне комнату, и не сомневаясь, какое решение примет хозяин дома. Глупцом он не был, иначе не стал бы во главе самой зажиточной после нашей крепости и не был бы так уважаем отцом.

Так что колдунью я выручила.

Та благодарить не стала — не в характере этого племени благодарить. Кивнула мне и прочь за ворота пошла. Приставленные воины за ней дернулись, но я только покачала головой — сначала ей нужно было очиститься от всего, что налипло за время заточения, а для этого — река и отсутствие чужого сглаза.

— Уйдет? — Даг тоже забеспокоился.

— Вернется, — ответила уверенно.

Благодарными они не были, а вот равновесие всегда держали. Я её безмолвную просьбу выполнила — значит она и мою выполнит. Расскажет все что знает.

А поможет ли это мне убить Короля — Ворона… что ж, скоро узнаем.

ГЛАВА 7

Дождь лил, не переставая, уже четвертые сутки.

Шкуры и одежда напитались влагой, от шерстяных накидок шла вонь, а холод стал моим постоянным спутником. Руки коченели, даже голос и тот, кажется, превратился в шепот первого снега. Но мы продолжали двигаться вперед, погрузившись в состояние оцепенения и ожидания, в котором было так же спокойно, как и за пеленой ледяного дождя. Стена падающего с неба потока будто отрезала нас от всего мира, а меня — от прошлого и будущего.

Мне нравилось.

Безвременье. А в нем — всегда бесконечность.

Колдунья рассказала мне все, что знала. У нее не было книг, свитков — таких богатств отродясь не водилось даже в общинах, не говоря уж о свободных чернокнижницах. Но все, что было в её голове и чем она решила поделиться — все стало теперь и моим.

Я слушала жадно, не прерывая, впитывая каждую историю так, как делала в детстве, когда своими премудростями делилась со мной Нья. В нашей крепости даже светлых колдуний не привечали — не сказать, что гнали прочь, но те и сами не задерживались. Возможно, на короля и мачеху повлияла история моего рождения, но все пользовались лишь услугами простых травниц, а если надо было что посерьезнее сделать — вправить вывих, перелом, а может с раной глубокой разобраться — то тут уже на помощь приходили жены воинов или их братья по битве. Многое они могли, пусть неискусно и без особенных приготовлений. Ножом, щипцами, да жилами животных. Припарками и кровопусканием. Уж деревяшку примотать к сломанной ноге или кровь остановить, перетянув конечность жгутом — на это и дети были способны. От ран и походных болезней, несмотря на героические представления о том, что смерть в битве предпочтительнее "смерти на соломе", все-таки желали излечиться.

Но не с помощью колдуний.

Чем дальше истории про их мастерство уходили на Север, тем больше опасений они вызывали. Будто под южным солнцем человеческие сердца открывались каждому, а в холоде — застывали недоверием. А может все дело в богах было? Те из них, что оказались сами не прочь застыть среди льдов, не хотели колдовать, поскольку и так были сильны — колдовство для воинов это не считалось почетным.

А может и в страхах… Всегда боятся тех, кто не понятен или могущественнее тебя самого.

Я же старалась понять. Слушала жадно, как определять, чем болен человек, по запаху крови, слушала рассказы про её сестер по духу и их магические ритуалы, про могущественные женские круги и стойкий огонь, про каленое железо и волшебные камни. Одни могли отвести беду и дурной взгляд, другие — излечить от слабости половой и бесплодия, третьи — защитить в порыве битвы. Слушала и про особые порошки, что определяли яд, и про те, что сами ядом являлись. И про добрые напутствия слушала, чья сила тем больше, чем больше любви и приязни ты испытываешь к человеку, которому говоришь это.

А заклятия…

— Любое заклятие два, три года отнимет, а то и всю жизнь, а ты хочешь променять силу на смерть чужака. Откажись…

— Не могу, — качаю головой, — Иначе жизней многие лишатся.

— Маленькая ты еще, — вздыхает колдунья, — А может далеко живешь от мора. Сколько таких было колдуний, которым казалось, что месть и обида, а может чье-то непонятное счастье — повод для смерти? Они не гнушались, насылали на хутора болезни, падал скот и умирали люди. Но потом и сами умирали, не в силах справиться с отдачей.

— Хватит рассуждений, — поджимаю губы, — давно уже все решила.

— Упрямая, — качает головой чернокнижницы, — Но может потому и переупрямишь богиню смерти. Слушай сюда… многого я не знаю — никогда не жаждала использовать, потому позабыла — но в тот момент, когда ты вступишь в полную силу — а ты почувствуешь это, поверь, даже если не чувствовала никакой силы прежде — тебе нужно будет вплести в свою невинную кровь заклинание. Как плетешь узор на жертвенной крови — так и свою сумеешь переменить. Мужчина в этот момент восприимчив и беспомощен, а твои соки и кровь с его смешаются, и заклятие к сердцу устремится…

— А заклинание…

— Не в нем суть, — перебивает раздраженно колдунья, — а в тех помыслах, что ты в нее вложишь. Но и слова слушай и запоминай…

Те напевные фразы продолжают звучать в моей голове, каленым клеймом дразня и будоража усталые мысли.

Темно уже совсем, а из-за дождя все и вовсе онемели — вон и Норк едва в седле держится, а ведь мальчишка выезжал полный сил. Младший, любимый сын Торрада. Вихрастый и нагловатый, но с такой очаровательной улыбкой и веселыми песнями, что даже суровые воины оттаивали, глядя на него, что уж про меня говорить.

Я знала печальную историю сыновей ярла. И старший и средний погибли. Такова уж судьба великих воинов, но Торраду это не мешало сопротивляться и с особым тщанием присматривать за Норком. И брал он того в походы пока только самые неопасные.

Вроде проводов чернокнижницы на костер.

— Далеко еще? — я пришпорила коня и подъехала к ярлу.

Он покачала головой, а потом подался вперед вдруг и довольно огладил бороду:

— Вон… знакомая излучина. А за ней — дорога к поселению.

Наша последняя остановка перед…

Я так сильно встряхнула головой, что ледяные капли разлетелись во все стороны, и пришпорила лошадь. Пусть разойдется, разогреется — а потом в сухой хлев отдыхать. А мне надо… вот эту пощечину природы по лицу, чтобы прийти в себя.

Даг увязался за мной, но прочие сопровождающие не стали торопиться — на прямой дороге нам уже ничего не грозило. Независимое поселение Кауп, что ощерилось острыми бревнами, рвом и железными засовами, был охраняемо лучшими наемниками. Им платили в равной мере все жители — и это делало его едва ли не самым безопасным местом в наших краях. Старейшин не пытались перекупить, поселение — взять в осаду или спалить дотла, пытаясь добраться до богатств. Даже врагам нужно было место, чтобы отдыхать от битв или найти. Здесь можно было обменять рудные камни на скотину, отдохнуть после долгого похода, найти полезные знакомства и жену, а может и воинов, если твои все пали на поле боя.

Я никогда здесь не была — я вообще прежде не выезжала даже до крепости Торрада, не говоря уж о Каупе, находящегося в неделе не самого медленного и простого пути, потому смотрела с жадностью. Хоть в лицо била вода, а в сердце — ледяные уколы понимания, что я вижу его в последний раз.

Не знаю, почему я так решила.

Предчувствие, помноженное на те откровения, что я услышала от колдуньи?

Ворота были открыты, но пропустили нас только после того, как вызнали, кто мы такие. Подозрительной страже на въезде оказалось достаточно увидеть Торрада, чтобы принять монету и пропустить под защиту стен. Про меня не говорилось ничего — я снова переоделась, теперь уже в одежду воина.

В огромном обеденном зале все бурлило. Даже неуютно сделалось — у отца на пирах и то столько народу не видела. Но нам выделили место возле очага и пухлую подавальщицу, наших коней опеределили на постой, да пообещали найти дом, который мог приютить несколько человек.

От нашей мокрой одежды и от горячей похлебки шел пар, из-за чего возникало ощущение, что мы дымимся. Я пока не раздевалась — оттаивала. Ела медленно, постепенно начиная чувствовать озябшие пальцы, и воспринимать, что происходит вокруг.

— Здесь всегда так… шумно и воинственно? — тихонько спросила у ярла

Он нахмурил кустистые брови.

— Я был половину оборота солнца назад — и так не было. Посидите-ка на месте…

Ярл удалился.

Сначала я еще видела, как он перемещался от одного стола к другому, но потом меня обуяла сонливость, и я просто тихонько задремала за столом, прислонившись к Дагу.

Ярл вернулся еще более нахмуренный.

— Вы правы — Север не может не влиять. Многие из воинов приехали сюда, чтобы быть готовыми защищать подступы к своим крепостям. Кто-то проездом — подумывают присоединиться к Сварре. А некоторые просто пережидают, пытаясь понять, что будет дальше.

— Так осада… началась?

— Поговаривают, что вчера был гонец к старейшинам. До Сварры четыре дня пути, скорее всего тогда все и началось. Но вы уже совсем спите… Пойдемте, посмотрю как вас устроили.

Меня разместили в соседнем доме, в отдельной комнате, на входе которой устроился Даг. Я скинула мокрую одежду, вытерлась насухо тряпицей, которую нашла в своей поклаже, а потом завернулась в колючее одеяло, и заползла под старые шкуры, в беспорядке наваленные на грубой кровати.

Сон тут же сморил меня….

Печальна смутная наша страна,

Как белый туман болот,

Как ветром гонимые клочья дождя,

Когда Ворон-король грядёт.

Дни пройдут, и пройдут года,

Меня вспоминайте, молю,

Над диким полем в мерцании звезд,

Летящего вслед Королю.

ГЛАВА 8

— Белая река полноводна и опасна, но дракарры дадут нам возможность подобраться незамеченными к деревушкам возле Сварры. Никто не будет отслеживать в это время водный путь. Я отправил Сумаха договориться о перевозке, — заявил ярл Торрад

— Согласна.

Даже не повернулась к нему. Мы расположились в небольшом зале, пустынном из-за времени суток, и после плотного завтрака принялись обсуждать планы.

Воины — развалившись на низких скамьях.

Я — стоя у окна.

Стекол здесь не было, только внутренние ставни, которые я распахнула, чтобы смотреть на серые улицы и грязное месиво вместо дороги.

— Что будем дальше делать? Вы так и не сказали до конца о своем плане.

— Все просто. Вы приведете в ближайшую деревню рабыню и конные упряжи на продажу. Об упряжах позаботьтесь заранее — здесь и купите. А рабыня…

Усмехнулась и не договорила. И так понятно, что это буду я.

Сыграть еще одну роль? Легко.

— Двух рабов, — подал голос Даг. И к нему не повернулась — мы спорили уже об этом. Но я все еще оставалась хозяйкой своей судьбы и своего охранителя, а значит имела право приказывать. И Торрад ему не поможет. Потому и ответила спокойно:

— Нет.

Все примолкли на короткое время.

— А дальше? — подал голос сын ярла.

— Люди Ворона там будут, не смогут оставить без внимания поселение, что обещает им отдых, пропитание и тепло. Обязательно захотят взять себе и качественные упряжки и симпатичную девку.

— А если и возьмут? Именно они… Не довезут до короля?

Этот голос не сразу узнала — болтовню люди Торрада не любили, а взял он с собой только самых опытных и надежных.

Что было в том голосе? Ведь не страх, что у меня не выйдет. Скорее, беспокойство за меня…Вроде и странно переживать, что могут снасильничать — будто король в ледяной короне лучше поступит — но переживает.

И это беспокойство воспринимается неожиданно болезненным.

Интересно, волновался обо мне кто-то, кроме Нья?

Отец? У него других хлопот было полно…

Как он там? Наверняка готовит воинов и собирает с окрестных крепостей всех. Затаился. Или ведет переговоры с другими ярлами и королями, чтобы выступить единой силой против Ворона?

А мачеха и сестры? Вспоминают хоть иногда, что я жила рядом с ними?

— А вы правильные слова скажете при продаже про меня, — покачала головой, отвлекаясь от своих мыслей, — Они выслужиться захотят и сделать щедрый подарок своему королю.

— Думаете… получится все? — это, после паузы, Торрад.

— У меня выбора нет, — откликнулась сразу, — Я сделаю все, чтобы выжить и чтобы выжили мои люди. А значит… король Севера должен умереть.

Отвернулась от окна и вышла прочь, ни на кого не глядя. Все тяжелее было держать лицо перед воинами… Даг понимал это — но Дагу позволительно. Как и давать мне советы и ругать за принятые решения.

— Я с вами должен пойти! Только так смогу помочь, ежели что, — снова он начал.

— Глупости. Ты должен ждать неподалеку скрытно. Если удасться использовать заклинание и бежать — ты мне поможешь.

— А если нет? А если не успею? — напирал.

— Тогда отправишься к моему отцу и расскажешь ему о том… что я сделала все, что смогла, — заявила жестко, — И потом ты будешь волен.

Скривился.

Охранителей для детей могли себе позволить только короли. И клятву они приносили королям… если по достижении зрелости не хотели остаться с тем, кого они защищали.

Даг принес клятву уже мне. И без меня… без меня он и правда мог получить свободу. Остаться с отцом, завести собственный дом и жену, податься в наемники или отправиться в странствия.

Кажется, неизвестность его больше пугала, чем манила.

— Пойдем. Поможешь мне.

— И в чем это? — спросил сварливо.

— Платье выбирать, — усмехнулась, наслаждаясь искренним изумлением на его обычно бесстрастном лице. Бороду он почти сбривал и волосы тоже нещадно соскребал ножом, хоть воины и предпочитали отращивать космы. Но вряд ли кто посмел сказать, что он не мужественно выглядит. Два шрама, пересекающие симпатичное, в общем-то лицо, и сумрачный взгляд остановили бы насмешника быстрее острого топора, с которым Даг не расставался.

Мы с ним были бы удачной боевой двойкой — лук, ножи, меч и топор. Только мне еще ни разу не приходилось выходить на поле боя.

— Идем, — рассмеялась тихонько, — у рабыни с дальних краев наверняка должно быть что-то порочное в одеянии.

Сплюнул в сердцах.

Но под торговые навесы отправился со мной. А я там не удержалась — накупила всякого. Мне несколько раз удавалось попасть на большие ярмарки, туда, где торговцы с Юга и самых разных краев привозили диковинные вещи, куда сносили земледельцы продукты своих трудов, а воины меняли добытое в боях серебро и камни на скот и оружие, охотники же — богатые шкуры на зерно и ткани.

Здесь выбор был беднее — но все равно я увлеклась. Взяла не только платье, но и новый колчан, и сундучок, искусно сделанный из кожи, краски для лица, которые можно навести на брови и глаза, меняя внешность до неузнаваемости. И невесомую почти шаль, равной которой я и не видела никогда. Наши мастерицы вязать такое не умели, а я пальцы оторвать не могла от мягкой светлой шерсти.

Заявила — куда же я денусь от образа мальчишки, еще с не отросшей бородой — что все это дар на помолвку невесте, и забрала, что хотела.

— Фьердунг законных денег за тряпку? — возмутился Даг, когда мы отошли, — Четверть коровы! Ладно бы другого качества серебро запросил этот хитрец, или хотя бы половину веса, но чтобы так…

— Тш-ш… — прижала к себе мягкое облако, — Не смогла отказаться. Колдуны эти торговцы — притянули как заклинанием.

Охранитель на это только вздохнул и рукой махнул.

А я тщательно упаковала в сундучок те вещи, что не вызвали бы подозрения ни у рабыни, ни у дочери короля, оружие же и собственную одежду сложила отдельно. Все равно отдам Дагу как только мы сойдем с драккара.

Мы переночевали в тепле и сухости и отправились к реке следующим утром, основательно пополнив припасы и товары, которые планировалось продавать возле крепости Сварры.

На драккар садились в темноте, о чем я пожалела немного. Уж очень хотелось с берега посмотреть на него, а так все, что мне оставалось — несколько факелов да ощущение речной качки.

Хоть я и была дочерью короля, но наши земли уж слишком далеко лежали от больших рек, потому об этих лодках я только слышала да читала в свитках. И рисунки видела — но что рисунки против реальности?

Слабое ночное зрение лишь сумело выхватить мачту посередине со спущенным парусом, небольшой полотняный навес возле нее, да отсветы весел. Лошадей мы оставили на берегу — их было решено переправить назад в поселение под охраной одного из воинов — а сами быстро ступили на покачивающуюся лодку. Несколько наших воинов расположилось по краям лодки, я же вместе с Дагом, Торрадом и его сыном укрылась под навесом. И так и заснула под стук дождя и мерный всплеск весел.

ГЛАВА 9

— Цепляйтесь…

— Ох…

— Тш-ш!

— Ветер воет так, что орать можно, — недовольный голос Дага. — Эсме, позвольте помогу…

Он подсаживает меня, чтобы я зацепилась наконец непослушными пальцами за уступ, и забралась на площадку, на которой уже стоят прочие воины.

В очередной раз я радуюсь, что пока мне дозволено носить кожаные штаны, как у всех мужчин, а волосы у меня спрятаны под шерстяным капюшоном, который удерживает накинутые сверху кожаные наплечники с перевязью. Проделать весь этот путь наверх в платье было бы не возможно.

Не помню, у кого возникла идея пробраться через опустевшие сейчас каменоломни — дождь ли послужил причиной уходу отсюда рабов или приближение войны — и осмотреть крепость и её осаждающих сверху, но понравилась идея всем. Не то что бы мы оттягивали момент моей «продажи», но было бы глупо не оценить, как именно действует тот, слухи о жестоких умениях которого переполошили всех в долинах.

Ведь если мне не удасться выполнить свое предназначение…

Лед поглотит пламя. А так есть шанс, что тот же Торрад успеет рассказать моему отцу о военной стратегии Черного короля.

— Давайте вот сюда… — подталкивает меня Даг, а потом снова помогает перебраться через скользкий валун и вытягивает на самый верхний гребень.

Ярл Торрад оказался прав — отсюда открывается отличный вид на Сварру. Более того, мы настолько близко, что я различаю цвет щитов, лежащих возле каждого из навесов и шатров.

И в то же время недостаточно близко, чтобы поразить кого из лука. Да и есть ли смысл? Любой воин с легкостью прикроется, а нас таким образом обнаружат.

Косые струи дождя и завихрения, которые создавает ветер, делают картинку, что мы видим, совершенно колдовской. Будто из вороньих снов.

Сварра, угрюмая в своем великолепии и кажущейся неприступности, ощетинившаяся копьями и луками, которые не доставали до врага.

Поникшее пространство кругом крепости. На нем — мертвые тела. Скорее всего защитников — уверена, своих воронье утащило и похоронила с почестями. А еще — обгорелые бревна. Значит уже пробовали пробиться таранами и огнем.

Вне досягаемости луков — стоянка черных воинов, полумесяцем. Я вижу дымящие костры, человеческие фигуры, смотрителей по краям, а также не совсем понятную стройку возле лесной чащи.

— Что они делают? — спросила совсем тихонько у ярла Торрада, хотя Даг прав — ни расслышать и ни рассмотреть нас здесь.

— Строят баллисты и катапульты, — пригляделся ярл. — Сварра крепка, и взять её можно лишь долготерпением или ударной мощью…Терпением Ворон не отличается.

— А чего ему, — хмыкнул в бороду Бовил, правая рука ярла, — Деревьев для построек полно, и камни под боком — это он в удачное место пришел за победой.

— Думаете… победят? — сердце екнуло.

— Рано или поздно, — степенно кивнул воин, — глядите, северян не меньше тысячи… В Сварре и сотни не наберется.

— А что если…

«Ка-аарр» вдруг раздалось над нами, и мы все вздрогнули и задрали головы. Ворон… летел низко и будто нацеливался клювом на наши макушки, высматривая себе жертву.

Выслеживал?

Тряхнула головой — глупости какие лезут — и снова открыла рот, чтобы спросить, хватит ли у тех, кто укрылся за стенами, продовольствия, но тут произошло странное. С нескольких зубцов крепости вдруг кинулись веревки, а по ним ловко спустились легкие фигурки, и, чуть только спрыгнув на землю, бросились вперед, прикрываясь щитами и выставив длинные копья с обоюдоострыми наконечниками.

Им наперерез тут же отправились люди северного короля. Завязался бой.

— Глупо, — крякнул ярл.

— А что они делают? — я взгляда оторвать не могла от смертельной возни.

— Лучше бы ничего не делали, чем так глупо тратить немногочисленных воинов. Они пытаются нанести урон противнику — вон как яростно дерутся — да только слишком уж велика разница, похоже больше на отчаяние…

— Но… — что-то меня смущало в этой картине и я, наконец, поняла, что. — А как выжившие в крепость вернутся? Веревки-то мигом убрали, а ворота, понятно, не откроют…

— Их никто и не планировал запускать назад, — Даг сжал на мгновение мою руку и отпустил, — И они не собирались возвращаться.

— То есть…

— Они должны увести за собой как можно больше врагов.

Сглотнула.

А потом заставила себя досмотреть эту страшную бойню до конца — хоть что-то я могла сделать для этих храбрецов.

И прошептать молитву, чтобы боги забрали их к себе пировать.

— Что ж, давайте назад, — проворчал Торрад, и мы начали медленный спуск.

Меня слегка пошатывало, когда я оказалась на дне каменоломни. И не только из-за увиденного — несколько дней и ночей, которые мы провели на Белой реке, запомнились мне непрестанной качкой, бездельем и тошнотой. Я даже весла попросила, чтобы только отвлечься от своего состояния, но никто не позволил. Так что пришлось весь путь лежать под навесом и предаваться не самым приятным размышлением, борясь с постоянным желанием перегнуться за борт драккара.

Я еще не отошла от этого перехода, а уже полезла вверх. Но мы спешили. И дальше торопились — теперь уже в деревеньку, которая находилась в половине дня ходу, а может чуть больше. Место, в которое должны обязательно заглядывать воины короля Севера в поисках всяческой снеди.

Спешить-то спешили, но прежде мне надо было сделать важное дело, для чего я выбрала по пути поблекшую рощу.

— А вам…красиво, — чуть смущенно сообщил мне Даг, когда я, дрожа, появилась из-за деревьев. Чтобы прокрасить волосы особым составом, пришлось раздеваться, а потом облачаться в купленный заранее наряд. — Наденьте пока.

Он набросил мне на плечи самую теплую шкуру, а волосы заботливо прикрыл тряпицей.

К деревне мы подходили, как и планировали, с той стороны, откуда часто появлялись торговцы. Несколько «рабов» из наемников тащили поклажу и сбруи на продажу, «рабыня» же шла сама, покрыв голову и не глядя по сторонам.

Хозяйка самого крупного дома не отказалась от таких постояльцев, уж тем более мы платили серебром.

В деревушке все выглядело мирно. На самом деле, какие бы ни бушевали войны и сколько бы ни творилось непотребств, простых людей, способных обеспечить любое воинство едой, питьем и теплыми домами, старались не трогать. Сжигать деревянные поселения, а вместе с ними и скот, и зерно, насиловать скотниц и крестьянок, которые смогут потом позаботиться о твоем пропитании могли только гнусы. И пусть именно так и говорили о короле-вороне, этих он не тронул.

Верный своей роли, ярл Торрад «приткнул» меня в углу комнаты, приказав усесться на грязные тряпки. Я там и села, вытянув ноги и закрыв глаза. Было уже совсем поздно и черным-черно на улице, но, несмотря на усталость, сразу заснуть не удалось. В голову полезли воспоминания об одном из последних разговоров с Нья.

Она совсем сдала к тому времени и большую часть дня проводила в своей комнатке, так что мы мало виделись. Но каждый вечер я приходила к ней, садилась на лежанку, и пока Нья расчесывала мои длинные волосы и заплетала косу, рассказывала, что видела сегодня и о чем думала.

Мне было десять наверное, когда я поделилась восторгами по поводу брачного обряда и тут же — печалью, что совсем не уверена, что у меня в жизни все будет так же искренне.

— Отец не единожды говорил, что выберет мне и сестрам мужей сам, да так, чтобы мы принесли пользу, а не только приплод. А вдруг он выдаст меня старому Грюну? У него кривые зубы и пальцы, он когда смотрит на меня — ужас охватывает. Или вообще отправит в дальние земли, и мне нельзя будет ни вернуться, ни пожаловаться на дурное обращение? Видела бы ты сегодня жениха с невестой…они с такой любовью и радостью друг на друга смотрели.

Нья посмеялась тихонько. А потом шепнула:

— Если ты проявишь себя столь же безмозглой, что и сестры, останется лишь за тебя выбор сделать. Но ты другая, моя Эсме. Ты из тех, кто сам принимает решение и творит собственную судьбу. Будь всегда тверда в своих словах и поступках — и тогда никто, даже король, не посмеет тебя заставить. Я вижу… я вижу, что у тебя собственный путь. И на нем все станет именно так, как ты захочешь…

Захочу?

Собственный путь, приведший меня в эту дождливую ночь в капкан, который я сама и создала. Путь, в котором у меня нет ни доброго жениха, ни семьи, ни любви.

На меня накатила волна опустошенности и смятения, но я выдохнула эту боль прочь. И крепко зажмурилась, чтобы не пролилась ни одна слезинка…

И сама не заметила, как уснула.

А проснулась от громких возгласов и хлопающих дверей.

— Эй, торговцы! Выходите! Давненько мы никого не встречали с хорошим товаром…

Я даже не дернулась, а вот Торрад и его воины, которые спрятали подальше и оружие, и ненависть, кряхтя и притворяясь вышли в соседнюю дверь и повели там свой, степенный разговор, рассказывая и о товаре, и о «новостях с юга».

Вскоре в комнатку заглянул один из воронья.

Я постаралась не проявлять излишнего любопытства, но не глянуть не могла.

Воин с севера не был бледнолиц, вопреки ожиданиям — наверное потому, что немало лунных месяцев провел за Перевалом, — да и его косы были столь же длинны, что у наших, а шкуры и перевязи, накинутые поверх грубой кольчуги, выглядели столь же грязными и мокрыми, что и у любого в походе.

Пожалуй единственным отличием была незнакомая вязь татуировки, начинающаяся от выбритой макушки и уходящая в ворот — острые узоры, похожие на переплетенные молнии, и означали они то, что мне было неведомо.

Я понимала, что, если рассудить отстраненно, он ничем не был хуже или лучше тех, кого я знала. В нашем мире завоеватели оказывались завоеванными с той же легкостью, что и мертвыми, господа могли превратиться в рабов, а самые забитые слуги — в героев. И ты никогда не знал, окажешься ли по сторону победы или поражения. И сражаться за свою честь и за то, во что веришь, так и оставалось единственной возможностью пировать среди асов после смерти, единственным способом не плеваться от самого себя.

А значит, сколь нормальным не выглядел бы воин, он оставался моим врагом, который пришел, чтобы уничтожить мой дом. И которому я не хотела этого позволять.

— А это что у вас? — сказал мужчина достаточно громко, чтобы привлечь внимание «торговцев».

— Хорошая девка, — нарочито нехотя ответил появившийся в дверях Торрад, — дальше везем.

Пригляд короля — ворона заинтересовался и сделал несколько шагов ко мне, а потом грубо взял за подбородок и поднял мое лицо.

— Ого…

— Не твой товар — не тебе трогать, — резко бросил ярл.

— Сколько хочешь за нее? — на лице черноволосого мелькнула явственная похоть.

— Сказал же, дальше везем, — Торрад подступился к воину, — заказана она нам, понятно? «Девственна, прекрасная и не из наших краев», как и потребовал король Скафти…

— Скафти? — рассмеялся подобно грому воин, — Ты и верно давно не был в этих местах, торговец. Уже три лунных месяца, как этого короля больше не существует.

Торрад сделал вид, что растерялся. Замахал руками, забормотал ругательства пополам со стенаниями о тяжкой судьбе торгового люда, а потом вздохнул.

— Новости доходят до нас с опозданием. Что ж, придется везти назад — я слишком ценю свой труд и время, чтобы отдать её абы кому.

— И мне не отдашь? — нахмурился воин и еще раз на меня посмотрел. А потом вдруг прищурился, — Красива и девственна… Что скажешь на счет моего короля, а, торговец? Он как раз и уничтожил того, кому рабыня предназначалась. Намотал кишки Скафти на меч и раздал куски воронью…

Я почувствовала тошноту.

Слышала об этом мерзком ритуале — издеваться над трупами своих достойных врагов — и каждый раз испытывала одно лишь отвращение. Бесчестно так с воинами поступать, даже если они против тебя бились.

Особенно, если бились против тебя…

А воин продолжил тем временем:

— Достойный подарок для короля Севера и всех земель. И его сделаю я!

Едва подавила злую усмешку. Всех земель? Да Ворон не только жесток и нечестен, но еще и пытается лететь вперед Фрейи. Не видать ему этих земель! А идиоту, что приведет убийцу к своему повелителю, не видать награды.

— Значит, королевский подарок… — огладил Торрад бороду, не скрывая удовлетворения. А от чего он его испытывал… не имело значения, — Что ж, пошли и цену обговорим. А ты, — обратился ко мне, — тряпье свое собери и будь готова выехать немедля.

Я кивнула с должным смирением.

ГЛАВА 10

Ехать с кем-то на одной лошади показалось мне странным действом.

Маленькой девочкой меня может и катали… но с тех пор, как мне исполнилось лет семь, появился собственный жеребец. Потому скакать, прижимаясь к чужому большому телу, оказалось одновременно и страшно, и неприятно, и… на удивление уютно. Воин согревал меня, как очаг, а его широкие плечи и грудь, к которой пришлось прислониться, чтобы не мешать, закрывали от ветра и дождя.

Ненадолго я даже притворилась, что мне и самой этого хочется. Оказаться почти в объятиях чуждого мужика.

Если до этого момента я обдумывала происходящее и, порой, отчаянно жалела себя, то сейчас все мысли улетучились, оставив лишь звенящую пустоту и готовность идти до конца, не взирая ни на что. Пути назад не было, и я была готова сыграть свою роль до конца, и это, неожиданно, успокоило.

Меня даже не вязали — толку-то бежать от конных. А может я достаточно хорошо притворялась покорной рабыней, чтобы не беспокоиться по поводу того, что могу натворить. Я не была уверена, как именно ведут себя рабыни — в нашей крепости их не держали, отец считал, что от вольных жителей больше толку — просто старалась выполнять быстро и четко все указания, а также молчать и прятать лицо и волосы под пологом. Меня беспокоило, что стекшая с волос краска или проблеск ненависти могут выдать меня раньше времени.

Сам путь до лагеря почти не запомнился, хоть ехали мы не быстро, стараясь не терять из виду телегу с продуктами. По картам я знала, где именно находится Сварра и какие пути идут оттуда, к тому же, мы с воинами четко обговорили, каким образом я попытаюсь уйти, когда убью короля.

Если сделаю это — и останусь при этом живой.

Мой путь будет лежать к каменоломням, где меня ждет Даг и еще два воина, а затем — снова к реке, куда уже направился Торрад и его ближайшие соратники. Шансов, конечно, было не так уж и много, но мы постарались сделать все, чтобы их стало как можно больше.

А если не выживу… что ж, это будет достойная смерть. Каждый мужчина в наших землях становился, хотел он того или нет, настоящим воином, дабы защитить свою семью, свой род, клан, королевство от посягателей. Но и дочери настоящих воинов не отставали в этих навыках.

Главный из которых было умение умереть достойно.

— Стой! — рявкнули вдруг со стороны, и мой покупатель натянул поводья.

Я толь покачнулась.

Интересно, какую цену он отдал? Может в крепость Торрада теперь новую корову приведут, а то и две?

Мысль о том, что королевская дочка стоит две коровы, показалась настолько смешной, что я упустила диалог двоих мужчин. Но поняла, что нас остановили смотрящие — Ворон не оставлял ни дороги, ни границы собственного лагеря без надежной охраны.

А дальше я уже постаралась расмотреть все внимательней. Не только потому, что мне еще как-то выбираться придется, но и из обычного любопытства. Ни в морских, ни в сухопутных походах я не была, быта их не знала.

Выглядело вполне… мирно. Мужчины, отложив оружие, сидели кругом возле очагов, не обращая внимания на дождь, или же спали под простыми полотняными навесами. Иногда мелькал кто-то с котелком, от которого шел пар, на двух или трех площадках тренировались — воинов с мечами и копьями вяло подбадривали, а те, раздевшись чуть ли не до одних штанин, плясали друг напротив друга.

Но чем ближе мы подъезжали к самой крепости, верхушки которой уже показались вдалеке, не прикрытые деревьями, и к сердцевине лагеря воронья, тем больше я понимала, что мирного здесь мало.

Теперь попадались богатые шатры и лошади наизготове, воины в полном облачении, ожидающие приказов, щиты, выложенный в защитную стену, а еще… Запах крови и пепла.

Я осторожно посмотрела в ту сторону, откуда он донесся, и тут же отвернулась.

Огромный, все еще тлеющий костер и очертания останков, не оставляли сомнений, что или кто именно там лежит.

Мне рассказывали, что северяне сбрасывают своих людей в пропасти или заковывают их в вечный лед, но то ли они сменили традиции, то ли все это было не правда, только здесь искры тел и душ отправлялись наверх с помощью огня.

Мы почти доехали до самого крупного шатра, возле которого стояло не мало вооруженных мужчин, когда меня ссадили и приказали грубо:

— Иди к тому пологу, к девкам. Они покормят. И не вздумай двинуться оттуда — я должен легко тебя найти, как только придет время.

Похоже, воин ждет удобного момента, чтобы вручить королю. И наша встреча с Вороном чуть откладывается.

Я постаралась не испытывать облегчения — толку-то. Не сейчас, так позже. Хотя и неплохо, что будет это не при свете дня…

Перехватила свой сундучок, в который были напиханы все «приемлемые» для рабыни вещи, травки, тряпки, и, погружаясь в грязное месиво под ногами, отправилась в указанное место, где и правда обнаружились женщины.

Ну как, женщины…

Меня снова обуял ужас.

Четверо девиц с грязными лицами и нечесаными волосами сидели возле небольшой жаровни и ели что-то вроде лепешек. Они даже не среагировали на мое появление, а я… я смотрела и не могла оторвать взгляд.

В одних только шерстяных плащах поверх старых и сальных коротких тряпиц, остекленевшие глаза, лица в синяках и кровоподтеках. Всегда готовые лечь, раздвинуть ноги, или дать на себе отыграться после тяжелого дня… И все это за кусок еды и может быть, потом, пару звонких монет. Откуда они взялись такие? Рабыни? Деревенские простушки?

Или…

Я вздрогнула, увидев на шее у одной из них вязь татуировки. И едва сглотнула подкатившую к горлу тошноту.

Жена ярла

Верно, убитого ярла.

Великая Фрейя, клянусь, меня эта участь минует. Потому что я предпочту отправиться по подземной реке в бесконечный путь, чем стать подстилкой у тех, кто уничтожил мою семью.

Хоть с утра у меня не было и кусочка во рту, есть я не смогла. Села чуть в стороне и прикрыла глаза.

Гул голосов за пределами навеса превратился в ненавязчивый шум, запахи я почти перестала воспринимать, а под веками уже плясали тени… но в этот момент раздался звук рога, столь знакомого каждому воину, и следом крик:

— Нападение! Из леса! В щиты!

И Хель начала свою жатву.

ГЛАВА 11

По нашему временному прибежищу проносятся кони.

В первые мгновения кажется именно так… Полотяной навес сминает с огромной силой, камни вокруг не жаркого очага летят во все стороны, взрытые огромными копытами, а женщины, до того не проявлявшие к своей судьбе интереса, падают назад и в страхе отползают с криками.

Я успеваю сжаться в комок.

В одно мгновение упорядоченное течение жизни превращается в хаотичное море голов и воплей, звона железа и стона тетивы, команд собирающихся в живой щит воинов и хлопков сорванных полотнищ. Кажется, одну из девиц задели — в такие моменты воины не разбираются, кто попадает под удар подковы — но остальные уже хлопочут над ней. Я же выползаю из-под наваленных тряпок и, прижавшись к стоящей позади перевернутой телеге, осматриваюсь.

Понять что-то сложно.

Нападение, похоже, пришло оттуда, откуда и не ждали. Видимо у Сварры нашлись союзники, которые не просто выжидали, что будет дальше, но решили действовать на опережение. И если мой отец, защищая свои земли, рискнул пока только мной, то неизвестные мне воины, несущиеся на лошадях во весь опор с дальнего холма, готовы отдать на растерзание целый клан.

Я испытываю смешанные чувства: страх, восторг и надежду, что сейчас все завершится без моего участия. Уж очень внушительным выглядит вал, который вот-вот сомнет вороний лагерь. Причем не один…

Сварра так и не рискует открыть собственные ворота, но со стен слетают и слетают на веревках новые защитники.

Не выдерживаю.

Оглядываюсь, и, найдя одинокое дерево, вокруг которого свалены вперемешку вещи, забираюсь на первые ветви, а потом выше, в пустую крону, как раз чтобы успеть увидеть, как три людских потока врезаются друг в друга с сокрушительной мощью, сначала выстроив стену из щитов, а затем рассыпаясь на отдельные разящие удары.

Топоры, мечи, копья, щиты, доспехи, луки и стрелы наилучшего качества — все идет в ход. Щиты перекрывают друг друга, не давая приблизиться, отражая первый удар противника, а затем перестраиваются, чтобы было место для взмаха меча и секиры, превращая упорядоченный бой в безумную схватку, в которой можно разглядеть только отдельные детали.

Щиты у воинов отличаются. Все круглые, диаметром около фата (в данной книге — около ярда, 91 см, прим. автора), из склеенных крест-накрест дощечек липы с металлическим умбоном посередине и прикрепленной к нему рукояткой с обратной стороны. Но вот раскрашены они по-разному.

Красный, синий, зеленый — цвет долин.

Черные полукружья у воинов Ворона.

И… полностью черный круг у одного из них.

Я сглатываю.

Этот воин не самый крупный, но его фигура тонет в облаке тьмы и власти. И у меня и сомнения не возникает, кто он такой.

Ворон. С черным щитом, на черном коне и в шлеме с полумаской, которая защищает лоб, глаза и нос. Многие из его воинов в таких, с прокрашенной поверхностью и боевыми знаками, чтобы отличать своих от чужих, тогда как защитники Сварры и их союзники вышли на бой с непокрытой головой, в одних лишь кольчугах.

Я смотрела на короля.

Он мастерски владел оружием. Спрыгнул с лошади, как увидел, что все переросло в рукопашную схватку — послушный конь, будто ведомый невидимой рукой умчался прочь — и ринулся в самую гущу. Щит невесомо перемещался во все стороны, защищая его от стрел и ударов, короткая кольчуга защищала его от копий врагов, будто заговоренная, а каждый редкий удар был не попыткой отразить или защититься, но обладал мощной, непреодолимой силой, уничтожающей тех, кто рисковал сразиться непосредственно с ним.

Он не знал жалости, не умел щадить. И себя тоже.

Я не желала испытывать восхищение, но, против воли, испытала его.

Для короля честь — жить недолго.

На него напали сразу с разных сторон.

Нападали и так со всех сторон — уж если у меня терялось право и лево, верх и низ, что уж говорить про гущу битвы — но это было каким-то целенаправленным и точным нападением, тот момент, когда три мощных воина взяли Ворона в кольцо, не сомневаясь, кто перед ними.

Я затаила дыхание…

Но схватка была недолгой.

Черный король принял первый удар на щит, пригнулся и точным движением провел мечом по ногам одного из противников, отчего тот повалился на землю. А потом, не вставая, воткнул этот меч в ближайшего воина и… Не знаю, но мне показалось что тьма вокруг него и правда сгустилась, превращаясь в крылья и накрывая его руки и спину плотным свечением, из которого был выпростан меч…

Я зажмурилась, чтобы не видеть поток крови из перерубленного горла.

Этот момент будто определил перелом битвы.

И если прежде мне не слишком-то было понятно, кто победит, то теперь превосходство количества северян и их умения владеть оружием стало очевидно.

Вскоре мир вокруг меня сделался красным, а запах крови перебил даже привкус пепла и надежды на свободу. Незнакомое воинство отступало… и черные «проводили» их только лишь до холмов, укрытых жухлым кустарником, но дальше не стали. Совсем расслабленно вернулись, подбирая с поля боя лишь своих … и не таких уж многочисленных убитых. И оружие. Расставляя заново смотрителей, выстраивая новый заслон и с еще большим воодушевлением берясь за строительство временно брошенных таранов.

— Ка-аар…

Я дрогнула.

Прилетевшие с разных сторон вороны готовились к пиршеству, а мне вдруг сделалось страшно.

Откуда их столько в наших краях? Неужто запах крови и чужих богатств привлекает не только воронов, но и птиц? Разве их задача не сообщать богам о происходящем, вместо того, чтобы радоваться распустившимся на мокрой земле цветам смерти?

— Ка-аар…

Я обхватила себя руками, осознав, насколько промокла и замерзла, и прошептала молитву за всех храбрецов, что защищали свою землю…

Недолго, недолго, отец говорил

Будешь ты с нами, сынок,

Ворон-король из цветов земли

Выбирает лучший цветок

Тряхнула головой и вниз спустилась.

Удасться ли мне сделать то, что не смогли нападавшие? Не знаю.

В лагере постепенно собирались возбужденные мужчины.

Со смешками переговаривались и прикладывались к кожаным бурдюкам с хмелем, громко требовали немедля зажарить свиней и птиц. Их лица были обагрены чужой кровью — никто и не думал умываться, дождь смоет — а пальцы все еще крепко держали оружие. Стонали раненые, и к ним уже направились те, что могли считаться целителями. А мертвых складывали на общее кострище, вокруг которого сегодня и будет победный пир.

Дань погибшим друзьям, что своей смертью выкупили их жизнь.

Война… Мучительная, страшная, страстная, опасная и всегда отдающаяся сердечной болью у тех, кто еще чувствовал что-то, кроме упоения битвой.

Знали ли мы что-то кроме войны?

Женщины, к которым меня определили, оправились будто, и снова вернули на место неказистый навес. Для них все это было обыденностью. Смерть, бой, мужчины, которые решали, когда и кому жить или умирать. Мужчины, требовавшие после битвы подтверждения, что они живы.

Пьянящего хмеля, сытной пищи, податливого тела.

Меня не трогали — видимо уже знали, что я не для них. А прочих разобрали быстро. Овладевали по очереди телами прям на грязной земле, не смущаясь ни друг друга, ни окружающих, стремящиеся сбросить напряжение хождения по грани, радующиеся, что Хель пока не пришла по их душу…

Я сцепила зубы и отвернулась.

И чтобы забыться хоть немного, закрыла глаза и запела тихонько колыбельную, что слышала так часто от своей Нья

Спи, странник, кутаясь в ночи одежды,

Грея валун головою уставшею,

И не тяни ко мне руки в надежде,

Я прихожу лишь за воями павшими.

Один зовёт только ярких и яростных,

Ты же, щитом укрываясь от смерти,

Жаждешь покоя и, может быть, старости,

Дел повседневных цветной круговерти.

Ждёт тебя тёплая, добрая, близкая,

Та, что душой и нутром обнимает,

Я же, полями кровавыми рыская,

Ласок мужских и предательств не знаю.

Спи, то прислышалась в дрёме подкравшейся

Поступь колдуньи смехом по льду.

Я прихожу лишь за воями павшими.

Спи, за тобою я завтра приду.

— Ты здесь? Хорошая девка…

Сколько времени прошло? Уже ночь? Я заснула?

Резко села, открывая глаза.

Надо мной возвышался тот, кто меня купил. Ухмылялся криво, а его черные глаза смотрели на меня тьмой. Чистое лицо и чистая одежда, но его взгляд грязью прошелся по моему лицу и шее.

Он грубо дернул меня вверх, а потом потащил прочь.

Пьян…

Пошатывается, бормочет чего-то, но явно уверен в выборе момента, чтобы подойти к отдельному костру.

В узком кругу непростых воинов — король и ярлы? — все настроены благодушно. Их довольный смех, как и запах добротной пищи, от которого у меня свело желудок, разносится далеко. Они лежат не на камнях, а на шкурах, перед ними не глиняные миски, а блестящие подносы и кубки, их виски покрыты татуировками, говорящими о принадлежности к благородным семьям, а рубахи, выглядывающие из под кожаных доспехов, сделаны из тонкой ткани.

И перед ними меня швыряют на колени…

ГЛАВА 12

Он там. Проклятый и беспощадный север.

Полулежит на каком-то тюке и наблюдает за мной сквозь налитые усталостью веки.

Как я понимаю, что это он? Может как преследователь, настигший, наконец, свою жертву? Или нет…

Это я — жертва, а он — тот, кто меня уничтожит.

Смотрит. И я, будто заколдованная его взглядом, вижу только его.

Пошлые шутки ярлов, грязь, в которую меня втаптывают в прямом и переносном смысле, содранный с головы полог и гордые объяснения от того, кого называют Клеппом, громкие идеи, что можно сделать с моим телом — это лишь ничего не значащий темный фон.

Он — тот огонь, что выглядит на этом фоне ярким и слишком горячим.

Я не могу различить выражения его глаз. Вижу темные провалы на их месте, грязное лицо и туго заплетенные черные волосы. Порванную рубашку и мощную шею… В отличие от своих ярлов он не переоделся. И где-то забыл свою корону. Может на Севере? И тогда побыстрее захочет вернуться домой? Или она растаяла? Должен же таять лед?

Нет, не должен. Лед его сердца не растопит ничего, даже тепло долины.

Сальные пальцы Клеппа проходятся по моей щеке и шее, привлекая больше внимания к его подарку, и вороний взгляд им вторит, густые брови хмурятся… Черный король единственный кроме меня, кто не произносит ни звука, но это молчание значит больше, чем крики всего его войска.

Видно, как он устал.

Быть королем — это не только носить корону и спать на самых пушистых шкурах. Это просчитывать следующий шаг, когда твои воины празднуют победу, проверять смотрящих, пока они набивают желудки, запускать баллисты, в то время как они храпят на доступных девках.

Он смотрит.

И что-то не нравится мне в его неразличимом взгляде.

Ощущение… Я впервые думаю, что ничего не получится не потому, что я не попаду в осадный лагерь или забуду слова заклятия. Или что у меня не хватит мужества.

А потому, что он меня не захочет.

И сомнения в собственных женских силах держат меня на коленях вернее тяжелой ладони Клеппа на моем плече.

Во рту пересыхает, а гул голосов окончательно затихает, заглушенный безумным стуком сердца. Я вдруг понимаю, что проиграю прямо сейчас — потому что ворон уже отводит равнодушный взгляд. И тогда я решаюсь.

Дрожащими пальцами рву шнуровку возле шеи, обнажая ключицы и верхнюю часть груди — так вот зачем она нужна на и без того узком платье — и, опустившись на четвереньки, униженно ползу к королю.

Ярлы вокруг замолкают.

А я, удерживая вороний взгляд, дотрагиваюсь пальцами до его ног, беру руку и прикасаюсь к ней пересохшими губами в знак почтения.

Вздрагиваем мы оба.

Не знаю, отчего Ворон. А я от того, что мои губы мгновенно немеют, будто прикоснувшись к льду

Смеживаю веки и опускаю голову, олицетворяя готовность и покорность, а он… вдруг проталкивает палец мне в рот.

Что он делает? Щупает зубы и язык, проверяя, на месте ли? Или что-то другое?

Почему это ощущается таким странным?

Я не успеваю ничем ответить — ни жестом, ни словом, потому что рука Ворона перемещается на открытую шею, перехватывает, будто в намерении удушить, а потом зарывается в мои волосы и оттягивает их назад, вынуждая запрокинуть лицо.

Я не могу себя заставить снова посмотреть на него. Даже когда пауза затягивается…

Трусиха.

Но вот мои волосы снова свободны, а ворон встает. И тянет меня за плечо, недвусмысленно давая понять, чтобы следовала за ним. Точно? Или мне показалось? Я уже ни в чем не уверена — слишком странно себя ощущаю…

… неуправляемым дракарром, которого несет на острые скалы.

Но тут до меня доносятся смешки и довольный голос ярла Клеппа:

— Не разорви её. Хотя чего там… сама на тебя набросится ведь, уже набросилась…

И я понимаю, что получилось. Мы действительно идем в его шатер. И скоро все будет решено.

Коротко бросаю взгляд на небо, шепча молитву-просьбу, молитву-благодарность Луне.

Интересно, как это будет? Он возьмет меня сразу? Как его воины берут продажных девок — не раздеваясь, повалив на землю? Или там есть кровать? А может заставит делать какие непотребства, о которых шептались служанки в нашей крепости?

Мы заходим внутрь, и я быстро оглядываюсь.

Заботливо тлеющий очаг. Несколько лучин. Перевернутая бочка, на которой стоят кубки и поднос со всякими вкусностями — рот невольно наполняется слюной, а ноздри забивает аромат жареного мяса, но вряд ли стоит рассчитывать, что меня покормят. Сваленное в кучу оружие и доспехи и огромный медный таз с белыми тряпицами.

Кровать… кровать есть. Низкая, грубая лежанка с множеством шкур.

Отвожу от нее взгляд и понимаю, что, пока рассматривала место, где будет дан мой собственный бой, Король — Ворон смотрел на меня.

Хорошо что так темно. Может и не все разглядит… например то, что с волос уже капают черные капли. Или что я дрожу… Хотя это можно списать и на холод.

Мне и правда холодно, или я заледенела от его прикосновений?

Мужчина скидывает шкуру, стягивает с себя кольчугу и рвань рубашки и берется за шнуровку кожаных штанов.

Я снова смеживаю веки. Снова не могу себя заставить встретиться с будущим. Но в этот момент он делает несколько шагов и втискивает мне в руку кусок теплой и влажной ткани.

Я смотрю на неё с удивлением, а потом перевожу взгляд на широкую мужскую грудь в синяках и царапинах перед своим лицом. Что он хочет?

И вздрагиваю от глубокого и хриплого голоса с царапающими мои внутренностями нотками:

— Ты девственница или дура? Омой меня.

ГЛАВА 13

Дура или девственница?

И то, и другое.

Я видела обнаженные тела. Даже омывала их — меня учили ухаживать за ранеными воинами. Да и вполне здоровых пусть мельком, но видела без одежды. Но я никогда не прикасалась ни к кому перед тем как убить.

Протянула руку и осторожно дотронулась влажной тряпицей до грязных потеков на груди Ворона. Мышцы от моего прикосновения сократились и снова расслабились, а я постаралась представить, что это всего лишь мой человек, который нуждается в лечении.

Всего лишь кожа.

Всего лишь мужчина…

Провела по груди сильнее и склонилась к тазу, вымачивая белую ткань.

Его кожа белела в темноте, а на ней выделялись потемнения шрамов, синяков и ссадин.

Широкая грудная клетка, немного темной поросли, давнишний, уходящий вбок рубец от страшного удара. Он возвышается надо мной — это особенно чувствуется сейчас, когда я так близко — и его дыхание касается моей макушки.

Задеваю сосок и тот съеживается. Веду по мощным плечам, по рукам, бугрящимся мышцами и жилами. Мне приходится взять его за жесткую ладонь, чтобы оттереть въевшуюся грязь на пальцах, и я вдруг ловлю себя на мысли, что не могу себе представить, что эти руки убили так много людей.

Вредная мысль.

Дорожка волос на его твердом животе сужается, уходя в тряпичные подштанники, скрывающие мужское естество.

Я сглатываю и быстро отвожу взгляд.

Хорошо что темно… наверное при свете дня я бы уже корчилась от отвращения. Природа мужского желания мне известна и похоть, которую недвусмысленно демонстрирует его тело, вызывает сухость во рту.

Это страх…

Я обхожу его кругом и принимаюсь за спину, невольно отмечая, насколько хорошо Ворон сложен. Прохожусь по позвоночнику, по лопаткам, ниже… он вздрагивает от боли и шипит, когда прикасаюсь к правому боку, и я невольно отдергиваю руку, а потом продолжаю осторожней, подавляя нервный смешок.

Ведь первой, инстинктивной реакцией было вытянуть его боль от ушиба.

Мощная шея, короткая борода, щеки, лоб… Веду по прямому носу, нечаянно задеваю губы. Мягкие… Он закрывает глаза, и это хорошо, иначе бы мне пришлось умывать его на ощупь. Так боюсь прямого взгляда.

Боюсь, что он поймет раньше времени.

Застываю в нерешительности. Ведь дальше мне надо…

Негромкий смешок заставляет меня сжаться.

— Точно невинна… Снимай.

Дрожащими пальцами развязываю удерживающую подштанники шнуровку. А потом становлюсь на колени, и, стараясь не смотреть на его пах, стягиваю до лодыжек.

Меня уже саму начинает потряхивать от нервного перенапряжения.

Мужчина переступает через последний предмет одежды — почему у меня ощущение, что через меня? — и становится ногами в таз. А я пристраиваюсь рядом, радуясь небольшой передышке, и тщательно мою ноги, бедра…

— Хватит, — грубо.

Отшатываюсь в облегчении, что мне не придется мыть выше. Но оно недолгое, потому что он командует.

— Разденься. Должен же я до конца оценить дар своего самого преданного яра.

Его голос хриплый, с незнакомыми мне нотками. Но я отмечаю это мимоходом, моя голова слишком занята попытками удержать рассудок и не забыть, что именно мне надо делать дальше, мое сердце трепещет в ужасе, а внутри содрогается болезненное отчаяние.

Боги, почему так мучительно медленно?! Почему так? Почему он не может просто быть таким же, как я себе его представляла… Задрать юбку и уже сделать это! Зачем ему мое обнаженное тело?

Под щеками разлился жар, а спина покрылась потом.

Сняла мягкие сапожки, а вот за шнуровку взялась не с первого раза. Я прикусила губу, чтобы сосредоточиться на простейших действиях, и стянула с себя платье, а потом и нательную рубаху. И инстинктивно прижала их к себе, чтобы прикрыться. Только кто позволит? Мой враг сделал шаг и вытянул ставшие внезапно столь дорогими мне тряпки, небрежно отшвырнул их в темноту позади.

Я же спряталась за сомкнутыми веками, пока он осматривал… свой подарок. Ненавидя себя за то, что не могу его возненавидеть.

Почему? Он убийца и угроза благополучию долин, человек, который ради славы и власти уничтожает все на своем пути. А может и не человек, а злобный дух. Ему ведь не нужны плодородные земли — у него достаточно своих — не нужно серебро, копи северных гор дают достаточно цветных камней. Всё, что ему нужно — это боль и пепелища на месте вражеских крепостей… Так почему я не испытываю к нему ненависти?

Вздрогнула и открыла глаза, потому что он прикоснулся к моей груди.

Его дыхание стало более отрывистым и хриплым.

Мое — почти угасло.

Хоть я и видела обнаженных мужчин, он первый, кто видит обнаженной меня. Не в трепете первой брачной ночи, не в желании дать мне удовольствие или восхититься моей красотой…

Кап.

Слеза сорвалась с ресниц и разбилась о его руку, которая накрыла живот.

Он не заметил. Провел пальцами до бедер… И, неожиданно, отступил к бочке с едой.

Краем глаза я увидела, что король сделал несколько крупных глотков из железного кубка, а потом взялся за ножку и оторвал зубами крупный кусок мяса, и сглотнула невольно появившуюся слюну.

Заметил, несмотря на темноту…

— Голодная? Тебе понадобятся силы. Иди сюда…

Силы?

Для этого?

Я хотела помотать головой из чувства протеста, но поняла, что это глупо. Мне и правда могут понадобиться силы — что толку, если во время передачи заклятия я потеряю сознание? Да и злить его не стоило, я должна выглядеть покорной.

Эгиль-Ворон небрежно кивнул на низкий табурет, и я села на него, стараясь хоть немного прикрыться волосами. Воинам не ведомо стеснение, но дочь короля не показывает другим лишней плоти…

Хотя мне следовало бы забыть, что я дочь короля. У меня здесь другое предназначение.

Подняла голову…и тут же отвернула её, потому что осознала, что его мужское достоинство совсем близко от моих губ. Не съесть бы вместо мяса… Пришлось стиснуть зубы, чтобы не рассмеяться. Но потом — открыть рот, когда мне поднесли восхитительно пахнущее жаркое.

Он проталкивает его сам. Как животному. В этом что-то извращенное — кормить меня вот так. Король кормит и, как мне кажется, получает от этого удовольствие. Я — нет.

Но ненавидеть его все еще не получается…

Желудок ворчит, дрожь утихает, а пальцы мужчины все чаще задерживаются на моих губах. И в какой-то момент вместо мяса оказываются у меня во рту. Я застываю, снова не понимая, что он хочет сделать…

— Оближи.

Зажмуриваюсь и выполняю требование. Мне даже не противно… странно. Он просовывает второй палец, а потом повторяет тот жест, что и возле костра. Прикасается к языку, проводит по зубам, и вдруг обхватывает мой подбородок и наклоняется к моему лицу.

Я ощущаю тепло его жизни…

Вино, перец и какая-то незнакомая мне трава.

На несколько мгновений наше дыхание смешивается и мне даже кажется, что он меня поцелует…

Забери меня Хель, я почти хочу этого!

Но в следующее меня резко подхватывают и швыряют на шкуры на кровати. Мужчина наваливается сверху, кусает шею, а я чувствую, что меня затапливает облегчение. Потому что бесконечные дни с того момента, как отец позвал меня в малый зал, наконец-то приходят к завершению.

Его пальцы мнут, тянут, царапают кожу, его зубы, наверняка, оставят множество следов, грудь трется о мою, ставшую почему-то, чувствительной, а колено грубо разбивает стиснутые ноги. Я теряюсь в этом напоре. Тону в этой буре, которая начинается снаружи и, почему-то, продолжается внутри. Кожу покалывает, пальцы в отчаянии цепляются за его плечи, а внизу живота разливается тепло.

Что со мной?

Слава Богам, это состояние не длится долго. Потому что Ворон грубо хватает меня за колени, резко разводит их, растягивая и показывая, в каком положении мне следует находиться, а потом хватает меня за волосы и тянет, заставляет выгнуться, и выдыхает мне в лицо.

— Как твое имя?

И в этот момент во мне вспыхивает долгожданная ненависть, гася зарождающийся жар.

Имя? Тебе надо знать имя той, кого ты берешь без спросу? Я назову… потому что настоящий воин всегда называет имя своему врагу, прежде чем вонзить в него меч.

— Эсме, — почти выплевываю первое — и последнее — слово для него.

И чувствую раздирающую боль, когда наши тела соединяются.

… «Мой дар — мое проклятье».

Меня учили не поддаваться боли, но что делать, если эта боль самая сильная в твоей жизни?

«Моя невинность — моя плата».

Между ног печет и тянет, воздуха не хватает, а вес ненавистного тела будто увеличился вдвое от его движений.

«Моя кровь — мое право».

Ворон вгрызается в меня изнутри, требуя своего удовольствия, животно рычит, а я — ловлю ртом ставший густым воздух.

«Моя боль — твоя погибель»

Тянет на себя, сминает, вбивается, и вдруг освобождает на мгновение, но только чтобы перевернуть, поставить меня на колени и снова соединить наши тела.

«Пусть боль моя проникнет в тебя, кровь смешается с твоей и направится к твоему ледяному сердцу, а моя невинность — отравит навечно».

Его движения становятся более резкими. Я уже не чувствую ничего… хотя нет, чувствую. Онемение, слабость и, почему-то, гул в голове. Действие заклятия? Хорошо бы так…

«Впитай ненависть, отдай мне биение своего сердца и угасающее дыхание»

Перехватывает меня под животом, прогибает еще сильнее, тянет за волосы. Каждый толчок отдается пульсацией в моей голове, перед глазами совсем темнеет, кончики пальцев начинает покалывать, а над левой грудью будто кто-то проводит кинжалом, вырезая невиданный цветок. Клеймо чернокнижницы. И тут же — мощная волна от него, проносящаяся по всему телу.

«Силой своего рода, силой, данной мне при рождении, силой, подаренной мне инициацией заклинаю…»

Он вжимает меня в себя особенно сильно, и, гася утробное рычание последних спазмов, вцепляется зубами в плечо. А потом обрушивается всем своим весом.

«…отдай свое семя и умри». А я теряю сознание.

ГЛАВА 14

Хоть она говорила, что любит меня,

Ее руки были слишком слабы.

Король-Ворон свои протянул, маня,

Лишь вздохнула: "Так тому и быть"…

Сон завершился внезапно, от понимания, что это именно сон.

Я видела женщину с грустными глазами и рыжими волосами… Или они не были рыжими? Просто вокруг её головы я видела рассветное солнце? Мама? Она ведь даже мне не снилась прежде… Почему сейчас?

Она что-то шептала мне. Но нас накрыла воронья тень и…

Вздрогнула, окончательно приходя в себя и осознавая, где я и кто я. Тянущая боль между ног, жар, колкий мех на обнаженной коже, чужие руки, прижимающие меня к себе… Сердце трепыхнулось в ужасе, челюсть на мгновение сжалась, но я заставила себя дышать ровно и размеренно, как будто продолжаю спать.

О Боги…

Я не одна. И я точно знаю, кто лежит рядом со мной, сдавливает руками, которые привыкли убивать, и обдает мою щеку горячим, чуть пряным дыханием.

Даже с закрытыми глазами я понимала — он жив. И не просто жив, а еще и здоров.

Подавила всхлип. Получается… проклятие не сработало. И месяц подготовки, отданная девственность и пробужденная сила, которую я вложила в то, чтобы уничтожить Короля-Ворона, того, кто не знал пощады и не спрашивал разрешения, того, кто своим клинком изрубил уже весь Север, того, кого ненавидели… всё впустую.

И жить мне осталось считанные минуты.

Я понимала, что он увидит, проснувшись.

Волосы, с которых, наверняка, уже начала слезать черная краска. Скальный мох был не слишком надежным, но почти единственным средством закрасить сою столь приметную рыжину — и прошло уже много времени и дождей с того момента, как я им воспользовалась. И клеймо чернокнижницы, полученное мной при рождении, но проявленное только этой ночью.

Уже достаточно, чтобы отправить меня на плаху. Хотя… говорят, что Черный король убивает ударом ледяного кинжала прямо в сердце, а потом разбивает замороженную плоть и берет себе оттуда кусочек для своей короны.

Интересно, найдется ли там место для меня?

Чужой король, оставшийся жив, несмотря на все мои старания, снова заворочался, его дыхание сбилось, а потом он вдруг приподнял голову и куснул меня за подбородок. Как животные пробуждают своих самок.

Я открыла глаза, не желая более прятаться от судьбы за смеженными веками. И уставилась в две черные пропасти, обещающие мне скорую гибель.

— Изумруды, — сказал он хриплым со сна голосом, вглядываясь в меня, — В темноте я не разглядел твои глаза…

А в следующее мгновение я уже лечу с грубо вырубленной кровати на земляной пол. Голая, с потеками крови на бедрах, исцарапанная и покрытая синяками от его страсти.

Ворон не стал бы самопровозглашенным королем Севера, если бы не оценивал происходящее очень быстро.

Я встала и распрямилась, больше не стесняясь. Не так, как стояла перед ним ночью, сжавшаяся в страхе.

Смертники не стесняются. И не боятся — точно уж не того, что увидят их наготу.

Дала рассмотреть себя полностью, а чтобы было лучше видно клеймо, откинула волосы назад, презрительно усмехаясь.

В его черных глазах теперь не пропасть.

…Лед.

— Дочь Асвальдсона. Хорошая попытка… но ты проиграла,

Он не спрашивал — утверждал.

А я испытала очередное потрясение. Откуда… как он понял? Вряд ли в его каминной зале — если таковая вообще была в далеком Черном замке — висел мой портрет или он интересовался мной.

Меня предали? Бред. Тогда бы он не допустил до себя. Знал обо мне и слышал историю моего происхождения? Тогда он должен был изучить своих будущих врагов досконально. Запустить в их крепости своих людей, подкупить… Неужто так и сделал? И тем и объясняется его успех?

Ах, если бы я смогла рассказать об этом…

Получается, он что-то слышал о моем отце и его детях. И сопоставил факты — и рыжий цвет волос, и мать-чернокнижницу, которая передала мне некоторые способности…

Или не передала. Иначе почему он дышит?

Пока я думала, Ворон препарировал меня взглядом, от которого все внутри леденело. А потом встал и навис надо мной, так что я могла теперь рассмотреть искринки льда в его черной радужке.

Я молчала. Но больше не опускала взгляд. И не опущу перед ним и впредь… пусть это "впредь" и будет недолгим.

Он тоже молчал с непроницаемым лицом. А потом скривился, резко отвернулся, подошел к креслу и бросил в меня небрежно брошенным туда платьем.

— Оденься.

Что ж… хотя бы мой труп не будет голым.

Я натянула измятый и несвежий наряд и встала еще прямее. Не знаю, чего он ждал — того, что я снова встану на колени, предложу ему себя? Разрыдаюсь? Позволю снова собой воспользоваться — ради возможности прожить еще день?

Нет. Это вчера я была рабыней. А сегодня — дочь короля.

Я не буду унижаться.

Мужчина хлопнул несколько раз в ладоши и в шатер шагнуло двое стражников.

— В клетку, — сказал Ворон холодно.

Стражники беспрекословно встали по обеим сторонам от меня и дали знак, чтобы я выходила.

— А почему не сразу на плаху? — скривилась. Не видела смысла отстрачивать свой конец.

И тут же улыбнулась криво. Это ведь вторая фраза, которую он от меня услышал…

И король усмехнулся тоже.

— Ну как же я могу убить свою невесту?

В шоке распахнула глаза, а потом расхохоталась. Решил поиздеваться? Пусть. Я буду смеяться даже тогда, когда палач занесет топор над моей головой. Или Ворон убьет меня сам своим мечом?

Ему не понравился мой смех. Я увидела это по набежавшей на его лицо тени.

В этот момент стражники подтолкнули в спину, показывая, что я слишком задержалась в шатре.

Лагерь уже ожил, несмотря на бурные возлияния прошлой ночью.

На нас смотрели с откровенным изумлением, а когда меня посадили в клетку из толстых прутьев, достаточно просторную для троих, но сейчас пустую, и подняли её наверх, подвешивая на гиганской треноге, принялись перешептываться, посмеиваясь. Наверное думали, что я просто не угодила своими ласками Эгилю-Ворону.

Только вот спустя несколько часов никто уже не смеялся.

Слухи распространились быстро… и первый камень ударился о прутья пополудни.

Я не шелохнулась. Продолжила сидеть, то проваливаясь в забытье, то выныривая из него, обхватив руками колени и спрятав лицо. Продолжила и когда в мою сторону посыпались проклятья, и когда, желая проучить колдунью, в меня полетели глиняные осколки, булыжники, острые прутья. И когда особенно ретивые воины демонстративно принялись складывать подо мной дрова.

Сжечь?

Паршивая участь. Мучительная.

Если по договоренности тебя не прикончат свои же стрелой в сердце.

Но нет, жечь меня не стали. Почему-то тех воинов разогнали, да и вообще вокруг подутихли… Или просто занялись своими делами?

А ближе к вечеру прекратился дождь, который шел последние две недели. Тяжелое, сырое небо будто изошло паром и возвысилось, обнажая голубые лоскутки, а солнце долин принялось осушать то, что натворил его братец-буря.

Я подняла лицо, ловя последние в своей жизни лучи и улыбаясь.

И тут же была сброшена на землю — во всех смыслах.

Клетку не опускали — кто-то перерезал веревку, так, чтобы она рухнула вместе со мной. И пусть высота всего-то тройка фатов, это оказалось очень больно. Не сжимайся я в комок — ушиблась бы сильно.

Меня выдернули наружу и я увидела перед собой перекошенное ненавистью лицо ярла Клеппа.

ГЛАВА 15

— Тва-арь… Да я из-за тебя…

— Стал тем, кем и являлся всегда — грязью под королевскими сапогами? — спрашиваю насмешливо.

Он точно хочет меня ударить.

Убить.

Ну и что?

Он только думает, что знает меня. Женщин долин. Рабынь. Подстилок. Сомневаюсь, что в суровых северных краях нет воительниц, есть, но ярл Клепп ошибается, полагая, что они остались все там. Полагая, что я могу поддаться на его разящее движение, на налитые кровью глаза, на угрозу в его голосе.

Я никогда не была груба или громкоголоса — жизнь в моем доме отучила еще в раннем детстве. Но я тренировалась наравне с воинами. Училась наравне с братьями. Лечила наравне с целительницами. И умела управляться хозяйством, как и прочие жены ярлов. Меня готовили к роли даже если не кюны, то достойной хозяйки большой крепости.

Я была мягка, где надо, могла осадить, когда то требовалось или защитить себя и тех, кто мне доверился.

Убить, если на то есть необходимость.

Встретить собственную смерть с достоинством.

И все эти качества никуда не делись от того, что меня сначала посадили в клетку, как отребье, а потом выволокли из нее. От того, что на мне одно лишь тонкое платье на голое тело, и то порвано местами. Что меня ведут на казнь. От того, что знают — меня лишили невинности этой ночью. И пахнет от меня не чистотой — грязью, похотью и помоями, которые на меня сумел выплеснуть ловкий мальчишка.

Краем глаза заметила — молоденький совсем, наверное, всего лишь в первом походе. С бороденкой жидкой, но над ней — злобный уже оскал.

Вряд ли далеко пойдет. Как правило, выживают в битвах те, кто уважают своих врагов.

Клепп усмиряет свой норов. Я не сомневаюсь, что дело вовсе не во мне — ему просто приказали не трогать. И он не осмелится ослушаться. Не теперь, когда он на дурном счету у Ворона. Как же… привести в его постель чернокнижницу — так не каждый худший враг сумеет придумать.

Он только дергает меня наверх, заставляя встать, и тычком в спину — двигаться вперед. Тычок более сильный, чем того требуется, ему надо выпустить злость. И я спотыкаюсь, тем более, что у меня во рту не было ни крошки со вчерашней ночи, я замерзла за день и устала… так, как никогда в жизни не уставала… но удерживаюсь на ногах.

Иду.

Смотрю точно перед собой — не пытаясь разглядеть ни хмурых, переговаривающихся о чем-то воинов, ни собственную плаху.

Всему свое время… а у меня есть несколько минут, чтобы вдохнуть воздух, все еще наполненный влагой. Почувствовать, как холодный по времени года ветер шевелит мои длинные пряди. Насладиться поцелуем солнца на своих щеках. Жить хочется нестерпимо в этот момент, хочется кричать от несправедливости и биться за каждый новый вздох, но я заставляю себя сосредоточиться на шагах и снова успокаиваюсь.

Шаг за шагом. Босиком. По камням и траве, по грязной земле.

Когда мы обходим какие-то поваленные бревна, шатры и выходим на окраину лагеря, прямо на поле, за которым Сварра, я замираю, пораженная. Нет, меня не пугают все еще лежащие тела или воины в непонятном пока для меня построении.

Радуга над крепостью, вот что я вижу.

Мост между миром людей и миром богов.

«Спасибо», — шепчу божественным.

И более уверенно иду туда, куда меня ведут, подавляя неуместное сейчас недоумение и любопытство. Потому что встреча выглядит… торжественно. Меня решили казнить прилюдно? Чтобы защитники крепости устрашились? Я различаю в сотне фатов Ворона-короля — о да, его я узнаю откуда угодно — и стоящих кругом воинов в черном, но кто это возле них? Больше похожие на жителей долин…

Сердце пропускает удар.

Это действительно представители соседних земель. Боги, это ярлы! Из предателей Сварры? Нет, с такими перекошенными лицами не предают…

Какую игру затеял ледяной король?

Я невольно ускоряю шаг и вскоре уже стою рядом с мужчинами, пытаясь прочесть по их глазам, что же происходит. Но не понимаю. Что могло измениться за день моего сидения в клетке?

— Не соврали… — подает голос седой и взрослый воин в традиционных для этой местности одежде. Он всматривается в меня с жадностью и с еще какой-то непонятной эмоцией. Я невольно перевожу взгляд на Ворона, в попытке разобраться, и он понимает это.

Губы того кривятся в ледяной, жестокой усмешке.

— Неужели даже не знакомы с теми, кого защищали?

Внутри вспыхивает изумление, которое я не пытаюсь скрыть.

На «вы» ко мне?

И получается это действительно защитники Сварры?

Если они пришли на переговоры, то… Боги, да какие могут быть переговоры между воинами?!! Если только нет пути сообразно чести обоих…

Мысли лихорадочно скачут, но я уже получаю подсказку, пусть Ворон обращается и не ко мне.

— Думаю, вы убедились, что это дочь Асвальдсона, пусть и не встречались с ней. Слишком характерная для рода внешность и необдуманность действий, не так ли? — я вздрагиваю от оскорбления моей семьи, но не комментирую, жадно внимая словам короля, — Но это дочь этих земель… С которыми Север готов породниться на моих условиях.

А вот теперь изумление затапливает меня полностью.

Значит, он не шутил и не врал, когда говорил про «невесту» утром? И клетка, унижения, попытки напугать — все это лишь жалкое наказание, но никак не преддверие казни?

Он и правда собирается сделать меня своей женой?

Зачем?

Я пытаюсь уложить происходящее в голове.

Да, это остановит войну, не унизив при этом ни единого участника. При этом северный король действительно сможет получить и серебро, и рабов, и выгодные торговые условия. И да, если кюной Севера станет та, что рождена за Перевалом, это послужит залогом некоторого мира — Ворон примет на себя обязательства не нападать, мой отец и наши соседи — не мстить.

Но ему-то зачем? Когда его победное шествие даже у самых недоверчивых не вызывало сомнение — разве только у глупцов, наподобие моего брата?

Скорее всего, дела у воинов идут не так уж хорошо… Их поход слишком затянулся, и они все дальше от Сердца Ворона, все сложнее управляться с таким количеством земель. А эта свадьба даст им возможность прерваться с достоинством. И, вполне вероятно, через пару лет я «случайно» погибну, когда ледяной дух, завладевший Эгилем-Вороном решит, что снова готов начать свою жатву…

— Конечно, если она согласится, — раздалось презрительное от короля.

Кое-кто решил, что я слишком долго молчу.

Соглашусь?

Часть меня вопит, что это шанс. Шанс на жизнь, на борьбу, на то, чтобы снова увидеть радугу.

Другая — что лучше умереть, чем терпеть своего врага так близко. Что наша свадьба означает обречь себя на мучения.

Я не смотрю ни на кого. Особенно на ярлов из Сварры — одинаково боюсь увидеть в их глазах просьбу о помощи и решительное «нет». Я действительно не знаю, как поступить… пока не осознаю, ради чего затевалось всё это.

Какая разница, если и моя смерть, и моя жизнь могут послужить одной цели?

Поднимаю голову, и, глядя прямо в глаза ненавистному Ворону, протягиваю вперед обе руки. Так, как это делают невесты. Двумя ладонями вверх. С совершенно неподвижным лицом.

Знак доверия. И полное отсутствие радости.

Раздается всеобщий вздох. Я не понимаю, чего там больше — ненависти, облегчения, раздражения? Я приняла это решение ради людей… но мне и дела нет до их мнения. Как и Ворону. Он тоже не отрывает от меня взгляда. И его лицо также ничего не выражает.

Он протягивает свои руки и кладет на мои, ладонями вниз.

Мгновение замешательства… и вот уже седовласый ярл укладывает поверх наших рук меч, знаменуя помолвку.

Лишь на мгновение позволяю себе прикрыть глаза, осознавая, что только что произошло. А меч уже убран, мои руки брезгливо отброшены. И человек, которого трясло сегодня ночью от желания, который вцеплялся в меня со всей одержимостью, сообщает:

— Алтарь Сварры вполне подойдет для церемонии. И я хочу провести её на закате.

Боги, уже сегодня?!!

Я сглатываю, но ничего не говорю. А вот на следующую оскорбительную фразу, обращенную уже ко мне, не могу не отреагировать:

У вас есть время смыть с себя эту вонь и найти новую, более подходящую одежду и обувь.

Вскидываю голову.

Мой голос сочится презрением и раздается далеко в глубокой тишине вокруг нас:

— Женщине не нужно чистое тело, чтобы показать чистоту. Дочери короля не нужно новое платье и сапоги, чтобы все увидели её происхождение. И королеве никогда не понадобится корона, чтобы окружающие склонили перед ней головы.

Он меня ненавидит.

Его взгляд все еще непроницаем, но я чувствую это так же, как одобрение людей из долины.

А потом губы Ворона изгибаются в столь бесящей меня ледяной усмешке.

— Надо же, вы умеете говорить. Я уж было предположил, что у моей будущей королевы нет языка…

Не хочу, но вспыхиваю, вспомнив прошлую ночь.

Не желаю, но вспоминаю его пальцы в моем рту и его язык и зубы на своем теле…

Хорошо, что никто уже не обращает на нас внимание.

Ярл из Сварры подает знак, и несколько воинов вскакивают на коней и несутся в сторону крепости. И пока мы идем — пешком, через поле, в молчаливом сопровождении своих и… в будущем, тоже моих воинов, неприступные прежде ворота крепости открываются, а оттуда выходят все новые её хмурые и молчаливые её защитники.

Выходят и становятся почетным коридором, через который нам предстоит пройти.

Когда мы достигаем их, радуги над крепостью уже нет.

Я смотрю прямо… слишком велика вероятность, что сломаюсь, поймав чей-то взгляд. Юной я представляла свою будущую свадьбу, но ни в одном из кошмаров мне бы не привиделся этот вариант. Права была та колдунья… я буду расплачиваться долго и больно за то, что попыталась сделать. Ну и что, что заклятие не подействовало? Для богов это не причина не наказывать.

Открытые ворота все ближе, а воины с обеих сторон — все напряженней. Я знаю, что никто не нарушит и прозвучавших, и не озвученных договоренностей, но так же знаю, что для каждого это не просто — находиться рядом с теми, кого еще вчера ты пытался убить.

Безумие… ведь и я еще вчера пыталась убить своего будущего мужа…

Мы идем медленно и степенно. Как и положено — впереди Эгиль-Ворон. Его невеста на шаг позади. А поторопившийся вперед хозяин — «радушно» встречает внутри.

Идем, и с каждым шагом я вижу, как напрягается под кожаными доспехами спина ледяного короля, а его пальцы все сильнее сжимаются в кулаки.

Я же, напротив, прикладываю усилия, чтобы не расплыться в улыбке.

Нашему поведению есть объяснение.

В этих землях своего короля воины встречают поклоном — в знак повиновения. Перед чужим могут склонить голову — в знак почтения.

Но воины Сварры стоят неподвижно, когда мимо них проходит Ворон.

А сразу за его спиной, передо мной, падают на одно колено.

ГЛАВА 16

Девушке следует присматриваться лишь к тем, кто доказал свою храбрость в бою.

Ворон уничтожил треть долин — вряд ли кто скажет, что он плохой воин.

Порядочная дочь предоставляет отцу и старшему брату право выбрать себе мужа.

Но королевская дочь имеет право принять предложение в присутствии свидетелей, если отец оказывается слишком далеко.

Всякая законная жена должна быть куплена дарами.

Моим "женским даром" стала не крепость и не назначенная лично для меня часть замка Ворона, а спасенные жизни.

Жених должен отдать выкуп семье невесты золотом, серебром, рабами, домашней утварью и скотом.

Или тем, что убирает топор с шеи невесты.

Необходимым условием брака является равенство брачующихся сторон.

Бастард и дочь колдуньи… Король Севера и дочь короля. Даже если бы я постаралась, не смогла бы сделать ситуацию более равной…

В Сварре удивительно тихо. Или я оглохла от собственных мыслей?

Даже в центральном Круге с хердом, где совершаются обряды, пока не толкутся люди — хотя солнце уже начинает садиться.

Я слегка сбита с толку быстротой всего происходящего, но вряд ли смогу забыть последовательность брачного ритуала.

Жениха и невесту приглашают в разные стороны и спрашивают о добровольности принятого решения.

…здесь впору рассмеяться…

Глава дома во всеуслышании объявляет суть брачного сговора.

Жертвоприношение богам.

Клятвы.

Свадебный пир. Он может длиться и три дня, и семь — в зависимости от богатства семей, что решают породниться — но что-то подсказывало мне, что уже завтра мы уедем из Сварры.

— Прошу вас, Эсме, — незнакомый воин показывает мне вход в высокий дом возле Круга.

Там уже встречает старший, один из самых опытных и почетных жителей Сварры, который должен засвидетельствовать, что меня не принудили к браку. Я смотрю на него в ожидании вопросов, а мужчина… он вдруг подходит ко мне и обнимает молча. Даря столь неожиданное ощущение тепла и родственности. И когда я обмякаю от усталости и нахлынувших чувств, он усаживает в удобное кресло и выходит в другую дверь, и оттуда тут же появляются две женщины, явно благородного происхождения, и молча, быстро начинают хлопотать надо мной — быстро умывают мне лицо и босые замерзшие ноги, расчесывают спутанные волосы, дают воду, лепешку с сыром, помогают справить туалет… Что ж, пусть все это и не положено, но теперь я точно продержусь до конца церемонии.

А потом старший задает положенный вопрос:

— Вы готовы? Действительно ли согласны на этот брак? Уверены, что нужно это делать?

Мне кажется вдруг, что если откажусь — он первый поднимет меч. И это снова наполняет меня теплом… Улыбаюсь слегка.

— Вот теперь уверена.

И выхожу в Круг.

Там уже все изменилось. Народу… Пусть не веселятся, но приветственные крики и пожелания счастья я слышу отовсюду.

Возле херда, который в Сварре сложили из камней с ближайшей каменоломни, уже мычит корова, мечется свинья с петухом. А поодаль несут со всех домов столы, лавки и разную снедь. Что ж… это хотя бы будет похоже на то, о чем я когда-то мечтала маленькой.

Ворон чем-то недоволен. Не показывает этого, но я чувствую его беспокойство… как будто мне есть дело до этого. Наша связь не могла пройти бесследно — сейчас я направлена на него, как мох на Север. Нья рассказывала, что настоящее, женское колдовство, которое не имеет отношения к колдуньям, заключается в том, чтобы чувствовать своего мужчину, следовать за ним и уметь как вовремя подтолкнуть к какому-то действию, так и остановить.

Но это не мой мужчина.

Чужой.

И всегда будет таким.

Он видит меня и подбирается будто… Нет дела.

А Торберг Вальсон — теперь уж я запомню имя хозяина Сварры — рассказывает всем о том, что свяжет двоих людей помимо клятвы.

Мир нашим домам.

Долгое путешествие в холод — тоже общее.

Добровольное признание дочерью Асвальдсона нового покровительства.

Добровольное принятие в северную семью всех долин.

Торговые пути и сделки.

Согласие на последующие браки между представителями разных кланов.

Ястребиная крепость на Перевале, которой теперь владеет будущая кюна Эсме Грайдоттир…

Это неожиданно. Мое лицо остается спокойным, а вот пальцы на мгновение сжимаются. Он одаривает меня? Представляю, что за крепость может быть на Перевале, где вообще нет плодородных земель…

Подачка.

— Вы согласны с этими условиями? — продолжает ярл.

— Да, — говорит Ворон спокойно.

— Да.

— Все ли слышали эти условия?

— Да! — раздается отовсюду.

— Кто присутствует на свадьбе со стороны жениха?

Я! — многоголосый крик воронья. Я смотрю на них внимательно. Человек двадцать. Самых близких и надежных его помощников, и мне следует запомнить их лица и имена. Хотя одно я уже помню…ярл Клепп тоже здесь. И его первого перекашивает, когда на вопрос «кто со стороны невесты» раздаются крики не только жителей Сварры, но и знакомые ему голоса.

Ярл Торрад. Его сын Норк. И первый воин Бовил.

И снова я испытываю тепло в груди. Рада, что они здесь.

Я не вижу рядом с ними Дага, но это ничего. Значит охранитель выполнил мою просьбу и отправился как можно быстрее к отцу, чтобы рассказать о произошедшем.

— И Фригг, и боги будут с нами, — кивает серьезно ярл Вальсон и первым втыкает ритуальный нож в корову.

Кровь принесенных в жертву животных стекает в специальные желобы, выбитые в каменной кладке. Те образуют почти ровный круг, внутри которого ритуальный херд — и я с Вороном.

Мы встаем на колени друг напротив друга.

Жители запевают песнь в честь богини брака.

А когда они заканчивают, я говорю отчетливо, глядя на ледяного короля.

— Призываю тебя, Фригг, и тебя, Фрейя, в свои личные свидетели, — называю имя покровительницы, к которой я всегда обращаюсь за помощью и защитой, — И клянусь быть достойной кюной и верной женой. Сегодня и до Последнего пира.

Пусть я говорю эти слова не потому, что люблю и счастлива, но я знаю, что буду действовать сообразно клятве.

Эгиль-Ворон тоже не отрывает от меня своего темного взгляда.

— Призываю тебя, Фригг, и тебя, Видар, в свои личные свидетели, — бог мщения и безмолвия? я не удивлена, — И клянусь быть достойным королем для своей кюны и защитником для жены. Сегодня и до Последнего пира.

— Клятва! Клятва! Дана клятва! — кричат вокруг.

Ворон наклоняется, обмакивает пальцы в жертвенную кровь и проводит по моему запястью, там, где вскоре появится татуировка кюны.

— Приветствую тебя, моя королева, — произносят его губы.

«Ненавистная и нежеланная», — говорят его глаза.

— Приветствую тебя, мой король, — мои испачканные в крови пальцы прикасаются к его руке.

«Проклятый и нелюбимый», — сообщаю ему взглядом.

Он помогает мне подняться, и мы идем к столу.

ГЛАВА 17

Странно, но ничто не мешает мне наслаждаться едой.

Ни откровенная ненависть некоторых воинов из свиты Ворона, ни жалость в глазах некоторых женщин Сварры.

Ни понимание, что ночь только начинается, ни мой неказистый наряд, который на фоне даже платьев служанок смотрелся тряпками.

Ни молчаливое обещание моего мужа, что каждый последующий день нашей совместной жизни будет мукой.

Я слишком рада, что жива.

Мое тело пульсирует собственной жизнью — поет восторженную песнь Фрейе, глотает вкуснейший воздух, насыщается лучшими кусочками и редким южным вином, которое достали по такому случаю из погреба ярла.

Я и не знала, насколько цеплялась за существование в мире людей, пока меня не попытались отсюда выгнать… И именно это примиряло меня с мужчиной, сидящим рядом. Пусть по своим собственным причинам, но он не казнил. Хотя каждый знает: наказание за покушение на короля — смерть.

За смерть короля тоже… но тогда это уже не наказание.

Почти награда.

Я бросаю короткий взгляд на него и снова утыкаюсь в свою тарелку. Его жесты не лишены аккуратности и даже величавости, как будто большую часть времени он проводит на пиру богов, а его наряд, не в пример моему, из дорогой ткани.

Без короны.

И правда не взял с собой?

На мне её тоже нет… короновать меня он сможет только в Сердце Ворона — если я доеду до замка. И если замок признает меня своей хозяйкой.

И чего об этом снова думаю? Пустое все. Есть только этот вечер, только настоящее — и мое тело поет от восторга.

Темнота становится всё гуще, голоса — громче, а шутки — грубее. Я знаю, что за этим последует… и страшусь этого, и не страшусь одновременно. У нас уже была первая ночь. Не сказать, что она доставила мне удовольствие, но и не принесла столько боли, сколько я ожидала…

… по рассказам, по слухам о том, что делает Ворон со своими рабынями.

Перед глазами все еще стояли картинки, как его воины устраиваются на земле, посреди лагеря, между безвольными ногами взятых с собой шлюх…

Тихонько вздыхаю.

— Пора проводить мужа и жену! — говорит кто-то громко, и все подхватывают.

Да, почти каждый из присутствующих знает, что произошло накануне. Кто мы такие — и какими обязательствами связаны. Но так уж повелось в этих краях: наша жизнь состоит из ритуалов, подобно костру, который горит за счет дров. И как бы ни было плохо, страшно или странно, мы выполняем их.

День за днем.

Жертвоприношение богам.

Клятвы.

Свадебный пир.

Консумация брака.

Интересно, на Севере так же? Или лед сковал не только их сердца, но и заморозил традиции?

Множество факелов вспыхивают в едином порыве, и становится так светло, что больно глазам.

Еще один ритуал.

Нас проводят, освещая как можно ярче — символ наших честных намерений взойти на брачное ложе, в противопоставление тайным любовникам, которые встречаются только в темноте.

Смешно… хотя, нет, не очень.

Мы поднимаемся по витой каменной лестнице рука об руку, а улыбчивые и совсем молоденькие девчонки, хихикая, распахивают дверь в комнаты самого ярла. Однажды и я из любопытства оказалась в их роли — готовила одну из лучших спален для знатных жениха и невесты. Чистые перины, выскобленные полы, свежие простыни и даже засушенные полевые цветы для запаха…

Здесь все это есть, даже больше. Я не привыкла к таким покоям — даже у моего отца одна комната, а здесь целых две. Сначала небольшая, где стоят вырезанные в гиганских корнях кресла, сундуки… наверное, это очень удобно, принимать в ней посланников.

А дальше — еще одна дверь, в которую я заглядываю. Там обнаруживается освещенная лучинами спальня, в которой есть не только огромная кровать, очаг и столик со всякой снедью, но и исходящая паром деревянная лохань.

Я сглатываю, когда вижу её — так хочется опуститься в горячую воду, что у меня темнеет в глазах. Смыть бы всё мое вчера, всё мое сегодня… и завтра.

Но прежде…

Поворачиваюсь на звук закрывшейся двери.

Эгиль-Ворон, не отрывая от меня темного взгляда, сбрасывает с плеч свой черный плащ и остается в черной накидке поверх тонкой незнакомого фасона рубахи — вырез на ней не круглый, а треугольный, и какие-то завязки на рукавах.

Я бы заинтересовалась — мне многое было любопытно — но не сегодня.

Не с ним.

Снимает накидку, сапоги…

Кажется, он настолько устал, что даже ненавидеть не имеет сил. И это первый раз, когда я чувствую между нами что-то общее.

Мне недолго раздеваться, потому не тороплюсь. Прислонилась к косяку и смотрю на него бездумно… Хотя какие-то мысли все таки есть.

Как это будет?

Снова рыча, по животному, как… совсем недавно? Или он будет продолжать изображать каменного истукана, что стоят в предверии города богов, даже когда ляжет на меня?

— Не надоело?

— Что? — я моргнула.

— Смотреть. Разве недостаточно насмотрелась прошлой ночью?

Неловко пожала плечами. Мне даже сказать было нечего… а что уж делать, так я точно не знала.

Сопротивляться глупо, снова пытаться убить его — опасно, да и бесчестно, раз уж я дала свои клятвы. И плакать не о чем, всё произошло… как и надеятья, что меня ждет что-то прекрасное.

— Если и сказать нечего — прячься тогда в спальне, да закрой дверь и не мешай мне отдыхать одному. Завтра мы выезжаем на Север.

Мои глаза расширились от изумления.

— З-закрыть дверь? Но я думала…

Нет, он не истукан.

Эти несколько шагов, когда он впечатывается голыми пятками в каменный пол, этот взбешенный взгляд, кривящийся в ненависти рот могут принадлежать только тому, чьи эмоции режут мечом.

— Думала, что я снова возьму тебя, моя королева? Теперь уже не как рабыню? — прозвучало, почему-то отвратительно, — Каждый на этой земле знает, что ты отдалась мне еще вчера, так что даже не надейся на мою милость — я не испытываю ни малейшего желания ложиться с тобой в постель.

Меня топит одновременно в облегчении и ярости.

Милость? Ублюдок…

Но что будет, если не консумировать брак? Разве боги не отвернутся от нас? Или все это уже не важно? Они уже отвернулись… от меня?

— Ты станешь хозяйкой моего замка, как я и обещал, и уведешь моих людей прочь от этих земель, но никогда тебе не стать хозяйкой моего сердца…

— У тебя его нет! — шиплю.

— Или моего тела… меньше всего я хочу видеть рядом с собой ледышку, которая в состоянии разве что раздвинуть ноги и открыть рот.

Неожиданно эта характеристика бьет в самое нутро.

В юности я не раз слышала разговоры об особых плотских умениях, которыми то ли хвастались, то ли стеснялись их, да и сама, порой, в своих стыдных мечтах представляла, что мой избранник будет нежен и обучит ласкам, но чтобы так…

— Ставить женщине в упрек, что она сохранила невинность и честь до первой ночи с мужем? — я не думала, что смогу ненавидеть и презирать его еще больше, но и это оказалось возможно.

— И что? — Ворон кривится в усмешке, — Действительно сохранила?

Хочу вцепиться ему в лицо. Располосовать бледные щеки, выцарапать мерзкие глаза.

Но еще больше хочу показать, что мне плевать на его ужимки. И на его ненависть.

— Пусть тебе приснится обитель богов, мой король, — говорю обманчиво мягким голосом, делаю два шага назад и захлопываю перед ним дверь.

Никакой постели?

Никаких отношений за границами общей ненависти?

Прекрасно.

Не знаю зачем это ему, но зато у меня будет возможность отказаться от брака через год, если муж так и не ляжет со мной в одну постель.

Больше не медля, я содрала с себя ненавистные тряпки и бросила из в очаг. А сама едва сдержала стон удовольствия, погружаясь с головой во все еще горячую воду и запрещая себя и дальше размышлять о Вороне и его решении.

Тело поет от восторга.

А остальное… на остальное будет завтра.

ГЛАВА 18

У Эгиля-Ворона не было родового имени.

Его отец отказался признать его еще до рождения, а имя «Эгиль» он получил потому, что двух дней от роду перехватил лезвие, что занес над ним убийца. Так гласит легенда, которых вокруг моего… мужа было не мало.

Мы уже третий день в пути.

Физически начало путешествия не доставляло мне дискомфорта. Лошадь резвая, но спокойная, дождь прекратился, а наступающие холода уже не пугали — ярл Сварры и его жена позаботились о добротной и красивой одежде для меня, обуви и плаще подбитом мягким мехом. Король Севера поморщился раздраженно, когда увидел меня поутру после первой брачной ночи в полном облачении, соответствующим моему прошлому и настоящему положению — неужто рассчитывал, что весь путь я проделаю в рванье? — да еще и с сундучками, но мне и дела не было до его недовольства.

Что до остального…Остальное было ожидаемо.

Ледяная вежливость окружающих, старающихся не смотреть мне в глаза, чтобы я не заметила в них презрения или ненависти — они там были, чувствовала, но веками вбитые устои не позволяли высказать что-то кюне до тех пор, пока король не даст на это разрешение — и молчаливое игнорирование со стороны грозы Севера.

Мне было и просто, и сложно с таким отношением.

Я ведь понимала открытое противостояние. Схватку, бой, угрозу и борьбу за собственные земли. Или хотя бы неприязнь и постоянные уколы, как со стороны моей мачехи. Но я терялась, когда чувствовала злость и отвращение, растекающиеся по незримой границе вокруг меня, границе, которую никто не переступал… только стояли все на ней и смотрели на меня, представляя, что сделали бы, если бы им это позволили.

Я была не их, не с ними.

Несостоявшаяся убийца, что могла лишить жизни того, кого они уважали до божественного трепета.

Колдунья, любое действие которой расценивалось как угроза.

Нежеланная для всех королева — предательница уже по рождению и по роду…

И если бы мне не подавали еду из общего котла, я бы точно предположила, что кто-то может туда и плюнуть, если не хуже. А так — всегда общий очаг, вокруг которого мы устраивались на ночь, не раскидывая шатров и не сворачивая к городкам. Еда, что готовилась для короля, королевы и ярлов. Общее молчание, всегда возникавшее как только я присоединялась.

Одиночество среди людей.

Пустота внутри, которая пока ничем не могла быть заполнена…

Я и правда чувствовала себя опустошенной всеми предыдущими событиями. Так долго сначала шла к признанию собственным отцом, затем — более коротким путем — к возможной победе над угрозой.

А сейчас? Куда мне идти? К тому, чтобы стать самой нелюбимой кюной Севера?

И даже это можно было принять, если дать мне немного времени, чтобы собраться с мыслями, привыкнуть и восстановить вокруг себя крепостную стену, почти разрушенную тем, что случилось.

И у меня получалось бы лучше, если бы вода, залившаяся в трещины, не превращалась в лед и не крошила казалось бы твердый камень.

Что за связь нам подарили боги? Или я придумала её? Или же… те, кто дал обеты, пусть и ненавидя саму в них необходимость, всегда связаны вот так… незримой нитью?

Меня порой сводил с ума стук его сердца, который я чувствовала, как свой.

Темные, вороньи сны, которых у меня не было никогда.

Боль в боку, которая не могла принадлежать мне.

И не с кем посоветоваться, не у кого спросить… хотя бы даже потому, что король Севера и любой из его окружения с радостью объявил бы меня сумасшедшей. Чем не повод снова запереть в клетку?

Я и правда чувствовала себя порой сумасшедшей.

Вдох, взмах, трепет… Почему я чувствую тебя, Эгиль-Ворон? И когда прервет свой полет черная птица, в которую ты, верно, превращаешься по ночам? Иначе откуда бы я видела столь странные сны…

— При-ибыли… — кричит кто-то в начале вереницы, и мы заводим лошадей на довольно обширную пустошь.

Здесь не все войско.

Две сотни по приказу Ворона бросилась вперед еще когда мы пили на свадебном пиру. Расчищать путь по необходимости — в дальновидности ему не откажешь, на части уже завоеванных земель кто-то начал роптать, а сюрпризов ледяной король не терпел.

Большинство остались далеко позади нас.

Для устрашения остались, для соблюдения договоренностей, для того, чтобы сжечь своих мертвых. Да и не были они столь подвижны, как ярлы и их приближенные воины. Стада домашних животных и обозы с провизией на долгую зиму, с награбленным добром, с купленными и полученными в качестве дани шкурами и оружием, с рабами и ранеными пойдут следом, медленно, и доберутся, вероятно, когда уже даже долины покроет снег. И все это требовало охраны и тщательного слежения.

Нас же было около сотни.

И постепенно я начала каждого узнавать в лица, а некоторых уже и по именам, и по характерам. И с каждым таким узнаванием, с каждым днем понимала — сложно мне их ненавидеть. Истинные дети своих богов и Севера, сковавшие сердца льдом, они были были жестоки, но храбры, беспощадны, но верны друг другу. И действовали в едином порыве, как в любви к своему господину, так и в ненависти к своей госпоже.

Сложно ненавидеть тех, кого ты начинал чувствовать.

Впрочем… звание их госпожи мне еще завоевать надо было. Чтобы не по обету, а по нутру. Вот только надо ли мне это? Я не планировала подобного стечения обстоятельств… только если хочу стать полноправной королевой Севера, придется принять на себя и другие обязательства. Делить постель со своим врагом и рожать ему детей.

Станет ли это моим и их спасением? Не уверена. Уж лучше продержаться год и попытаться уехать прочь. Даже при мысли о постели с Вороном горло сдавливало спазмом невнятной злости. Я все еще помнила его слова. «Никогда тебе не стать хозяйкой моего сердца и моего тела…» И даром не нужен он мне! И ему не стать моим хозяином.

Лагерь стал спиралью.

В центре — большой костер и ярлы, мое место там же было. Дальше — лошади, поклажа, цепочка защитников. И дальний виток из сопровождающих воинов и совсем небольших очагов.

Я едва сдержала стон, когда слезла с лошади.

За этот месяц я провела верхом больше, чем за всю предыдущую жизнь, и вкупе с бессонными ночами, когда я вслушивалась в темноту, боясь и заснуть, и не проснуться, это дало свой плачевный результат.

Тело болело и покрылось синяками, а усталость порой накрывала с головой. Но я терпела и не показывала никому. Нельзя показать слабость своему врагу — тот обязательно воспользуется.

Я аккуратно присела на брошеную на сырую землю шкуру и ненадолго прикрыла глаза, стараясь не провалиться тут же в сон. Сначала — поесть.

Может эта ночь пройдет спокойно? И отголоски замораживающих чувств чужого не моего короля не будут покрывать мурашками спину?

Но я ошиблась… Спокойной ночи нам не досталось.

Потому как стоило расположиться на ночлег и замереть в предвкушении булькающего в котелках варева, раздался громкий вопль, известный каждому воину:

— В щиты!

ГЛАВА 19

Я видела схватки… но я никогда не оказывалась внутри боевых жерновов.

Когда тебя не толкают за спину и не стоишь ты в стороне, это в тебя летятстрелы из мрака — почти наугад находящие живые цели. Когда лязг орудий так близок, что отдается в ушах, а сам ты оскальзываешься на чужой плоти.

Меня защищали… но не слишком увлеченно.

Густые сумерки покрыли пока только лес, и давали возможности нападающим увидеть каждое наше действие — тогда как мы почти ничего не могли рассмотреть в тенях. Но это длилось не долго. Нет, не воронье прозрело — все больше и больше воинов выбегали из леса и вгрызались в самую гущу, разя ножами и топорами направо и налево, прорываясь в самый центр лагеря.

Там где была я — но не за мной. Растерянной в своей беспомощности — у меня-то не было ни оружия, ни щита. И я могла лишь надеяться, что меня прикроют и за меня отомстят…

Ну да, за чуждую им королеву — что за надежды?

Меня толкнули в плечо, крикнули что-то, но я и сама поняла — пригнулась. Спряталась сначала за одну спину, потом за другую. Кто-то упал, окрашенный красным, пронеслась лошадь, вторая — боги, как их потом искать? — и рядом уже сцепились в схватке двое — чужой и… новый чужой. Все происходило так быстро, так громко, что страха не было — только суетливое непонимание, что мне делать. Ведь у меня и вовсе не было никаких обязанностей и стратегии в бою, я кюна… но я ни Хель не знала, как поступают кюны в таких случаях.

А вот как поступлю я?

Меня снова спрятали за щиты, прорычав что-то на ухо, но я больше не медлила — выхватила из ослабевших пальцев рухнувшего рядом со мной мужчины нож, разрезала перевязь, удерживающую его лук и стрелы и, стараясь не сильно распрямляться, выпустила свою первую смерть.

И следом — еще одну.

Целилась быстро, но тщательно. Не раздумывая, когда спускать тетиву, но не рискуя, если не была уверена, что стрела попадет именно в противника. Да, мне не нравились те, кто окружал меня, но я добровольно отдалась Северу и сейчас защищала не столько воронье или себя, сколько наш с Ледяным королем уговор.

И вдруг увидела его так близко и так… удачно для выстрела, что на мгновение потеряла устойчивость.

Облизала пересохшие губы.

Какой соблазн… закончить то, что не смогло проклятье. Быть может он и был слишком быстр, слишком хорошо защищен, что никто не мог оставить его лежать мертвым на поле боя, но ведь… он никогда и не получал удара со стороны своих.

В спину…

Охнула.

Фрейя, прости! Прости за то, что у меня появились эти жуткие мысли…

Со стороны — краткая лишь заминка, и вот я уже чуть смещаю стрелу и бью не по Ворону, а по его врагу.

Внутри меня за это время проносится целая жизнь.

Нет, не могу… пусть и враг, но не смогу напасть сзади. Пусть и нежеланный муж, но не стану нарушать клятву.

Я опускаю лук, пригибаюсь, снова уходя в укрытие… и вздрагиваю, поймав ненавидящий взгляд ярла Клеппа. Понял что-то? Глупости. Сейчас каждый борется за свою жизнь.

Не знаю, как долго продолжается бой. Стало совсем темно — хорошо хоть ночь выдалась ясная, и яркие звезды отражались в воинственном блеске глаз. Но для меня это было слишком долго. И грязно. И как-то в один момент завершилось — просто не осталось ни одного из противников.

Зато осталось много раненых и вопросов, зачем вообще это было сделано? Как-будто целью было лишь дать пощечину, но не свалить с ног — и в самом деле, нападать силами вполовину меньшими, чем лучшие воины Севера?

Что это? Дань какой-то глупой традиции или…

— Месть.

Я резко обернулась.

Имени этого ярла я не знала, да и говорил он не мне, а будто сам с собой.

Месть…

Когда нельзя переложить ответственность за наказание тех, кто тебя оскорбил и погубил твой род, на богов или кого-то более могущественно.

Кто были те воины? Жители одной из взятых крепостей? Видимо те, кто не смог оставить зло безличным и, движимые чувством долга, сделали кровную месть смыслом остатка своей жизни.

Рассчетливо.

Для многих это было важно, мстить не в состоянии ярости, а полностью осознавая то, что они делают.

Осмотрелась, вздохнула и отправилась туда, где обычно стояли мои сундуки.

Телега с поклажей была перевернута, но я легко нашла и травы, и полоски ткани для перевязки, и несколько давно приготовленных мазей — все то, что проделало вместе со мной путь от отчего дома и что должно быть у каждой жены воина. Подхватила свою поклажу и пошла туда, где уже разожгли костры и расположили раненных.

Вокруг них хлопотал тот, кого я давно определила целителем, а с ним — две ширококостные девицы, сопровождавшие наш отряд для готовки и помощи, несколько воинов. Только меня вот не ждали. Замерли в движении, когда увидели, застыли, будто это я родилась во льдах, а не они. И могла теперь замораживать взглядом.

Я тоже замерла ненадолго, но потом присела возле ближайшего мужчины, у которого была сильно порезана нога, взялась за чистое полотно…

— Кюна, не стоит… пачкать руки о простую кровь, — меня остановил даже не неприязненный голос целителя, а страх в глазах лежащего на своих же доспехах воина.

Руки, уже поднятые в намерении вылечить опустились сами, а на плечи будто лег тяжелый груз.

Я обвела взглядом присутствующих… похоже, те кто в сознании, предпочтут сдохнуть, но не быть тронутыми мной.

Чернокнижница. Предательница.

Медленно поднялась и, не глядя ни на кого, отошла прочь. И только когда спряталась за сваленными щитами и тряпьем, позволила слезам вскипеть у меня под веками.

Я ведь всю жизнь помогала. Исцеляла. И даже сейчас пошла на помощь не думая, не размышляя, кому именно я буду помогать. По привычке пошла — и уж точно не думала, что встречу отпор и брезгливое отторжение. Боги, неужто в стремлении защитить свой дом и род я с вашей точки зрения совершила настолько ужасный проступок?

И отчего недоверие этих людей так больно резануло по моим чувствам?

Пусть их…

Я выбралась из укрытия и вернулась к своим вещам. Сложила так же аккуратно, а затем присела рядом, чтобы не мешаться — снова у всех в лагере было полно дел, лишь у меня…

Пусть их.

Закрыла глаза.

Возьми свое племя, Один. Отважных и дерзких, Один

Иди на север, Один, К свободе, к свободе…

Иди на север, Один, К свободе…

ГЛАВА 20

— Ваша еда, кюна.

В голосе воина нет ни презрения, ни неприязни — только лишь усталость.

Я очнулась, огляделась, осознавая, что все еще ночь, я все еще посреди разгромленного лагеря. Как долго я дремала? Не больше часа. Но этого хватило, чтобы мыслями унестись очень далеко… и расстроиться, вернувшись в реальность.

Кивнула благодарно и приняла железное блюдо с какими-то тушеными клубнями — я еще не привыкла к тому, как готовят северяне, но последний раз ела утром и не отказалась бы сейчас ни от чего.

Меня оставили одну.

Прежде так получалось, что отдыхала я возле общего костра, там же ела вместе со всеми, но сегодня моим спутником стало не только душевное одиночество, но и физическое. Пусть их. Я сама не доверяла этим людям и не готова была принять их, потому и их отношение не должно было меня трогать.

Они считали, что не заслужили такую кюну — ну так и я так считала. Только в противном смысле.

Я знала свою стоимость. И это не две коровы.

В лагере было почти светло от погребальных костров, что собрали на кромке леса, и я невольно отвела взгляд, а потом замерла, осознав, что чуть в стороне построили новую клеть — не клеть даже, частокол, воткнутый в сырую землю кругом, внутри которого то ли сидели, то ли лежали двое. Воины не сдаются в плен, но этих, похоже, удалось захватить живыми. Не надолго… Король, верно, пытался добиться от них сведений — и казнит поутру.

Я доела и снова закрыла глаза.

Но спасительное беспамятство не приходило. Мыслями я то и дело обращалась к плененным нападавшим, а когда с той стороны раздался стон, особенно слышимый в затихающей ночи, встала направилась туда.

Их и верно пытали. И в бою они пострадали немало. Без должного ухода они не доживут до утра — с такими ранами вообще не живут, если не получить помощь богов и целителей.

Я вздрогнула, когда поймала полный боли взгляд. И шепот краем сознания:

— Добей.

Рука привычно дернулась к поясу, но моих ножей не было. Я все еще безоружна и даже лук оставила там же, где стреляла. Да и не верно это…

— О’дин дождется тебя, — сказала негромко.

В изнеможении глаза прикрыл. Казнь от рук врага провожает на пир богов столь же верно, как и смерть в бою, но ведь и правда не доживут…

Решилась. Опустилась на колени, зачерпнула землю и просунула руку через прутья, расчерчивая его лоб четким символом.

О вижу я и мать и сестер с братьями

О вижу я как наяву предков моих всех до единого

Они призывают меня

И зовут мое место занять рядом с ними

В чертогах Валгаллы

Где вечно живут храбрецы

Кончики пальцев закололо и воин задышал глубже, а я сосредоточилась, даря успокоение и капли жизни. То, от чего отказалось воронье все еще требовало выхода…

Какое-то движение неподалеку заставило меня вздрогнуть и отвлечься. Быстро глянула в ту сторону и увидела бледное лицо, искаженное страхом. Знакомый мальчишка, что прятался за мирно стоящими лошадьми… ах да, именно он плеснул тогда в меня помоями. Трусоватый и незрелый, хотя по возрасту мы, скорее всего, отличались года на два, не больше.

Он понял, что я его приметила и отскочил, создавая еще больше шума, бросился назад в густоту темноты. Я лишь покачала головой и перебралась ко второму воину, повторяя ритуал.

И снова едва успела довести его до конца — мою руку перехватили. Даже вырываться не стала — опустила взгляд на крепкие мужские пальцы с въевшейся в них грязью и копотью, надеясь прижечь их гневом.

— Что ты делаешь? — прошипел Эгиль-Ворон, резко дергая меня и заставляя встать. Легкая боль в заломленном запястье заставила меня невольно поморщиться, а его, как ни странно, ослабить захват. Но внутри меня уже поднималась со дна души муть.

— Помогаю им не уйти другой дорогой, — ответила спокойно, стараясь не дать мутной волне окатить себя с головой.

— А может просто помогаешь? Может ты и позвала их? Из-за тебя они напали?

— А тебе, похоже, не удалось ни слова с них добиться? Так обними их своей тьмой и загони лед в сердце, может тогда и поймешь, что все это — лишь твои домыслы. Никого я не звала. Я давала обеты — а мое слово значит.

Мне подумалось вдруг, что это первый наш разговор с момента свадьбы. И пусть даже злость питает его потребность высказаться, но с ней он выглядит не льдиной где-то во главе колонны, не духом Севера, высасывающим жизнь, а обычным мужчиной. Все же лучше быть замужем за существом из плоти, крови и эмоций…

— Ты достаточно изворотлива, чтобы обойти эти обеты даже в глазах богов, что уж говорить о смертных, — сплевывает, хорошо что в сторону — с него станется плюнуть мне в лицо, и даже в этом он будет в своем праве мужа. Не убивать, не бить, не насиловать, не принуждать к неугодным богам делам — вот что обещано в каждом браке, но и сам Эгиль-Ворон достаточно изворотлив, чтобы повернуть обстоятельства и правила на пользу себе.

‍

На пользу той ненависти, что он таит в своем ледяном сердце.

— Что ты сделала? Каким колдовством осквернила эту ночь?

— Колдовство — дитя ночи, как же оно может осквернить что-то? — задрала подбородок, — Я ответила тебе уже… мой король, всего лишь не позволила им умереть, чтобы ты убил их, как должно.

Нахмурился.

Не верит.

Ну а мне то что? Слова легко проверить — если эти двое доживут до утра, то он сам в этом убедится. Или он подумал, что я специально облегчила их страдания, которые они переживали с истинным мужеством воинов? То тихое «добей» было лишь отчаянным криком тела, но душа знает правильный путь.

— Не ошибись… моя королева, — всматривается в меня, будто рассчитывает найти что-то кроме безмятежности и уверенности в своих силах.

— Я ошиблась лишь однажды.

Мы оба знаем, когда.

Эгиль-Ворон уходит, и его черный короткий плащ, которым он укрывается, когда снимает доспехи, укрывает свои раны и ушибы — о да, я чувствую каждую, когда позволяю себе почувствовать — а я снова возвращаюсь к поклаже, которую уже вернули на телегу, вместе с прочими вещами, и устраиваюсь подле них, без всякого удобства, не желая больше искать места среди тех, кого я пугаю и злю.

Не сегодня.

Устала…

А утром выяснилось, что я все-таки совершила. Ледяной король так и подумал — и снова сплюнул от вспыхнувшей ярости в мою сторону, что не осталось незамеченным.

Пленные умерли… но только не потому, что я им помогла. Я поняла это, когда подошла к ним и обнаружила свежие раны, настолько свежие, что их запах все еще таил в себе дыхание мужчин.

Что ж, так или иначе Один их примет — ведь пронзивший клинок был в руках врага.

Я не стала объясняться — не поверит. Только внимательно оглядела тех, кто был поблизости, в надежде распознать того, кто мог это сделать.

Кто мог подслушать наш разговор и следить за нами.

Кто мог захотеть выставить меня в еще худшем свете перед мужем.

И кто ненавидел меня больше, чем все прочие?

ГЛАВА 21

С каждой высотой становилось все холоднее.

К Перевалу мы подходили в том месте, что на карте отца было обозначено непонятной мне завитком. И только сейчас я поняла, что это. Каскады горных троп, поднимающиеся все выше, чтобы скрыться в глубоком ущелье между пиков Двух Безымянных.

Говорили, что когда-то на вершине жил король, имя которого так долго было запрещено упоминать, что оно и верно позабылось. И не зря запрещено — он возомнил себя настолько великим, что вознамерился построить лестницу до божественного Асгарда и заявиться к богам в гости, как равный.

И заявился ведь… мертвым.

Развеселившиеся от его притязаний боги предложили, раз он равен им, принять и равный дар. Молнию. Та ударила точно в замок, уничтожив и короля, и его домочадцев, расколов гору с позабытым теперь именем на две.

В эту огромную трещину и лежал наш путь.

Мы подходили ближе и ближе к началу горной тропы, а мне становилось все неуютней и страшнее — горы подавляли своим величием. И я никогда и представить себе не могла, что буду забираться на свою высоту. Одна.

С каждым днем становилось всё более пусто.

И вокруг меня, и в моей душе.

Уже не ненависть руководила людьми — страх. Страх перед неизведанным, колдовским. Я догадывалась, что причиной тому — мой поступок и рассказы трусоватого поганца, который не только полюбил подсматривать — как он считал, присматривать — за мной, но и делиться своими впечатлениями с прочими. И, порой, хотела закричать всем, кто шарахался от меня в сторону, как от заразного больного, что им стоило бы присмотреться к собственному королю, чья мощь и удача не могут быть человеческими. Чья кровь кипела столь бурно, что я чувствовала её аромат, не чувствуя запаха.

Эгиль-Ворон был порождением льда, и пламя внутри меня болезненно шипело каждый раз, когда он обращал на меня свой взгляд.

Чернокнижница, — утверждал он.

А ты кто, муж мой? Может быть саам? Столь коварный и злобный, что если рассердишься, то земля проваливается по твоему желанию, а попадется тебе в твоей силе на глаза что-либо живое, то сразу же падает мертвым? Может ты можешь заговаривать оружие? Или создавать живых мертвецов? Почему так неуютно от твоего дурного взора? Ты вознамерился заставить меня заболеть или сгинуть только лишь по мысленному приказу?

Вот и снова.

Взгляд Ворона неторопливо прошелся по моей фигуре. Сверху вниз. В обратную сторону. Остановился на лице — скривился даже. Да, я выглядела не лучшим образом — путешествие не давалось мне легко. Я не была приучена к столь дальним переходам. К тому, что в лицо постоянно дует холодный ветер, к тому, что больше двух осьмиц мы не останавливаемся в чужих жилищах или возле реки, и привычная мне свежесть после горячей ванны или купания не доступна. Я видела в маленьком полированном зеркале, что лицо мое обветрилось и осунулось, нос заострился, волосы стали тусклыми и спутанными, а губы покрылись мелкими ранками. А сегодня еще и испытывала боли, связанные с женским циклом и каждый раз, когда лошадь спотыкалась о тот или иной камень, щедро рассыпанный по тропе, морщилась.

Меня утешало только то, что нам были обещаны больше суток отдыха перед восхождением. Я намеревалась добраться до талой воды и пусть даже одним котелком и тряпицами, но хоть как-то обтереться. А сейчас — хотя бы оказаться на земле, забраться под шкуры и забыться сном. И ужинать не буду — мне кажется сегодня я не способна даже жевать.

Но и это у меня отняли.

Ворон, против обыкновения, опустился рядом со мной, и приказал подать нам обоим еды и подогретого вина, которое слили из одного из тех бочонков, что был частью королевского добра. Вроде бы и моего тоже, по праву… только я еще ни разу не прикасалась к тем припасам. Ни к вину с юга, ни к шерсти, ни к серебряным кубкам и блюдам, резным шкатулкам. Я была дочерью воина и знала, сколько владельцев могло быть прежде у того или иного предмета. И сама пользовалась подобным в своей родовой крепости… Но отпечатки на этих казались мне слишком свежими.

— Пей, — хмуро сказал мужчина и первым же подал пример. Его что-то беспокоило и выводило из себя — это было на удивление довольно частое чувство у того, кто представлялся мне глыбой льда.

Не стала спорить, хоть глаза и слипались, и мне хотелось только одного, улечься…

… положив голову ему на колени.

Вздрогнула и встрепенулась.

Что за странная мысль?

Или это… не моя мысль?

Щеки опалило жаром и я сделала большой глоток терпкого и горячего… божественного напитка, а потом сунула в рот старую лепешку.

Почему он здесь? Что ему надо? Как правило, я ела одна, а он — среди ближайших воинов, с ними же и разговаривал. И вот нет же, сидим рядом, как будто мы по-настоящему муж и жена. Как-будто даже в удовольствие.

Но это напускное.

Я всем нутром, пламенем, опалявшим изнутри, колкой изморозью, ползущей по рукам, ощущала опасность. Словно находилась рядом с тем, кто в любой мгновение может напасть и не делает это только потому, что ждет чего-то.

Чего?

С трудом прожевала и проглотила первый кусок, а дальше отложила лепешку — не лезло.

— Ешь.

— Не хочу, — возразила вяло, — Или ты хочешь и в этом меня заставить?

Сверкнул взглядом.

Мы так и сидели — он хмуро ел, я пила — до тех пор, пока он не спросил тоном, не предвещавшим ничего хорошего:

— Прошел почти полный лунный цикл с момента нашей свадьбы.

Я глянула на него с удивлением — вот с чего вспомнил об этом? — и кивнула.

— Ты не понесла?

Вот тут уже едва не поперхнулась. Смеху-то было бы в Асгарде среди богов — захлебнуться вином, пройдя столько испытаний.

— Нет, — ответила настороженно, чувствуя неловкость. Новое для меня чувство. И тут же вспыхнула сжигающая её досада, — Ты же сам отказался от этого, а дети… невозможны без того, чтобы супруги делили совместное ложе.

— Мы были с тобой накануне свадьбы, — почти рычит.

— Вряд ли я когда-либо забуду это… действо, — отвечаю с не меньшим раздражением.

— Достаточно и раза, если я… — его голос пресекается, а потом он обхватывает своими длинными пальцами подбородок и насильно поворачивает лицо ко мне, всматриваясь будто бы внутрь меня, — Ты что-то сделала, колдунья?

— Я видь… — растерялась, — я выпила траву, это же…

Отбрасывает брезгливо и срывается с места, будто дикий волк — только и видели.

А у меня горло перехватывает спазмом от невысказанных слов.

Конечно, я подготовилась, прежде чем идти к нему. Родить от мертвого короля — в случае успеха задуманного — было бы глупостью. И я выпила нужный отвар, не позволяющий зачать несколько дней как… Неужто он думал, что я не озабочусь этим заранее?

Или…

Прикусила губу.

Подумал, что я успела избавиться от ребенка?

— Ты хочешь верить в худшее, если речь идет обо мне, — прошептала в сгущающиеся сумерки.

Почему-то внутри распространялась боль, и это не имело отношения к моему физическому самочувствию.

Не пойду.

Не пойду и не буду рассказывать ему что-то — не заслуживает.

Назло всем и каждому допила вино, закуталась в шкуры и провалилась в сон.

Я так и провела почти все время, выделенное на отдых — закукленная, словно бабочка из долин. Вот только дано ли мне взлететь?

Сомнений было все больше.

Лишь бы не рухнуть вниз… в прямом смысле. Путь через Перевал, по узким тропам, где в некоторых местах копыта лошадей оскальзывались и срывали маленький камнепад на головокружительной высоте, оказался жутким, удушающе страшным. Я так вцеплялась в поводья, что пальцы сводило судорогой, и шептала про себя молитвы всем богам — тогда как неокторые воины даже шутили.

Меня мутило и тяжело было дышать, и больше всего я боялась, что от паники и нехватки воздуха потеряю сознание — и полечу вниз, и никто меня не подхватит.

Так и случилось — хоть и не потому, что я позволила себе расслабиться и потерять опору.

ГЛАВА 22

Это случилось на третий день пути в горах.

Позади осталась узкая тропинка, постоянный страх, сон стоя, а потом мы вышли на беспорядочную сеть каскадов из плато, изрытых рвами, вспененных одинокими скалами, ущельями, как шрамами, украшенных необычными деревьями и изогнутыми нагромождениями камней.

Я почему-то представила себе двух исполинов, бьющихся между собой за власть — вот здесь молот одного пролетел мимо врага и оставил после себя огромную воронку. А там второго швырнули прочь, он ударился о скалу и обрушил на себя тысячи и тысячи каменистых осколков.

Величественный, но страшный пейзаж, создать который могли только боги. Но все лучше, чем поминутно бояться сорваться в пропасть. Мне так и казалось, что никто не погиб из-за исключительно слаженных действий и беспрекословного подчинения тому, кто старше — Ворону, например.

Я и прежде понимала, что он великий правитель.

Ненавистный и жестокий.

Но великий.

И в этом тяжелейшем походе именно его острый взгляд и звучный голос, его четкие указания и распределение ролей позволили каждому преодолеть крайне опасный участок. А на плато мы все почти расслабились. Разошлись, да так, что, порой, я могла никого не видеть — кто уезжал вперед, скрываясь за скалой и поворотом, кто оказывался на уровне ниже.

И воздух — прозрачный, чуть морозный, напитанный высокогорным солнцем — тоже дарил ощущение беспечности. Пусть рядом все еще темнела провалом гигантская пропасть, да и ущелья казались жутковатыми — двадцать, а то и тридцать фат вниз — я, наконец, расслабилась.

Зря.

Разве не учил меня отец, что самую большую опасность всегда представляют люди?

Это случилось ближе к сумеркам.

Несмотря на кажущуюся легкость в пути мы все устали, да и постоянные головокружения давали о себе знать — я слышала, что высоко в горах такое не редкость, но не знала как с этим справляться.

Я ехала как раз неподалеку от довольно широкой прорехи в плоти скалы, изнутри которой поднимался сизый туман, когда раздался какой-то неуместный звук. Моя лошадь встала на дыбы, а дальше… скачками понеслась как-будто сразу во все стороны одновременно. Как и мое сердце.

Наверное, самым верным было бы тут же спрыгнуть на землю, пусть и рискуя оказаться под копытами или сломать себе что-то. Но все произошло так быстро…

Да и не в моем характере было сбегать. Глупо… Всегда всё брать в свои руки.

Опасно для жизни.

Вот и в этот раз я старалась удержать и успокоить, не потерять то, что считала принадлежащим себе уже по праву — лошадь несла меня на Север, я кормила и обтирала её, и мы были вполне довольны друг другом.

Перед глазами все кружилось, я слышала ржание, отдаленные крики — боги, зачем я держалась подальше от всех?

Мы лишь на мгновение задержались на краю ущелья. Чтобы рухнуть вниз…

В последний момент удалось изогнуться и схватиться за торчащий камень, но утягивающий меня круговорот был слишком силен, пальцы соскользнули и…

Меня перехватывают за запястье чьи-то жесткие пальцы.

Резкий рывок наверх… И спаситель не удерживается, падает на землю, утягивая меня за собой, роняя на себя и теряя при этом капюшон…

— Даг? — может на меня спустили морок? Откуда здесь может быть мой охранитель?

Боги…

Он измученно и облегченно выдыхает мое имя, садится вместе со мной на руках, и я уже не могу сдержаться. Всхлипываю:

— Даг…

От шока, от того, что меня спасли от неминуемой, казалось бы, смерти, от приглушенной дальностью боли умирающего живого существа, с которой я должна была оказаться рядом — лежать там, внизу, мертвой — от дикой радости, что рядом со мной тот, кто был рядом всю мою сознательную жизнь, я разражаюсь целым потоком слез. Вжимаюсь в мужчину, прячу лицо на его плече и малодушно молю богов, чтобы все, наконец, закончилось и оказалось сном… И я проснулась снова в отчем доме.

Из этого состояния меня вырывает понимание, что мы уже не одни. Лязг оружия, крики и слишком знакомый голос… слишком знакомо пропитанный бешенством.

Рыдания прекращаются сразу, будто кто-то захлопнул дверь к моей боли и повернул ключ.

Я отрываюсь от охранителя делаю несколько глубоких вдохов и рукой стираю слезы с лица. И вздрагиваю, когда осознаю, что вокруг целая толпа спешившихся воинов и впереди — Ворон, видимо вернувшийся обратно.

Крики услышал и отправился посмотреть…

Он подходит к краю ущелья, смотрит вниз, затем на меня, уже встающую с колен, на моего спасителя и спрашивает:

— Что произошло, кюна?

Его голос странно-спокоен.

Я ловлю себя на мысли, что будь у нас нормальные… достойные отношения, то я бы приникла к нему, а он меня обнял, рыча на всех прочих, что не усмотрели. Но вместо этого получаю лишь бесстрастность и две пропасти на месте глаз, сходные с той, в которую я чуть не упала.

И вместо беспокойства его воронья — враждебное удовлетворение. Может они и не желали моей смерти, но были бы вовсе не против.

‍

Хотя нет, кто-то из них желал.

— Мою лошадь понесло, — сказала я с определенной сдержанностью, хотя и меня, и мой голос пробивало на дрожь, — И не просто так…

— О чем ты?

— В нее стреляли, — я вспомнила звук, что услышала как раз перед тем, как все произошло, — Камень или стрела — сейчас и не поймешь ведь… Она встала на дыбы и понесла.

— Вы утверждаете, что кто-то намеренно хотел навредить вам, кюна? — вперед выступил хмурый ярл Биргир. Если я верно разобралась, именно он отвечал за воинское построение и дисциплину и производил впечатление человека верного и вполне разумного.

— Да, это так, — задрала подбородок.

Группа воинов, собравшаяся вокруг нас, зароптала. Для них обидеть тех, кого они считали вторыми своими родителями значило прогневить богов. Но многим ли из них я могла бы стать матерью и хозяйкой?

— Это серьезное обвинение, — лицо Ворона сделалось будто темнее.

— Это серьезное происшествие, — я постаралась удержать истерические нотки. Наказание за нападение на кюну — смерть. Я не желала невинным зла, но оставлять врага за своей спиной?

— Кто и что видел? — Ворон обвел взглядом всех, кто стоял поблизости.

Воины заговорили разом. Искренне.

И, судя по их словам, никто ничего не видел… ничего не было. Это я будто бы не справилась со своей лошадью, а теперь пытаюсь убедить в чем-то другом. Со стороны может все так и было, но я — то знала… Свист, дыбы, безумие… Ни одна прирученная лошадь не будет так нестись, если ей не сделать больно.

Я прикусила изнутри щеку, чтобы не заорать и не разразиться ругательствами. Вот значит как…И не докажешь. А слова кюны и моих страхов явно не достаточно — не на хорошем я здесь счету. Прежде всего у своего короля.

— А ты что скажешь? И почему я не помню твоего лица? — обратился вдруг Ворон к тому, кто стоял у меня за спиной.

Сердце обмерло… Даг. Он ведь не имел права здесь находиться. Не в одежде королевского воина. Без позволения…

— Кюна с детства умела обращаться с животными, — полным достоинства голосом заявил мой охранитель, отвечая сразу на все вопросы.

Нас накрыло тишиной… а потом и звуком вытаскиваемых мечей из ножен.

Два вороньих глаза будто стали больше, вовлекая меня и Дага в водоворот тьмы, а потом король вдруг бросил своим ярлам:

— Прочь. Все.

Не посмели ослушаться. Отодвинулись подальше, чтобы только не слышать нас. Но не ушли совсем — кажется, стоило мне или Дагу дернуться, в нас вонзится сразу множество стрел.

— Кто таков? — подступился король.

— Охранитель. С детства я рядом с Эсме… и сейчас не посмел оставить.

— И как долго следуешь за нами?

— С самого начала.

— Ты знала? — это уже мне.

— Нет, — скривилась, — Но в жизнь не пожалею об этом — потому что и жизни без него не было бы. Меня пытались убить или напугать… разве не должен ты что-то сделать с этим?

— А сделал ли я что-то с тобой, когда ты пыталась меня убить? — он приблизился так, что между нами и ворон не пролетел.

— Я была готова к этому, — прищурилась, — К любому справедливому наказанию. А вот ты почему не готов поступить справедливо? Или тебе также выгодно мое падение в пропасть?

Неужто ударит?

Он был близок к этому.

Но я не могла молчать. Мне сделалось страшно… слишком страшно оставлять это происшествие только в воспоминаниях. Впереди еще много пропастей, и я не могу каждый раз бояться поворачиваться спиной к тем, кто должен меня защищать.

— Обвиняешь меня?

— Нет, — нехотя. Вот не чувствовала я в нем движения смерти, — Но одного из твоих людей.

— Знаешь кого именно?

— Нет. Но когда в нашей крепости было совершено покушение на одного из сыновей ярла, и виновен оказался кто-то из целой группы воинов, мой отец вытащил первого же и отправил на плаху, и пригрозил убивать по одному каждый день, если не проявится настоящий виновник.

В глазах Эгиля-Ворона что-то мелькнуло. Непонятное… но его губы выплюнули лишь.

— Я не буду губить верных мне людей ради твоих предположений.

Вздрогнула.

Правду говорят — слова, бывает, ранят сильнее ножа…

— Хочешь сказать… не будешь губить своих людей ради чужой королевы? — прошипела презрительно и отметила удовлетворенно, что он чуть дернулся, будто пощечину получил.

Но потом снова потемнел лицом.

— Хочу сказать, — Эгиль — Ворон всматривался в меня, пытаясь разобрать по косточкам, — что ты все это могла подстроить. Твои козни и жуткие деяния… даже для меня не осталось сомнений, что только с виду ты дочь Рассвета. На самом же деле — дитя тьмы. Слишком уж все удачно складывается — и охранитель этот твой, и якобы покушение, падение, которое не произошло… Может ты пытаешься рассорить меня с моими людьми? Или ожидаешь, что я, в страхе за твою жизнь, стану лучше к тебе относиться? Не бывать этому! Ну а с тобой, — небрежно кивнул на Дага, — я поступлю так, как и должно поступать с бесправно проникшим в чужой дом.

Чем дальше он говорил, тем сильнее раскрывались мои глаза.

Деревенело тело.

Леденели руки.

Несправедливо, как же все несправедливо… но я не буду собой, если поддамся его давлению и начну туманом стелиться по земле, лишь бы не вызвать неудовольствие короля или же удовлетворенное спокойствие его подданных.

Я сама разберусь, кто это сделал. Швырну ублюдка перед королем, чтобы он понял, что ошибся. А пока…

Ворон уже уходил к своим воинам, но резко остановился и обернулся, заслышав мой громкий голос.

— Я, кюна Севера, — кажется никогда еще он не возносился так высоко, — обращаюсь к богам и справедливости. И говорю тебе, мой король, что ты не следуешь своим клятвам и не защищаешь меня. И потому по данному мне праву королевы, беру защиту в свои руки. И назначаю своим охранителем Дага, который становится теперь неприкосновенен… в том числе и для королевской руки.

И снова я вижу Тьму, взметнувшуюся крыльями за спиной Ворона. И чувствую, как его сердце затапливает лед и чернота… столь сильные, что я сама начинаю задыхаться. Но я выдерживаю его взгляд.

И возмущенные крики его людей.

И брошенное с отвращением:

— Да будет так… слово короля.

Я лишь киваю с не меньшей неприязнью.

Ну и сколько слов ты говорил уже, не мой король? И что из них стало не только словом?

— Вы рискуете, кюна, с таким отношением к мужу, — глухо произносит Даг рядом со мной, — Если он соберет достаточно причин, чтобы отказаться от вас или привести к плахе, даже я ничего не смогу поделать.

— Все может быть, — пожимаю плечами с кажущимся спокойствием, — Кто знает степень его хитрости — быть может он именно этим и занят. Но зато ты теперь со мной… пусть и столь жестоким путем.

Я не могу сдержать счастливой улыбки, несмотря на золу, покрывшую будто все мои внутренности.

— Расскажи, как тебе удалось.

ГЛАВА 23

… - Даг, у меня получилось! Я смогла! — что не вопят как дикарки дочки королей, но сдержать брызжущий во все стороны восторг не смогла на этот раз — видят боги, я и так постоянно себя сдерживала. Чтобы не ответить хамством на хамство, чтобы разбить о непоколебимость скалы смешки и нападки сестер и братьев, чтобы не отстаивать с кулаками то, что считала своим — мне же потом и доставалось наказание.

Но сегодня не могла не кричать — получилось ведь, впервые за все то время, что меня тренирует охранитель! Я попала из лука в мишень настолько далекую, что выстави меня на ярмарке против уважаемого воина — никто так не сделает, конечно, но можно же зажмурится и представить? — я бы показала результат не хуже, а то и лучше.

— Замечательно получилось, Эсме, — Даг был скуп на похвалу, но удовлетворенно дрогнувшие уголки губ сказали мне больше, чем льстивые слова. Вот уж в чьей честности и преданности не сомневалась никогда — в нем и в старой Нья. И как-то менее болезненно воспринималась с его появлением и увядание женщины, что меня выходила и воспитала… Как-будто мне наглядно показывали — вот он, естественный круговорот мира. Старые отходят на второй план, а потом плывут на своих горящих драккарах в подземные реки. И им на смену приходит новое. Или кто-то молодой, сильный — и это было немного лишь грустно, зато без отчаяния…

Воспоминания родили легкую улыбку на моем лице и желание еще раз убедиться, что все это не сон — мой охранитель снова со мной. И ведь никогда и не уходил. В самом деле, веру в то, что мой отец не только уважал меня и хотел использовать, но и хоть сколько нибудь любил, подпитывало одно единственное событие в моей жизни — появление Дага. Он был из дальнего племени воинов, что не имели своего дома, но отличались особым мастерством и получали больше серебра, чем любые другие наемники.

Сначала я и не поняла, почему мачеха столь обиделась, когда его назначили мне, а не дочерям её в охранители. Думала, что её попросту раздражает любой подарок мне или знак внимания. И только много позже оценила, насколько тщательно выбирал отец для меня того, кто станет на протяжении последующих восьми лет верным спутником и другом.

В четырнадцать я даже была влюблена в него… или же мне так показалось. Тогда повсюду цвели деревья, год обещал быть теплым, урожайным, никто нам не угрожал, никто не уходил в дальние походы. Люди в крепости расслабились и улыбались, пели гораздо чаще, чем было на моей памяти, на дальних холмах началось строительство домов для больших семей. Мирное, зажиточное время, когда свадьбы были чуть ли не каждый день. И пиры, и торговцы с самых разных краев, и сами мы ездили к соседям и даже на дальние ярмарки, где я бродила, открыв рот, глядя на необычные одежды прибывших и слушала незнакомый говор.

Моя кровь — самая обычная, женская, юная, не колдовсткая — кипела внутри меня, заставляла чаще смотреть на парней, что красовались непреднамеренно. На воинов, которые вели свои серьезные разговоры и выглядели такими притягательными. А в сладкой полудреме заставляла представлять и вовсе сокровенное — поцелуи, объятия, даже близость, которая для меня, как и для любого, рожденного в долинах, не имела секрета. Ну так, со стороны — как это происходило на самом деле я понимала тогда отдаленно.

Внутри пело и расцветало. А Даг, что постоянно был рядом и восхищал и своей сдержанностью, и спокойствие, не мог не стать источником и целью моего девичьего обожания.

Я ведь призналась ему тогда… Схватилась за него как-то в лесу, когда мы гуляли наедине — я гуляла, а он присматривал — и, зажмурившись, сообщила, что он лучший. И я, видят боги, хочу быть только с ним…

И много подобных глупостей.

Смущалась потому ужасно — наверное целый лунный цикл на него посмотреть не смела.

А тогда он нашел правильные слова. Чтобы и не обидеть меня в моей первой влюбленности, и помочь выпутаться из этой щекотливой ситуации, и не предать слово, данное королю.

Охранителю нечего делать рядом с дочкой короля, кроме как защищать. И не стал бы он через это переступать, но не только из понимания долга — позже я осознала, что Даг относился ко мне как к другу, сестре, где-то — дочери, хотя разница в возрасте у нас не столь уж большая была, жизненный семилетний цикл…

— Вы улыбаетесь, — тот, о ком я думала, неожиданно поравнял со мной лошадь. Тропа позволяла — мы ушли от искореженных веками опасностей и двигались теперь между Двумя безымянными, громадами возвышавшимися по обеим сторонам. И даже ветер стих — ненадолго, наверное.

До того нас Север бил по лицу почти каждое мгновение.

— Вспоминаю, какой я была… и ты, — снова улыбнулся.

Хмыкнул.

И по привычке бросил взгляды в стороны и назад, в поисках угрозы.

Прочие воины держались в отдалении — и держали нас в поле зрения. Но я будто отгородилась от нынешних и будущих проблем самим присутствием Дага. И получалось успешно, пусть даже кроме меня никто не был доволен.

Мой охранитель настаивал, чтобы я сделалась мягче и больше шла на уступки чужому… моему королю.

Эгиль-Ворон не раз, и не два смотрел на меня недовольно, как и его ближайшие ярлы, будто подозревали нас с другом в каком-то противоправном деянии.

Прочие и верно шептались и косились, обсуждая все то, что произошло позавчера — и мое падение, и надменные слова, и неожиданное появление Дага.

Но сейчас я позволяла себе быть немного беспечной… Мне очень нужна была передышка. Глоток воздуха перед тем, как снова уходить на дно.

Север близко.

Лошади под нами двигались мерно и спокойно. Нам обоим достались они от тех воинов, что должны были отвечать за мою безопасность — упустили ведь. И теперь плелись пешком рядом с обозами, что было не столько унизительно, сколько утомительно — путь до дома долгий и сотрут ведь ноги в кровь.

Разумное наказание… но моей кровожадной обиде хотелось большего.

Чтобы король искал, чтобы нашел, чтобы поверил.

Хотелось чтобы зубами за меня глотки врагам перегрызал…

Дрогнула от этой странной мысли.

Не будет он этого делать, несправедливый и подозрительный Ледяной король. Его корона слишком тяжела, но делить он её не хочет — и не станет относиться к своей кюне, пусть даже вынужденной, как к той, кого и верно следует поставить рядом. Ко мне он всегда будет относиться как к убийце и колдунье. И с большим удовольствием искать виновных совсем в другом деле — не ушли от его возмездия те, кто пропустил появление Дага в воинстве.

— А сейчас улыбка ехидной стала, — прокомментировал охранитель.

— А сейчас я вспомнила, как ты всех обманул, — хмыкнула.

Воспользовался суматохой после того боя у леса. Снял одежды с погибшего воина, замотался — да покрепче, и лицо — и продержался неопознанным столько времени, перебираясь от одной кучки к другой, скрываясь за якобы делами и лошадьми. На Перевале так и вовсе не до него были, все старались не умереть.

— И ведь просьбу мою не выполнил, — менее ехидным голос не стал, — Не отправился к отцу рассказать, как все было.

— Не волнуйтесь, кюна, летописи оценят.

Позволила себе рассмеяться тихонько, поймав еще несколько оценивающих взглядов в нашу сторону.

Жаждете обвинить меня в непотребном поведении?

Не выйдет.

Клятва охранителя, моя уверенность в Даге и его готовность к самопожертвованию связывали нас крепче прочих уз, даже любовных, и те, кто глупым не был, могли это понять. А до глупцов мне и дела не было.

Остановились мы тем вечером возле скалистых наслоений, что постепенно превращались в довольно угрожающий каменный гребень, тянущийся вплоть до одной из безымянных гор. Расположились, как и прежде, спиралью — место позволяло — только вот я уже не была одна. И помогал мне устроиться, костер разжигал Даг, а не те, кто делал это или с опаской или с неприязнью. И я второй раз за все это время, что прошло с момента моей продажи, заснула совершенно спокойно. Как в детстве. Зная, что мне нечего опасаться рядом…

Но именно Даг меня и разбудил, уже глубокой ночью, когда затихли почти все

— Эсме… — он говорил тихо и спокойно, и застучавшее в тревоге сердце тут же замедлилось, — Разведал неподалеку источник… уже все ярлы там побывали — пещера с теплой заводью. Видимо огненное дыхание Нижних там близко подходит, вода с виду как подогретая.

Искупаться?

Боги, я даже и не надеялась, что мне удасться облиться толком, пока мы не доберемся до жилья, и смутно представляла себе, сколько нам еще осталось — Север крепчал, и я уже надевала все, что только можно было, все, что мне выдали с собой, но все равно часто мерзла…

А сейчас мне предлагают искупаться и согреться?

В общем, я еще только додумывала, но уже выбиралась из под теплых шкур и осторожно шла, почти наощупь, за посмеивающимся от такого рвения Дагом. Небо было затянуто — ни луны, ни звезд, костры потухли. Мой охранитель явно выжидал, чтобы никто не догадался, что у кюны есть вполне себе человеческие желания и слабости, а может ждал, когда все ярлы и король намоются…

Немного кольнуло то, что меня не позвали, не рассказали сразу. Вот для любимой королевы они бы…

И снова заставила замолкнуть свой внутренний голос. У меня все лучше получалось… отгородиться и не слышать. Ни себя, ни Ворона.

Блаженство…

Даг предусмотрительно оставил возле темной глянцевой воды, и верно исходившей паром, факел.

Я в восхищении огляделась… что за чудо богов? Или они здесь сами отдыхают? Огромная пещера с несколькими углублениями, в которых булькала вода и самая глубокая, почти воронка — посередине.

И пройти-то сюда просто — лишь пришлось обогнуть холм и наваленные камни, а потом протиснуться в неприметную щель в скале. Просто, но… знать надо, куда идти, никто на картах это чудо не обозначал.

— Снаружи подожду, чтобы никто из припоздавших не потревожил, — сообщил Даг, но я только рукой махнула — взгляда от воды оторвать не могла.

И как только он скрылся, поспешно разделась — подбитый мехом плащ, головную накидку, теплый жилет и шаль, подштанники шерстяные и платье. Помедлила немного над нательной рубахой, но и её сняла, уже дрожа — несмотря на тепло воды, в пещере было не столь уж жарко.

И, обнаженная, опустилась в горячую купель.

Горло перехватило от восторга, кожу тут же начало покалывать сотней иголок, а голова закружилась от ощущения полного, невероятного тепла, проникающего в самые внутренности…

Блаженство.

Я откинулась на камень, жалея, что так и не научилась толком плавать, и не могу сейчас перебраться на другую сторону купели, скрытую во мраке, когда не уместный сейчас звук задетого камня заставил меня напрячься и сжаться.

Даже не оборачиваясь, я поняла, что он означает.

И не только потому, что единственный, кому Даг мог позволить зайти, был мой муж…

Нет, сначала нутро опалило чужим жаром и дрожью.

ГЛАВА 24

— Мой король… — говорю я хрипло вместо приветствия, одновременно разворачиваясь на каменном уступе и стараясь уйти под воду как можно глубже.

— Моя королева…

Моя фраза прозвучала настороженно.

Его — почти с вызовом.

И снова меня опаляет чем-то жарким, острым, душным.

Мучительным.

Он смотрит на меня неотрывно, как один умеет смотреть. Раскрывая. А я… я ведь знаю — не видно под водой, в темноте ничего. Да и толку прятаться, если он еще в ту ночь все рассмотрел.

Потрогал.

Но все равно ежусь в смущении и желании прикрыться. Не позволяю себе. Прикрываюсь словами:

— Решил проверить? — почти утверждаю. А что еще подумать, если он появился здесь сразу после того, как мы с Дагом ушли вместе?

Словно тень наплывает на тот огонь, что разгорается внутри меня. Не мой огонь — и не моя тень. Я почти с надеждой жду, что он начнет огрызаться, и мы повздорим привычно — но я хотя бы не буду испытывать этой странной неловкости.

Ворон открывает рот… и вдруг говорит примирительно:

— Я искал тебя в лагере, чтобы показать это место, когда ярлы ушли.

Даже не получается вскинуть презрительно брови, настолько я растерялась. И ведь не похоже на ложь… но в чем тогда правда? Мы ведь враги, и его желание — доставить мне мучения, отомстить и за покушение, и за долины, и за то, что я согласилась стать его женой…

Или нет?

Можно ли поверить в то, что человек, от которого я не видела доброго слова и мысли, который выстроил между собой и остальным миром сотни ледяных преград, мог… побеспокоиться о ком-то? Обо мне.

— Даг уже показал, — говорю глухо.

Кривится.

А потом начинает раздеваться.

Я же опускаю взгляд.

Бежать ведь некуда… разве что выскакивать голышом и под его присмотром натягивать на мокрое тело одежду. Глупо. И я… я вовсе не хочу выходить из этой богами данной обители. Я первая пришла!

Крупное мужское тело одним движением входит в воду рядом со мной. Инстинктивно отшатываюсь и соскальзываю с каменной ступени, на которой стою, но тут же вцепляюсь в край природной купели и приказываю себе расслабиться и не думать о том, кто плывет позади меня.

Какое-то время тишина нарушается лишь моих дыханием и размеренными всплесками.

— Почему не плаваешь? — Эгиль выныривает близко… слишком близко. Щеки опаляет жаром от этой близости, а пальцы на ногах инстинктивно поджимаются.

Но приходится поворачиваться к нему и смотреть как можно спокойнее, чтобы только не признал за мной мои же переживания.

— Не умею.

— В долинах много рек… — он не скрывает удивления.

— А на Севере их нет вовсе, — отвечаю быстро.

— Я много… где бывал.

— А я редко выбиралась из крепости и окрестностей.

Изнутри царапает какое-то чувство. Опять не мое.

Отголосок странного удовлетворения.

— Тебя прятали?

Теперь уже я удивляюсь.

— Вовсе нет. Но я дочь короля, а не воин или странница…

— Ты — колдунья.

И звучит это как-то… нет, не зло. Непонятно.

И его удовлетворение внутри меня сменяется другим. Чем-то вязким и сладким, сбивающим воздух между нами в густой туман. Меня раздирает от всех этих моих и не моих чувств. От непонимания, откуда они берутся — без моей воли, без прикосновений к источнику. Что это вообще значит? И могу ли я от этого спрятаться?

Или я не имею права бежать от этого дара — наказания, потому что именно так со мной и поквитались, что не к тому я применила собственное колдовство?

Говорят, боги расплакались от жалости, увидев первый раз людей. И эти слезы попали на человеческие тела и напитали их дополнительной силой, помогающей выжить в непростом мире.

Колдуны, целители, последователи появились именно тогда. Их боги — покровители были не только великими творцами, но и главными обманщиками, и приносили при помощи своих сил не больше добра, чем зла.

Колдунов почитали, но опасались — как тех, кто знает слишком много и кто может очень много. Даже уважение было основано на этом — опасно не уважать божественные силы. Но им никогда не доверяли. Восхищались, боялись, просили о помощи, помогали сами или гнали прочь, а то и уничтожали — по-разному относились. Но не доверяли до конца, также, как не доверяли богам — игры и тех, и других в понимании простых людей были слишком изощренными.

Я не могла сказать, что ощущала в себе божественные силы. Я просто чувствовала лучше, чем другие — кровь, болезнь, течение жизни и смерти внутри человека, страхи или злость, похоть, радость. Я будто лучше видела существование нашего мира, осязала и обоняла его на другом уровне и могла найти верные слова, чтобы повлиять. Меня учили обращаться с травами и наговорами, я умела передавать немного сил через прикосновения, знала, как успокоить ребенка с помощью особой колыбельной, могла даже осознанно вплести в свой голос силу и приказ и уговорить дикого зверя не трогать меня.

Но я не верила как в собственное всемогущество, так и в мощь тех, кому предрекали сравняться с богами — и я, и они оставались лишь людьми, окропленными божественными слезами.

И совсем не находила объяснения тому, почему я раздвоилась будто — и смотрю и на него, и на себя, и чувствую его так…

Дело ведь не в брачных клятвах. Будь подобное между всеми супругами, я бы об этом хотя бы краем уха слышала. И не в том, что я понемногу схожу с ума. Может, дело в том, что у Ледяного короля давно выморозило собственные чувства и теперь мне предназначено чувствовать за двоих?

Или дело в проклятии, которое сработало не так, как я рассчитывала?

Я снова совершенно теряюсь — в темноте, в пару, в его присутствии…

— Колдунья… — повторяет он хрипло, — Я ведь отказался от тебя — но что ты делаешь каждый раз такое, что я снова подхожу к тебе?

— И снова я «делаю», — морщусь, — Ты уже сообщал о моем притворстве и кознях. Но сам подумай, разве я настолько глупа, чтобы портить и без того дурные отношения? Или в это легче поверить?

— Как и тебе, если это связано со мной, — усмехается немного криво.

— Ты — лед! И многим принес смерть зазря, будто у твоей короны слишком мало острых зубцов!

— А ты — пламя, которое хотело меня сжечь, — и снова это не звучит зло. С интересом будто.

— Не я первая, не я единственная, — говорю запальчиво, забывая, где мы, насколько мы близко, — Ты бьешься со своими врагами, но не прекращаешь их уважать. А меня…

— Тебе нужно мое уважение? Той, что поступила вероломно под покровом ночи?

— Я защищала свой народ!

— Я тоже.

— Разве защитой можно назвать то, что ты постоянно ведешь их в бой? — всплескиваю руками сердито и все-таки теряю равновесие и снова слетаю со уступа, погружаясь в воду.

Он резко выбрасывает руку вперед и притягивает к себе.

Остро.

Горячо.

В унисон.

Я дышать забываю, а он… резко выдыхает, отталкивает почти и снова уплывает в темноту.

Решаю воспользоваться тем, что Эгиль-Ворон занят собственным отдыхом. Тру горячее от смущения лицо, промываю волосы и быстро выбираюсь на кажущийся теплым уже камень, где обтираюсь тканью, предусмотрительно прихваченной Дагом.

Я поспешно натягиваю свою одежду, не поворачиваясь лицом к купели — сгорю ведь от стыда, если смотрит — и ухожу не менее поспешно.

Не попрощавщись.

Странно, но произошедшее сейчас не оставило тягостных чувств как было прежде после наших разговоров. Будто, помывшись, мы смыли с себя еще и постоянное неудовольствие друг от друга.

Может прав был Даг? И мне стоит… проявлять больше мягкости? Делать шаги навстречу — если он также решит?

Я прошла мимо охранителя, а тот тенью двинулся за мной.

Говорить не хотелось. Хотелось заснуть и проснуться, не упустив этот странный росток удивления и надежды, что все может стать… как-то лучше.

Но на следующее утро Эгиль-Ворон снова наполнился тьмой. А я… я только пожала плечами.

ГЛАВА 25

Снег пошел неожиданно.

В долинах это была редкость — и то, достигая земли, вялые снежинки угасали, оставляя лишь грязные потеки. На моей памяти только однажды крепость занесло снегом, и я, как любой ребенок, была счастлива от возможности попробовать что-то новое.

Холодное и пушистое.

Но этот снег был другим.

Он укрывал эти земли уже давно, быть может с зарождения мира, и стал твердым, как камень, местами скользким, как стекло. Вот поверх этого и падали новые перья. Даже целые комки, налипавшие на мой плащ, шкуру, подбитые мехом сапожки — они в какое-то утро просто появились возле обоза, на котором я теперь спала, укрытая шкурами. И Даг посмотрел одобрительно и весело, но сообщил, что также спал и не видел никого.

А я, так и не обнаружив дарителя, натянула обновку с улыбкой.

Снег сделался совсем густым. Как бывали у нас дожди, что превращают окрестности в блеклое полотно. И, видимо из-за снега, мы свернули с широкой наезженной тропы в сторону. Как было объявлено — переночевать в одной из крепостей.

Крепости, принадлежащей Ледяному королю?

Я испытала беспокойство.

И прежде не могла не задумываться, как это будет, когда мы прибудем не просто в его владения, но в дом. Как себя поведет он со мной — как с пленницей, с отступницей и колдуньей, или же все-таки с хозяйкой? И другие — как будут себя вести?

Поначалу я полагала, что даже не стану прилагать усилий, чтобы взять хозяйство в свои руки. Пусть их всех. Недалекие, злые, вечно что-то обо мне подозревающие.

Поначалу я думала, что я — жена в насмешку. В назидание. Быть может даже заложница. Одно название, а не жена — и уж точно меня никто не будет делать хозяйкой, хорошо если не запрут в башне. И кюной мне не быть в полном смысле этого слова.

Но теперь… теперь мне казалось, что где-то я ошиблась. В положении ли, во времени, которое я в этом положении пробуду, может быть в глубине наказания… Я начала верить, что мне и верно есть смысл стараться. Пусть даже ради себя самой — и ради того чтобы занять достойное меня место.

Кюны имели право на почетное ложе на пиру, самое лучшее после своего мужа — то касалось и покоев где бы то ни было. У них могло быть собственное имущество и собственное мнение, которое можно высказывать во всеуслышание. Право участвовать в советах. Оставшись одни, они могли принимать самостоятельное решение, от кого обороняться, а кого привечать. Могли вести в бой, казнить и миловать. Оставшись вдовами, могли выбрать нового мужа — и более низкого статуса. И крепостью, замками управляли с охотой — ведали хоть хозяйственными, хоть денежными делами, хоть воинами. В долинах даже соперничество между кюнами шло, не меньшее, чем между королями — уж очень каждой хотелось показать свою сноровку и умение совладать с самыми даже сложными проблемами.

Но любое действие кюны предполагало веру в нее людей. И даже если не уважение — намерение подчиняться. Было ли это у меня, в особенности в условиях переменчивого отношения мужа? В особенности в условиях, когда я сама могла по несколько раз поменять свое мнение — и то решала, что не буду никому ничего доказывать и показывать, пусть сами живут.

То размышляла о возможном укладе в Сердце Ворона и о том, как я с ним справлюсь.

Мои переживания и размышления не давали соскучиться в снежной пелене. Что там, я и не заметила, как мы подобрались к совсем узкому тоннелю — причем большинство воинов осталось снаружи, а туда отправились только человек двадцать, из самых близких к королю. К таковым причислили и меня, и Дага.

А как вышли оттуда…

Первая увиденная на Севере крепость поразила меня в самое сердце, еще не заледеневшее на холодном ветру. Я привыкла к долинам. К тому, что дома у нас строятся возле плодородных полей и рощ, и их окружает частокол или крепкие каменные стены. Но Север был настолько суров, что самой сутью своей делал жилища неприступными.

Крепость была вырублена в скале и являлась её продолжением. Мощным, тяжеловесным, не столь уж большим — мой родной дом был в три, а то и четыре раза больше. Но точно уж более неприступным — так и казалось, что своих врагов она уничтожает самостоятельно, без участия крохотных людских фигурок.

И, что удивительно, она не была занесена снегом.

Я внимательно осмотрелась: крепость стояла ниже снежных пиков и была ими окружена не только в назидание врагам, но и от ужасающих вьюг.

— Переждем непогоду в Свободном доме, — со мной поравнялся Эгиль-Ворон. Я вздрогнула — снова успела отвыкнуть от него, потому что последовавшие за нашим совместным купанием дни он ни разу ко мне не обращался. Даже не смотрел — я чувствовала.

— Свободном? — удивилась. А потом хмыкнула, — И не думала, что на Севере кто-то из независимых остался.

— Ты полагаешь меня настолько всеядным? — уголки губ короля дернулись вверх.

Пошутил.

Или я пошутила первой?

Неловко пожала плечами, а Эгиль уже двинулся вперед, сказав что-то воинам.

— Вы на верном пути, — заявил Даг.

— Ох, оставь, — прикусила губу и тоже пришпорила лошадь.

ГЛАВА 26

Отапливали помещения здесь совсем не так, как я привыкла. Посередине ставили железный короб, полный камней, и каменная же кладка поверху выводила дым под высокие своды. Вокруг дрова подсовывали, раскаляя и железо, и камни — и тепло распространялось равномерно даже по общей зале.

Интересно, а в Сердце Ворона также?

Замялась немного, но потом спросила таки ярла Мули, с которым мы общались, если так можно выразиться, больше, чем с прочими. Его приставили на мою охрану взамен провинившихся, хотя я в этом больше и не нуждалось с Дагом.

Возможно, приставили и для того, чтобы охранять прочих от меня.

— В нашем замке все еще лучше, продуманней, — неожиданно охотно пояснил мужчина. Запнулся немного, будто оценивая мою реакцию — действительно ли мне интересно — а потом продолжил, — В больших залах и по два таких жара стоит, а в некоторых трубы по другому расположены, чтобы не мешать пользоваться раскаленными камнями.

— Пользоваться? — удивилась.

— Да, на них ведь и котелок можно поставить, сварить чего, воду подогреть…

Кивнула удовлетворенно.

Похоже, хозяйство в том месте, куда мы с такой горячностью едем — успеть бы до самых лютых холодов — налажено, и налажено хорошо. Интересно, кем?

— А Сердце Ворона… старинный замок?

— Был построен давно… — ярл запнулся, — другим королем. Но Эгиль-Ворон все там под себя переделывал и надстраивал.

Я хотела еще хоть что-нибудь спросить, но мужчина уже ушел. Нас же проводили за добротные столы, стоявшие в правом углу. Здесь и предполагалось поесть и отдохнуть, пережидая непогоду. Хозяева крепости проявили должное почтение к гостям, но что меня удивило — без страха и подобострастия. Они как-будто на равных держались с королем и его ярлами, а на меня смотрели без напряжения, с любопытством разве что. Из чего я сделала два вывода — на Севере и верно осталось немало мест, которые с Ледяным королем считались соседями, но никак не подчинялись ему.

И слухи, каким образом я стала кюной, сюда пока что не проникли.

И то, и другое меня почему-то обрадовало.

Но то, что я оказалась за одним столом со всеми сопровождающими, заставило напрячься и еще больше распрямить спину, с которой скинули груз шкур. Я ведь со свадебного пира не садилась со всеми вместе.

И с нашего совместного купания не оказывалась так близко от Ворона…

Заставила себя спокойно смотреть, как расторопные служанки, уже переглядывающиеся с довольными таким вниманием ярлами, выставляют большие блюда с вареным мясом, рыбой вяленой, пенный хмель разливают, да котелки с одуряюще пахнущей ячменной похлебкой громоздят в больших количествах. А потом выносят черную хлебную лепешку — огромную, свежую, я такой не ела с…

Слезы навернулись почему-то, и я быстро опустила взгляд, чтобы их сморгнуть. Вцепилась в кубок и сделала несколько глотков.

Мужские пальцы вдруг накрыли мои и осторожно высвободили крепкую ножку, а потом вложили туда огромный ломоть. И котелок пододвинули.

Не посмотрела на него. И так что-то тоненькое, будто струна на шестижильной харфе, звенело внутри меня… Или внутри Ворона?

Взялась за еду с такой воинственностью, будто решила победить вражеское войско, и успокоилась чуть только тогда, когда на меня перестали обращать внимание.

В зале появлялись все новые воины. К нам не подходили почти — один или двое поприветствовали и даже уселись рядом с ярлами, остальные ограничились уважительными кивками. А вот служанок становилось все больше, и я запоздало поняла, в связи с чем.

Конечно, мужчины, давно находившиеся в походе, нуждались в определенном женском внимании — и здесь вполне могли его получить по скрытым углам от смешливых и пухлых девок, не скрывавших своего интереса. Вот уже одна, вторая оказалась на чужих коленях…

Я коротко покосилась на мужа и тут же отвела взгляд. Ведь его мужская сила тоже требовала выхода, а с учетом того, что со мной он постель не делил…

Щеки обожгло, а в груди неприятно сжало.

Меня это не должно волновать. Или должно?

Такие как Ворон и наложниц без числа иметь могут, и рабынями не брезгуют… я тому пример. Странно ожидать, что после свадьбы — тем более не принесшей в дальнейшем постоянства удовольствия — что-то должно измениться.

Отчего же я, осознавая все это, переживаю?

Но настроение все-таки испортилось, и даже тепло и сытость не были в радость. А потом и вовсе произошло событие, которое грозило уничтожить мое спокойствие надолго, если не навсегда.

В отведенную нам с королем комнатку — на шикарные покои я и не рассчитывала, уже за счастье было то, что одну ночь, а то и две проведу в тепле — меня отправился проводить сам Ворон. И даже с неудовольствием покосился на Дага, тенью прилипшего в нескольких фатах, но запрещать не стал. Мы так и двинулись втроем к выходу, но не добрались.

На вошедших в зал новых воинов Ледяной король сразу обратил внимание. Весьма доброжелательное и радостное — он даже поторопился навстречу нескольким крупным мужчинам с необычно-белыми, что снег, волосами и бородами. Они были одеты в серебристые кольчуги, сверкавшие даже в темном помещении. Я застыла и постаралась не открывать от удивления рот — никогда не предполагала, что смогу увидеть воочию хрустальное племя, что представлялись мне мифическими существами…

Великими колдунами, навстречу которым метнулась моя суть, но, в то же время, опасными воинами, присутствие рядом с которыми заставило сжаться мою плоть.

Эгиль-Ворон же запросто хлопнул по плечу самого высокого, назвав его молочным братом.

Вот и верно же, в нем ледяной дух, раз не сторонится тех, от кого отшатнулись гости крепости, раз не замерз даже в детстве рядом с хрусталем!

Они переговорили о чем-то негромко и беловолосые обвели глазами зал, рассматривая собравшихся, но потом взгляд их высокого предводителя остановился на мне…

Губы его поначалу дрогнули в улыбке, но дальше — сомкнулись в тонкую линию.

Неприязненную.

И еще более неприязненной — и удивительной — прозвучала следующая фраза, обращенная к королю:

— Дочь Асвальдсона? Тебе все-таки удалось захватить её? Вот уж насмешка богов…

Я дернулась. Зато Ворон не высказал никакого беспокойства:

— Это — моя королева.

— Ты сошел с ума? — хрустальный застыл и вперился взглядом в Эгиля-Ворона. Но тут же расслабился будто, — А-а, понимаю. Решил пойти более изощренным путем. Вот уж чего мне не хватает с моей прямотой… Что ж, мы голодны и обустроимся здесь. Навести нас, как закончишь… со своей королевой. Мы поздравим тебя со столь неожиданной свадьбой.

Он усмехнулся недобро и отошел прочь.

А Ворон поторопился выйти из залы, но я нагнала его в темном коридоре, напоминавшем каменную нору — да таким оно все и было — что освещалась одним лишь факелом.

— Что это значит?

Молчание.

— Что, Фрейя рассуди, это значит?! — от волнения я себе позволила то, чего не позволяла никогда — дернула мужчину за рукав и заставила остановиться и обернуться. — Почему тот воин говорил так, будто знает меня, хотя я впервые его вижу? О каком захвате идет речь?

— Я не намерен сейчас объясняться.

Ворон морщится и продолжает движение.

И верно — заставить не могу. Меня окатывает ледяной водой понимание, что правда изощренней, чем я могла подумать, когда соглашалась стать его кюной. Что его истинные мотивы были от меня скрыты — и он получил подарок от богов, когда я сама пришла к нему в постель, когда раскрыла, кто я такая.

Значит, было важно именно то, что я дочь своего отца?

Но почему?

Чем я так ценна, что меня надо было захватывать? По каким причинам меня не просто использовали, но взяли в жены — вместо того чтобы убить? Или моя ценность именно в том, что убить меня можно в любой момент?

Боги, ну почему я чувствую себя сейчас настолько беспомощной, как не чувствовала даже прежде?

Меня насильно вводят в небольшое помещение без окон — здесь только набитый мхом тюфяк на полу и небольшой жар.

— Ты не отвечаешь…

— Не время.

— И торопишься уйти, — я почти цепляюсь за него. Потому что хочу использовать даже малейший шанс понять, что именно происходит.

— Желаешь, чтобы я остался?

Отступаю.

Уходит.

Даг беспокойно смотрит на меня, но я лишь качаю головой. Не буду обсуждать…

Что бы все это ни значило, я узнаю — рано или поздно.

Но как же жутко это незнание сейчас…

ГЛАВА 27

Ночь прошла плохо, несмотря на восхитительное тепло.

В голове крутились слова и мысли, ощущения, взгляд хрустального и недовольно поджатые губы Эгиля-Ворона.

«Не время».

Для чего? Чтобы узнать правду?

Для правды никогда времени подхотящего не бывает, но я же не из тех, кто хотел бы жить за завесой лжи. И крохи истины, перепавшие мне со стола богов, никак не открывали всей картины, и тем мучительней и даже страшней представлялось будущее.

Во сне мне пели знамена.

А утром… утром я едва смогла оторвать тяжелую от раздумий голову от мягкой шкуры и привести себя в порядок с помощью чистого таза и тряпиц, да служанки, которая с охотой расчесала мне волосы — много много раз проведя деревянным гребнем, так что они засияли — а потом предложила заплести на местный манер.

После некоторого раздумья, согласилась.

Не известно, какой прием меня ждет в королевском замке и что там будет предложено — вдруг какая насмешка или намек? Уж лучше заранее понять, как здесь принято.

Несколько косичек сложного плетения открыли мой лоб, по две тугие — виски. А сзади девица сделала три узла, на каждый из которых будто заговором произнесла.

— Защита Севера. Защита льда. Защита мужа.

— Незамужние не могут по три узла вязать? — поинтересовалась с любопытством.

— Только два, — та кивнула с улыбкой, но, помявшись, добавила, — Любимые наложницы тоже не отказываются.

— А распущенные волосы?

— Всегда лишь под защитой стен дома, полога или короны, — ответила уверенно.

Я отдала ей мелкую монетку из кошеля и отправилась в сопровождении Дага в зал.

— Удалось узнать что? — спросила тихо. Хоть не просила того, но охранителя и просить не надо было.

Покачал головой.

— Только что хрустального называют северным Скьёльдом («щит», прим автора), и они с королем воспитывались вместе.

— «Клинок и щит» Севера… Мне слышится в этом что-то знакомое… — я попыталась поймать отголосок воспоминания, но не удалось, — А слуги что? И воины крепости? Говорили про меня?

— Нет, — снова отрицательно мотнул головой, — Только если о том, как вы красивы.

Я постаралась не смутиться.

Вот ведь… Знаю я — мне и правда не раз говорили об этом. Но никогда не считала это собственным достоинством. Ум, силу, умения — да. Сама ведь развивала. А со своей внешностью я была рождена и пользоваться ею как уловкой считала ниже своего достоинства.

В общей зале не было никого кроме ярлов, даже Эгиля-Ворона. Я сначала и не поняла, куда присесть — к ним ли, а может за другой стол — но в этот момент заметивший меня ярл Мули сделал приглашающий жест и сдвинулся в сторону, давая побольше места.

Заспанные служанки — хотя было уже вовсе не рано — принялись ставить на стол немудреный завтрак, состоящий из каши и клубней.

Прочие ярлы, позевывая, привставали с лавок, на которых и спали, и тут же принимались за еду.

— Отправимся ли мы сегодня дальше? — спросила я спокойным тоном, стараясь не показывать, что мне пока немного непривычно находиться рядом с ними и выспрашивать в полной уверенности, что мне ответят.

— Дух засыпает, — пояснил один из ярлов, — Так что у нас все шансы.

— А разве король не сообщил вам? — вдруг усмехнулся ярл Клепп.

В его вопросе был явный намек на то, что мне не доверяют и рядом со мной не спят, но разве может задеть и расстроить то, что я и сама знаю?

Хотя, конечно, может…

Вот где он ночевал? В каком-нибудь углу с податливой хорошенькой служанкой?

Пальцы чуть сильнее сжали кружку с горячим ягодным морсом, но ответила совершенно равнодушно:

— На тот момент, что мы расстались, он еще не принял решения.

Все продолжили завтракать.

А после расположились вольготно, тихонько переговариваясь по своим собственным делам. Я уж было хотела попросить кого из слуг провести меня по крепости, рассмотреть здесь все, когда к нам подошел Ворон, явно с мороза.

— Отправляемся, — сказал он, ни на кого не глядя.

На меня особенно.

И снова среди колючего снега и взглядов.

Я попыталась еще подступиться к Ледяному королю, чтобы выспросить о причинах такого отношения ко мне хрустального Скьёльда, да и… его отношения и причинах, но так и не получила разумного ответа.

Потому оставила это, как и многое другое, за Перевалом. Не переубедишь ведь, пока сам не захочет. Молчаливый, неуступчивый, всегда поступающий как ему должно. Хотелось бы мне сказать, что здесь мы похожи, но я совсем не желала ставить нас вместе даже в этом. Мы и так были слишком повязаны, оставаясь при этом чужими.

Спустя седьмицу мы, наконец, спустились в долину и завернули за каменные волны, будто наросшие на горы. И вот тогда ледяной дух и вовсе выбил из меня все нелегкие мысли. Не холодом, нет. При — первом же взгляде на открывшийся пейзаж я верно перестала думать и дышать.

Я полагала, что знаю толк в красоте. Умела оценить серебрянные изделия, красоту ожерелий, блеск драгоценных камней, выделку кожи. Я также могла восхищаться багряным лиственным морем, прозрачностью реки, величием открывающихся с холма видов и тяжестью мерцающих звезд летней ночью.

Я думала, что сполна рассмотрела этот мир.

Но оказалась почти не готова к тому, что приоткрыл мне Север, убрав — пусть даже и ненадолго — снежный занавес.

Ледяные стены изрезали воздух до самого неба, дозволяя лишь узкие проходы лабиринтов между ними и оставив для кряжистых деревьев совсем немного места. Море — или река? — едва мерцали молочными разливами, а далекие пристани и корабли смотрелись игрушками, созданными искусным мастером. Справа же, повторяя в своих ломких линиях очертания скал, высилось несколько крепостей под удивительными красными крышами.

— Никогда и представить себе не могла такого, — прошептала в восторге.

Думала не слышит меня никто. Но Ворон оказался рядом.

— Нравится, кюна?

Помедлила.

— Очень. Что это?

— Хрустальная долина… и их крепость.

— Разве они не племенем живут в пещерах?

— Россказни, — хмыкнул, — Но это место и верно не принадлежало им прежде — я отдал Скьёльду за верное служение. Лишь Сердце Ворона превышает его могуществом и высотой.

— Зато оба замка едины в том, что мне там не рады, — вырвалось.

— Ты рассчитывала на что-то иное, моя королева?

И что-то горькое разливалось за его словами.

По моему телу.

Ожидание?

— Быть может хотя бы на то… — голос пресекся, а не хотела ведь… — что встречные мне люди хотя бы будут сообщать, за что хотят вонзить нож в спину.

Встрепенулся, что ворон на ветке. Глянул тяжелым взглядом, но не сказал больше ничего — отправил коня вперед. Ниже и ниже.

И мы все двинулись за ним. На пристань. Где я снова испытала шок — потому как не молочный то был цвет воды, а лед.

— Оно замерзшее? — спросила я неверяще ярла Мули.

— Да. И у драккаров кроме парусов еще и санные полозья.

Пока воины грузили на борт многочисленные мешки и сундуки, я в изумлении осматривала лодку, знакомую по форме, но гораздо большего размера, с шатром посередине и блестящими железными полозьями, готовыми острыми краями взрезать лед.

— Мы первыми отправляемся — королю не терпится оказаться дома и представить всем свою королеву, — без всякой издевки сказал Мули, который все чаще становился для меня источником бытовых сведений, — Остальные ярлы и часть воинов разъедутся по своим крепостям — кроме тех, кто живет в Сердце Ворона. Ну и наши люди на нескольких драккарах, сразу после того как преодолеют Перевал с добром, полученным в долинах, также прибудут в замок.

— Они успеют до опасных холодов?

— Да.

Мне помогли перебраться на палубу по шаткому мостику, усадили, а затем множество воинов оттолкнули лодку от пристани и начали разворачивать полотнища парусов.

И с первым же порывом ветра над хрустальной долиной загремело многоголосье.

Пела моя мама —

в море выйдешь кормчим,

воины на вёслах,

весело, за славой,

и в долинах дальних

дом не вспомнишь долго,

будешь первым в битвах

бить врага без страха.

ГЛАВА 28

— В меня вселился ледяной дух, — признаюсь я тихонько Дагу солнечным днем, третьим от того, как наш драккар-сани заскользил по божественной глади.

Я редко делюсь с ним — с кем-либо — чувствами, но эти настолько распирают мое тело, что не произнеси я их вслух — сами разлетятся, раня осколками и меня, и окружающих.

— О чем вы, кюна? — хмурится охранитель и присаживается рядом.

Ему не радостно на корабле.

Даг привык к подвижности и вечным перемещениям, к тому, что он — и мы — все чаще порознь с прочими, отдельно, но никак не вместе, не как сейчас — окруженные то ли врагами, то ли друзьями. И что ему есть чем заняться, кроме как выслушивать мои стенания. А сейчас даже лошадей отобрали — позже отправят. Не поухаживать за ними, только если за мной. И оружие нельзя казать — повсюду полотнища трепещут, не повредить бы только на вид плотную ткань.

— Восторг, Даг, я чувствую восторг вот здесь, — прикасаюсь к своей груди и глазам, — Мне нравится эта ледяная пустошь и белизна гор, я вижу будто сотни красок там, где она всего лишь одна, я чувствую биение жизни там, где все мертво… Неужто мои боги покинули меня и оставили на растерзание Северу?

— И Север открыл вам свои объятия…

— Мне страшно.

— Знаю. Но ведь всё лучше, чем оставаться здесь чужой?

Подняла на него взгляд, всмотрелась — вдруг шутит? или просто успокаивает? — но охранитель серьезен.

Вздохнула.

— Разве может лед принять огонь? — получилось хрипло.

— Лед превращается в воду от огня и смешивается с ним, когда гасит. Ни лед, ни огонь, столкнувшись, не могут остаться прежними…

Сглатываю.

Разве могу я ужиться с новым миром? — вот о чем я думала. Ведь совсем по-другому представляла свою жизнь, совсем к другому привычна была — и пребывала в полной уверенности, что смогу остаться со своими взглядами где бы там ни было. Собой остаться, что бы со мной ни происходило.

Но Север менял меня. И мужчина, который стал моим мужем — тоже менял, даже не находясь рядом.

И вот это как раз пугало. Вдруг я изменюсь так, что позабуду себя прежнюю и превращусь во что-то совсем иное, страшное, холодное?

— Я не хотела себе подобной жизни… — вторю своим мыслям.

— Я не буду извиняться за это, моя королева, — слышу жесткое над головой.

Вздрогнула.

Даг уже поднялся одним гибким движением. А я всмотрелась в Эгиля-Ворона и вздохнула. Неужто снова услышал то, что хотел услышать — а не то что я говорила?

Мне вдруг захотелось прямо противоположных вещей.

Объясниться… поделиться со своим мужем чувствами, в намерении наладить наши отношения — будто я доверяла ему и готова была вверить и свою жизнь, и судьбу, как и полагалось по нашим клятвам.

И отвернуться, потому что он чужой. Враг. Он взял меня в жены ради собственных, тайных побуждений, и они точно не были добрыми. Тогда. Сейчас же…

Ох, и в его крови бурлит огонь, сталкиваясь со льдом, мешая мне думать. Мы будто одной на двоих хворью заболели — но только я и чувствую, даже на этом пронзительно ветру чувствую…

— Не извинений хочу, — выталкиваю из себя. И для него неожиданно, и для себя. И так быстро, будто боюсь передумать и замолчать посреди фразы, — Но перестань судить по каждому слову, мой король.

— Я ведь и по поступкам могу…

— А если я буду?

— А разве не делаешь это?

Медлю. Но поясняю все-таки:

— Быть может… я ищу и другие возможности. Быть может… иногда я чувствую надежду.

Он неоэиданно опускается рядом со мной на шкуру. А потом… удивительно, но разворачивается так, как сидел прежде Даг. Защищая меня от ветра. И голос его слегка приглушен, когда спрашивает.

— Надежду на что?

«Женщина, что река, Эсме. Устроит запруду — и все застынет, покроется илом, встанет. Бревна собьются в кучу и переломают каждого, кто подойдет. Разольется широко — поглотит то, что попадется на пути. Обидится, забурлит, утопит утлую лодчонку. Но гордый драккар река выведет в нужную гавань».

Я будто слышу шепот старой Нья на ухо. И ныряю с зажмуренными глазами.

— Что у нас все не закончилось той ночью. И есть чему начинаться.

Вздрагивает. Сердцем вздрагивает, не телом — и ледяной звон от этой дрожи передается и мне.

— Ты бы хотела этого, моя королева?

— А ты бы хотел этого, мой король?

На мгновение мне кажется, что ответит. Но возможный ответ сдувает особенно холодный порыв, выплескивая из мировой лохани крик воронья.

Я резко вскидываюсь и смотрю наверх — ни одной птицы. Зато Ворон достает из-за пазухи трехструнную гигью и кладет мне на колени.

— Возможно… это не даст тебе скучать.

— Я не слишком талантлива в музицировании…

‍

— Я научу.

Смотрю на него с изумлением. Король, умеющий извлекать стоны не только из глоток врагов? Но киваю немного растерянно, и жду, когда мне дадут и смычок. Этого не происходит.

Эгиль щиплет одну, вторую, и смотрит на меня почти с весельем:

— На Севере уходит все лишнее. Зачем гигье смычок, если есть пальцы?

— Мне впору смириться, что северяне и едят руками, и забивают колья?

— И убивают мятежных…

Я хмыкнула. А потом засмеялась.

Потянула на себя струну. И спела почти с вызовом:

Я с мечом кровавым

и копьем звенящим

странствовал немало,

ворон мчался следом.

Грозен натиск воинов.

Пламя жгло жилища.

В городских воротах

яростно я дрался.

Но он не подхватывает вызов. Смотрит лишь вдаль и воспевает странное.

Рун не должен резать

тот, кто в них не смыслит.

В непонятных знаках

всякий может сбиться.

Десять знаков тайных

я прочел и знаю,

что они причина

хвори этой долгой.

Конец первой части

ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

СЕВЕРНЫЙ ВЕТЕР.

ГЛАВА 1

Три узла.

У нее три узла вместо косы, а я не могу ничего поделать с этим.

Вызывающе несет свою остроносую голову со сложным плетением и тремя темными, прихотливыми узлами, спускающимися на спину — как будто я и без того не поняла, не знаю, кто она такая и как много значит для замка.

Для короля.

Для моего, Хель его забери, мужа.

Кошмарные, тяжелые дни… Я думала, мне тяжко в походе? Поход был настоящим полетом над бесконечными просторами мира. Расправленными крыльями среди хрустальных небес. А сейчас, в доме, который я считаю своим — обязана считать и хочу — я словно посаженый в клетку дикий зверь, который не имеет даже права покусать своих надзирающих — забьют ведь.

Сейчас я сижу в середине богато украшенного и ломящегося от всяческих вкусностей стола, собранного в нашу с Вороном честь, слушаю лживые речи и мечтаю только обо дном — проклясть всех, кто, прикрываясь искристым ледяным узором улыбок, на самом деле держит за спиной нож. И только и ждет, что я отступлюсь.

Я снова и снова трогаю свою подвеску, превратив её в якорь среди бури ненавистных эмоций, что мною владеют. И мечтаю сбежать прочь, в мое «до», которое было таким сложным, но, на самом деле, простым.

Там была кюна и её король, что учит играть на гигье — и она училась не только огрызаться, но и петь двумя голосами.

Там было много белого цвета и предвкушение чего-то нового.

Там были рассказы про быт в замке и сонные намерения этот быт улучшить всеми доступными знаниями.

Там было меньше людей, меньше стен, меньше высоты и не было чужих взглядов — все те взгляды были знакомы и предусмотрены. В новых же взорах светилась свежая ненависть и недоумение. А еще — насмешка.

В конце-концов в «до» были чувства Эгиля-Ворона, растворенные в моей крови. Вот уж я не думала, что буду скучать по ним… но оказалось, что толстые стены замка поглощают не только ледяной ветер, но и запахи, и вкус его мыслей. Сейчас нутро сделалось пусто, будто мне не хватало больше только лишь собственных ощущений. И в сердце, что наполнялось жизнью с каждым ударом, становилось все более пусто и гулко с каждым днем, что я проводила в замке Ворона.

Таком величественном, недоступном и невзлюбившем меня с первого взгляда незакрытых ставнями узких окон, за которым прятался пожар факелов, предназначенных для освещения.

Выточенный из скалы, стремящийся вверх смертельно опасными осколками, серый и слитный с суровым пейзажем, замок заставил каждого остановиться, как только мы съехали с торгового тракта и увидели вблизи.

Меня — в трепете.

Ярлов — в предвкушении.

Ворона — в горьком извинении.

Странное, померещившееся мне чувство, последнее из его, что я осознала…

Тогда я об этом не думала.

После долгих дней полета на дракаррах, после сложного перехода по уже занесенным снегом дорогам, после всего пути на Север, в свою новую жизнь, я падала от усталости и готова была принять этот замок любым.

Полюбить его в каждой трещине.

И высыпавших в огромный двор людей приветствовать искренне.

Я так и сделала. И мне ответили вразнобой, не смея отказать в праве кюны находиться рядом с королем. Но не более того — и поняла я это не сразу. Больше суток спала, приходила в себя, потом отправилась при твердой поступи мужа на знакомством с проживающими в замке и со слугами, вместе с ярлом Мули изучила все хозяйственные постройки, с Дагом — обследовала ходы и выходы, а также вынесенные далеко стены, где располагались воины.

Еще седьмицу это заняло, уж очень ошеломляли размеры и количество людей.

И только после, чуть освоившись, стала понимать, что все эти дни чувствую странность — только осознать её до конца никак не получается.

Я оказалась здесь гостьей.

Вызывающей самые неприязненные эмоции — но гостьей.

От меня не ждали распоряжений, помощи или окриков. Меня не привлекали к решениям и не спрашивали советов. Мне все показывали и открывали, но не пытались предложить. Я была гостьей — не хозяйкой. Даже для своего занятого мужа, который то исчезал в окрестностях, то затевал какой-то сбор, то, не щадя ни ушей, ни тел, ни будущего своих людей, устраивал грозные разборы того, что произошло в его отсутствие — и который никогда не приходил ночью в мои покои… Я оставалась гостьей… потому что хозяйка у замка уже была.

Как и хозяйка постели Эгиля-Ворона.

Та, что с гордостью носила три узла из волос на своей голове и злобную насмешку в своем сердце.

Та, что не боялась смотреть мне в глаза с вызовом, склоняя при этом для окружающих спину.

Фрид. «Любимая». Дочь северного ярла и воительницы хрустального племени.

Женщина короля.

ГЛАВА 2

— Он не делит с ней ложе.

— Я ни о чем не спрашивала, — отвечаю быстрее, чем успеваю подумать, за что и получаю от Дага пусть не обидный, но смешок.

Болезненное любопытство борется с нежеланием показать свой интерес… Первое побеждает.

— Откуда ты знаешь?

— От меня бегут как от северного ветра, но только тогда, когда успевают заметить, — пожимает плечами охранитель, — Я многое узнаю просто вслушиваясь в людей.

И то верно.

Без моего друга было бы сложнее — от меня бежали еще дальше. Не оскорбляя, не унижая, без излишней лжи или лести — не смели казать мне все это в замке, опасаясь то ли гнева богов, то ли колдуньи — но делали все, чтобы лишний раз не попадаться мне на глаза.

Не выслушивать от меня указаний.

Не заговаривать или помогать.

Мне виделась в том участие Фрид, но доказательств у меня не было. Как и понимания, как поступить дальше.

— Никогда не думала, что это… так.

— Что именно?

— Наложницы… — вздохнула.

Мы прогуливались по верху двойной крепостной стены, по узкому проходу, прикрытому с двух сторон кладкой высотой с человеческий рост.

Еще не горы, не мертвая белизна — уже не замок.

Привыкшая к свежему воздуху я задыхалась внутри, несмотря на то, что узкие окна пропускали даже слишком много холода и снега. Мне не хватало простора. Свободы. В том числе действовать капризно и согласно собственным эмоциям. Я вынуждена была оставаться осторожной и просчитывать каждый шаг, хотя мои чувства твердили мне достать все мои травы и знания… и напеть такой морок на эти стены, чтобы каждый здесь преклонил бы колени, чтобы я остановилась.

То не была ревность… не к мужчине. Скорее, к положению, что несколько лет занимала Фрид.

Наверное.

Прежде я не слишком задумывалась о чувствах женщины, что осознанно делила своего мужа с другими. Рабыни в походах даже не в счет… но вот у моего отца время от времени появлялась любимая наложница, и никого этого не удивляло. Мачеха так и вовсе была почти счастлива, что он меньше к ней лез. Что уж там говорить, и моя мать была одной из любовниц, но не жен. Насильно ли, по любви или расчету… но все это виделось мне совершенно нормальным.

Со стороны.

Сейчас внутри ворочался нож.

— Это потому, что она всему хозяйка, — произнесла я жалобно, — А чем там занимается с ней Эгиль-Ворон, мне не важно…

— И правда так думаете, кюна?

Посмотрела на охранителя почти с ненавистью.

— Хватит служить моим голосом, Даг!

— Мне замолкнуть?

— Нет! — почти прорычала, — Но мне что делать? Что делать, если ему не надобно, а мне… не понятно? Я ведь убить его собиралась, затем — выжить хотела. Хотя бы в течение года, а потом и распрощаться…

— И куда вернуться?

— Знать бы… — поморщилась, — Но вот ты представляешь меня всю жизнь… здесь?

Холодные горы.

Северный ветер, насилующий стены в трещинах.

Прозрачный лед.

Настороженный сон…

— Рыжее особенно ярко смотрится на белом, — пожал плечами охранитель, — Мне нравятся эти места. Ближе к богам…

— Все-то тебе нравится, человек без дома, — буркнула. И тут же извинилась, — Я не хотела тебя обидеть.

— Это вы обижаться на правду любите, — пожурил меня мужчина, и тут же отомстил, — Колдунья без общины.

Я лишь губы поджала. А Даг продолжил:

— У вас тоже дома нет — и будет ли, если просто исчезните? Поможет ли война, смерть мужа, мор какой-нибудь, который так и ждут все, что вы нашлете? Поможет месть? Вам поможет стать счастливой?

— Я…

Умолкла. А потом ответила.

— Нет. А вот что поможет… не учил меня никто. Ни мать, бросившая на пороге, ни отец, с готовностью воспользовавшийся, ни муж, который и вовсе с непонятными целями взял с собой, ни боги…

— Боги так и вовсе ничем не помогут, они не умеют быть счастливыми, — Даг оперся о глубокую щель, верно для лучника предназначенную. А может просто выпал камень, — А вы заслуживаете счастья. И этот замок заслуживает счастливой королевы.

— Им я не нужна, — насупилась.

— Они просто никогда такой не встречали, — ответил убежденно, — И Ворон не встречал.

— Ох, про него молчи лучше… Мне кажется, что всё ему ради чего-то странного понадобилось… Не мерь его потребностями.

— А вашими? Ваши в чем?

— Знать бы…

— А вспомните, о чем в детстве мечтали.

О чем я мечтала в детстве?

Чтобы любили меня. Не только Нья, а окружающие тоже — любили и принимали, в семью взяли. Доверяли. Чтобы дом был полон смеха и изобильных даров. Чтобы семья…

Глупые мечты маленькой девочки — ну разве могут они осуществиться?

— А вы попробуйте, — сказал охранитель совсем тихо, и я осознала, что последнюю фразу вслух произнесла.

Дрогнула. А может и задрожала на ветру, и потому медленно двинулась в сторону толстенной двери, размышляя. Попробовать? Но ведь мой муж… это зло, разлитое по окропленным кровью долинам…

Я сжала пальцами виски, прогоняя видение горящих домов.

Что я на самом деле знаю? Вижу?

Сильного, жестокого, смелого воина. И кто не хотел бы получить такое признание?

Беспощадного к врагам и безудержного в жажде наживы… но следовало ли винить его за это? Будь мой отец удачливей или наглее, он поступал бы точно также — как и любой наш сосед.

Посланника Тьмы, чьи крылья за спиной всегда виделись мне вороньими?

Но и про колдуний слагали немало песен.

Короля, чей победный ход был остановлен его же решением? Но если прежде в том решении виделась издевка и желание поймать последнюю выгоду там, где любой следующий шаг мог обернуться больше потерями, чем наживой, то теперь…

Это же виделось. И это, прости меня Фрейя, было мудро.

Кто я во всей этой истории?

Убийца и колдунья, которой нельзя доверять, но которую решено было использовать. Возможно, только лишь потому, что я — дочь долин и удобно под руку попалась. Скорее еще и потому, что я — дочь Асвальдсона, и Ворону было правильно, что именно я стала рядом с ним.

Почему в качестве жены? Как жена я уже не пыталась ни убить его, ни убиться самой… А может что еще, но пока для меня слишком мало сведений.

Угрюмого предводителя видела, что уверенно провел своих воинов сначала на Юг, а затем и вернул на Север — не потеряв почти никого… Можно только восхититься.

Обидчика, что мне не верил и даже покушение на меня воспринял как что-то надуманное.

Его вина… но, в обратном случае, стала бы я доверять тому, кто сначала лгал и изворачивался ради собственной цели?

Как на хозяина смотрела на него, что не сделал меня хозяйкой?

Мы две седьмицы здесь — и каждый час эхо его воздействий и приказов разносится по дальним уголкам замка. Он готовит Сердце Ворона к холодам — хотя куда уж холоднее? — поторапливает с припасами и переходом тех, кто шел за нами с юга, проверяет каждый угол и пещеру и выгоняет всех свободных на охоты и дальние выпасы. Обустраивает новым кровом особенно верных воинов… и да, находит время, чтобы провожать иногда по замку свою новую королеву.

Хозяйкой меня не может сделать лишь его слово… Но он его и не дает.

— Ничего ведь не предпринимает… — пожаловалась.

— Выжидает. Как и вы.

— Мог бы и погнать её, — мне не было необходимости упоминать имя хрустальной.

— Так сами можете, — удивился Даг. — Не просто так, конечно, а если готовы занять это место.

— В том то и дело… Нет мне места. В замке нет, в его сердце, в постели…И Ворон слишком жесток и равнодушен, чтобы это исправлять.

— Потому никто силой его и не возьмет. Но чем-то другим… Уж этому я вас не научу, кюна.

Я лишь губы прикусила и, зайдя внутрь узкого коридора, где не столь уж было и теплее, потерла замороженные щеки.

— Постараться стать всем для того, кому это не надо?

— А когда это вас останавливало, если надо что-то вам?

Посмотрела на него пораженно… и рассмеялась. Хотя не столь уж мне смешно было… Почему вся моя жизнь — борьба? Почему никто в кубке не приносит живительную влагу просто потому, что мне? Почему все достается с таким трудом — даже каждый мой день?

«… потому что ты особенная».

Я снова задрожала.

Чей это шепот-воспоминания? Или это мои мысли?

Глупости какие, ну в чем таком моя особенность заключается? Уж лучше бы могла что-то особое совершить…

Я вернулась в свои покои и долго сидела, глядя в зеркало. Хотя не видела ничего, кроме темноты… А потом потребовала служанок и чтобы те помогли переодеться и расчесать мне волосы, чтобы заблестели как огонь.

Я решительно вышла за дверь.

— Где мой муж? — спросила Дага.

— Полагаю, в общей зале.

— Идем.

Он лишь кивнул и, как всегда, пристроился чуть позади.

А я… мне было боязно, да. Но вдруг подумалось, что не для того я выжила неоднократно, чтобы сейчас испытывать хоть какие неудобства. Я хочу воспользоваться шансом стать хозяйкой Севера.

И верно, что мне до мыслей прочих, если мне этого хочется?

В зале было многолюдно — время вечерних посиделок. Я большей частью к себе требовала еду, а так, чтобы со всеми, не на пиру — первый раз…

Ненадолго сделалось неуютно совсем — меня верно никто здесь и не ждал. Ярлы сидели особняком, переговаривались о чем-то и играли в необычно выглядящие бочонки. Воины помладше сгрудились вокруг сказителя. Жены ярлов и дочери за вышивкой собрались — меня в свой круг не звали никогда и в моем замке, так что и здесь отсутсвие приглашения не задевало.

А вот король…

Он полулежал за главным столом в обществе своих самых преданных ярлов и нескольких женщин, среди которых я увидела и Фрид. Ничего непотребного… но дыхание схватило от того, как сидела она в его ногах, хмель подливала горячий и смотрела преданно…

Словно собака, коих в долинах было немало, а здесь я не видела ни одной.

Видимо, их подменяли наложницы…

На меня все посмотрели настороженно.

Кроме Фрид… та даже не повернулась, только по застывшей спине понятно стало, что осознает мое присутствие.

Война?

Я вдруг почувствовала азарт.

Война!

Похоже, именно того мне и не хватало в моем опустошении. Желания любыми средствами растопить ледяную корону, которую, как мне было обещано, я увижу в тот день, что мою собственную корону изготовят и водрузят на мою голову…

Через седьмицу.

Желания победить не хватало.

И, судя по вспыхнувшему взгляду Ворона, он что-то понял.

Может теперь Ворон меня чувствовал, а не наоборот?

— Приветствую тебя, моя королева, — раздался его спокойный и уверенный голос.

— И тебе доброй темени, мой король, — я также не старалась быть тихой. — Хотела провести с тобой столь редкий момент передышки между делами… но, как вижу, ты снова занят?

Глаза Эгиля-Ворона чуть сузились, будто он пытался понять, какую игру я затеяла.

Не пытайся.

Я сама пока не понимаю.

Но это не мешает мне вскинуть подбородок с вызовом, впитывая образовывающуюся вокруг нас тишину.

Если обидит или погонит…

Нет. Распрямился. А потом и вовсе встал, шагнув прочь от застывшей Фрид.

— Всегда готов выслушать тебя, моя королева, — он подает мне руку, а внутри отпускает натянутая тетива. Да так, что все силы приходится приложить, чтобы не пошатнутся.

Я вкладываю пальцы в его сухую ладонь. Старательно обхожу зашевелившихся вокруг девиц и ярлов и усаживаюсь подле Ворона, ничего не видя перед собой.

Ах нет, вижу.

Полный ненависти взгляд Фрид, что спешно удаляется прочь.

ГЛАВА 3

Север не терпел сомнений или же промедления. Как сковывал землю ледяными трещинами, так и от прочих требовал скорых действий в белом безмолвии.

Осознав это — как и то, что только мне решать, быть ли хозяйкой в этом замке и на этой земле — я принялась за дело.

Первым-наперво объявила приставленным ко мне служанкам и охранителю, что ужинать буду теперь вместе со всеми, в общем зале.

А после отправилась на кухню, где всем заправляли рукастые женщины, глядевшие на меня исподлобья.

Я же будто и не заметила их взглядов. Внимательно все рассмотрела и пересчитала, заинтересовалась каждым очагом и хладником, изучила диковинные приборы из южных земель и остроту вертел, на которых северяне любили днями крутить крупный скот. А потом, против ожидания внимательно наблюдавших за мной кухарок и их помощниц, не потребовала сделать все здесь по-моему, не погнала прочь нелюбезных или нечистоплотных, а взяла несколько горшков разных размеров да попросила каменщика оборудовать для меня чуть отличающийся очаг.

И уже на следующий день резала и тушила, присыпала травами и истолченными порошками, что до того не используемые лежали в моем дорожном сундучке.

Интересно, на сколько их хватит?

Ненадолго.

И солнце не поднялось высоко, как старая Сёльви, до того шушукавшаяся с прочими в углу, подошла ко мне.

— Кюне не нравится наша стряпня? — спросила почти агрессивно, но я не стала тому уделять внимание.

Ответила безмятежно.

— Что ты, вкусно все — я вон скоро швы на платье распускать буду, настолько оторваться не могу от мяса и каш. Но хочу сделать приятное нашему королю, угостить его тем, что только в долинах и готовят.

— Да что там по-другому готовить могут? Его удивишь разве… — проворчала главная стряпуха.

— А ты посмотри и сама решишь, отличается моя еда или нет. И попробовать не стесняйся…

Мой расчет оказался верен. Вскоре уже все кругом собрались и пытались ухватить, как и что я добавляю в горшочки, долго ли томлю на слабом да чем сбрызгиваю.

Не сказать, что я умела отменно готовить, но в наших краях разные люди бывали, разное рассказывали, а моя мачеха, сколь ни была она надменна, хозяйкой оставалась хорошей — и с удовольствием пробовала разные лакомства, вызнавала рецепты. Что-то и мне запомнилось. Да и Нья с её отварами много премудростей пояснила — и как от ягоды какой может напиток стать и сладким, и кислым. И как горькие травы, если их должным образом высушить, превращаются в дополнение к пище, к тому же обладающее целебными для животов свойствами.

И как плотные листья могут стать хоть отваром, хоть защитой от углей — и без всякого колдовства.

Особо замечательные способы я тут же щедро показала. Еда на Севере была добротной, но пресной и однообразной. Да и вряд ли кто из стряпух задумывался о том, чтобы сделать её повкуснее — им бы целую толпу воинов накормить, не до удовольствия. Но это вовсе не значило, что им не было интересно или не хотелось бы попробовать новое.

Так что уже на третий день за ужином я наблюдала чуть удивленные лица ярлов, распробовавших медовый хлеб, кашу с зажаристым салом, моченые грибы с ягодами. Это уж не говоря о том, что мелко нарезанные клубни и овощи, томленные в горшочках с травами, по вкусу отличались от всего, что они ели прежде.

«Колдунья», — услышала я пару раз, но с иным смыслом. И улыбнулась про себя.

Фрид, конечно, это не оставило равнодушной. Да только что она могла сделать? Я в открытое противостояние не вступала, рано еще было, не привыкли ко мне — но потихоньку просачивалась в те области, что считала своими, оттесняя её в сторону.

По размышлении я поняла, что не в обиде на Ворона и что он не погнал её прочь сразу, как только дал брачные обеты — или вообще взял в этом качестве. Замок не может не только без хозяина, но и без хозяйки. И раз по каким-то причинам при Ледяном короле не было ни матери, ни сестры, кто-то должен был занять это место.

Беда в том, что оно оказалось занято слишком долго, и слишком ценилось наложницей, чтобы та уступила мне по одному только умолчанию. Значит, мне надо было заставить всех признать, что именно я вправе.

Я навестила сокровищницу и двух счетоводов, стерегших накопленное добро даже получше вооруженных воинов.

Потребовала обогреть и вычистить сырое помещение, где хранились таблички с клинописью и столь редкие даже в долинах книги и свитки из тончайшей выделанной кожи — никто из присутствующих в замке даже близко не интересовался подобным — просто стаскивали сюда награбленное, не интересуясь, что это такое — а я аж задохнулась от восторга при виде этого богатства.

Внимательно изучила распорядок и сложности работы слуг и охраны, прошлась по хлевам и хранилищам зерна, прикидывая, как все это подсчитать и улучшить, чтобы не потерять от холодов и сырости.

Ну и не преминула посетить оружейников и кузнецов, отдав им и собственный заказ — новый лук, стрелы и обоюдоострые ножи, да чтобы с легкой рукояткой. А еще — особые подставки для моих собственных взваров.

Обживалась. И замок уже изучила и ногами и глазами не сказать что досконально, но полно — как в первые дни не могла потеряться.

И не пряталась от столпотворений или приятной обязанности проводить собственного мужа на последнюю до Лика Севера охоту.

Что-то было в этом уютное… что я решилась.

— Позволишь новое, мой король? — спросила тихо, придержав за руку.

— О чем ты? — он коротко глянул на меня и склонился, так чтобы только ему и достались мои слова.

— Хочу дополнительный жар поставить в покоях, камни плоские, особые скобы, что кузнец кует. Будет мне… возможность мои травы и снадобья готовить.

— Колдовские? — кажется, я сумела его удивить.

— Ты же колдунью в жены взял, а нам место для заклятий нужно, — хмыкнула тихо.

Губы Ворона дрогнули.

— Ты вольна свои покои переделывать как тебе хочется.

Внимательно посмотрела на него, сглотнула… и как в ледяную пропасть с головой рухнула.

— А зачем дважды работу проводить, когда можно сразу это сделать… в наших покоях?

В темных глазах полыхнуло настоящим огнем. Да только не испепелить он хотел…

Пальцы задрожали от волнения, но я заставила себя продолжать смотреть в глубину той черноты, над который мы оба застыли.

— По возвращению с охоты я распоряжусь… о многом, моя королева, — сказал Эгиль хрипло,

Дрогнула в удовольствии.

— Я буду ждать, мой король.

ГЛАВА 4

Легко не было. Лишь поступь у меня была легкая, да намеки, когда я разговаривала с некотороми сопротивляющимися моим указаниям слугами и воинами.

И легко относилась к тому, что шепотки за спиной слышала, и рассуждения, надолго ли я здесь задержусь. Слишком чуждая этим местам. Ведь даже ярлы все сплошь северяне — может не с самых краев, кто-то и поближе к солнцу родился, но всех их объединяла родовая способность выживать в ограничениях льдом и любовь к белому.

И верность Ворону, который дал им возможностей больше по сравнению с любым из прежних королей.

Зато меня мучало множество вопросов.

Кто построил Сердце Ворона? Какой великий создатель? Ведь не было у меня ощущения, что даже сильный король мог осуществить столь грандиозный замысел. О чем говорил предводитель ледяного племени, и зачем на самом деле Ворон выбрал меня в жены? Что за темнота за этими с виду понятными действиями, пусть и неожиданными?

Никто ведь не ожидал. В замке мое появление было воспринято не просто с отрицанием, но с удивлением. Эгиль, как казалось, вовсе не был намерен жениться или оставлять потомство — даже ни об одном бастарде короля я за все это время не слышала, а в его возрасте таких должно быть уже немало.

Берегся.

Вот только от чего?

И от чего не предпринял разумный и понятный шаг, взяв в жену ту же Фрид, которая, как выяснилось была дочерью одного из дальних соседей, что едва ли не с детства жила здесь, воспитываемая женами ярло. А потом из воспитанницы стала просто наложницей — и не роптала ведь… Хотя что я об этом знаю? Вполне возможно, в девичьем сердце, как и в глазах окружающих, жили определенные мечты и ожидания.

Только они все были пресечены появлением рыжей колдуньи.

Впрочем, мне не впервой смешивать с таяющим льдом чьи-то планы. Потому я решила пока не уделять время тому, на что не смогла бы ответить с налету, а сосредоточиться на более насущных вопросах. Не вызнавала у короля о причинах, а лечила симптомы.

Нам всем предстояли два месяца в ледяном плену, когда даже самые отчаянные не решаются покинуть надежные стены — разве что ради того, чтобы вдохнуть колючий воздух — и потому стараются завершить все дела и ссоры прежде. Совсем не радостно остаться взаперти с тем, с кем ты кровно повздорил накануне. Или выяснить, что забыл что передать или получить из внешнего мира как раз тогда, когда вороны спрячутся в своих гнездах у самых замковых пиков.

Потому и коронацию отложили немного, я сама дала такое указание. Не сбиваться с ног, подготавливая роскошный пир и граня сверкающие камни, размер и цвет которых оставался пока для меня неизведанным. Отложила, и встретила полное понимание и одобрение со стороны тех, кто имел к тому отношение. Ворон тоже был доволен. И почему-то его довольство ощущалось особенно тепло. Хоть я все еще не чувствовала его… а может и не должна была?

Это также стало одним из поводов для размышлений, но как и прочие я решила его отложить. Пусть с каждым днем мне все чаще казалось, что то был лишь надуманный морок, рассеивающийся теперь под порывами северного ветра. Ну в самом деле, разве можно чуять другого человека словно запахи и звуки этого мира?

Сегодняшний ужин в совсем пустынном зале — на охоту отбыли почти все мужчины — также прошел в размышлениях. Разговаривать особо не с кем было, да и не о чем. Потому я продумывала различные новшества, прикидывала, что еще необходимо сделать до того, как замок перейдет на осадное положение и молча ела похлебку, которую поставили передо мной служанки.

С этими же мыслями я засыпала.

А проснулась резко, в ночи… совершенно не понимая, что именно меня разбудило.

Посторонний звук? Когда смерть бьется в запертые ставни, привыкаешь к разным звукам.

Скрип? Запах?

Несколько мгновений у меня заняло глубоко втянуть в себя окружающее пространство и понять, что проснулась я от внутреннего укола. Как будто среди общего тревожного пламени, что сопровождало меня всегда — а как по-другому в моем случае? — вдруг вырвался сноп от подкинутой сухой головешки.

Лучина, горевшая подле меня ночью, не освещала темные углы. Я накинула поверх сорочки плотное домашнее платье из добротной шерсти, мягкие сапожки, жилет, подбитый мехом, и перекинула огонь на небольшой ручной факел, с которым уже обошла и спальню, и прочие комнаты выделенных мне покоев, разгоняя тьму.

Прислушалась к ночи.

До рассвета было еще далеко, как и до того момента, как в замке все начнут просыпаться. Может кошмар приснился, а я не запомнила?

Качнула головой и решительно отворила дверь в темный коридор. Только в конце чадил факел — давно пора заменить, уж больно изогнут он казался и стар, вот и больше раздражал своим гудением и дымом, чем свет давал.

Я постучала в соседнюю дверь, где Даг спал, но ответа не получила… и толкнула её, уже понимая, что охранителя там нет. В этом не было ничего странного — у Дага были и свои потребности, и своя жизнь, и даже свои тайны, в которые он меня не посвящал — но которые во многом были связаны с тем, чтобы вызнать побольше ради помощи мне. У него также была полная уверенность, когда меня можно оставить одну, а когда — нет.

И потому меня не должно было вроде бы напрячь его отсутствие… но внутри зазвенела сталь, а на губах вдруг проявился сладко-железный вкус.

Я перехватила факел поудобнее, а во вторую руку нож взяла, который мне уже сделать успели — и он теперь стал для меня столь же частым спутником, как и охранитель.

Сердце гулко ударилось о грудную клетку и тут же застучало спокойно и размеренно, повинуясь мысленному приказу.

Выглянула снова в коридор и всмотрелась в темноту — всеми чувствами всмотрелась, вышептывая полог заклинания и пытаясь проявить то, что проявленным быть не может просто так. А затем шаг, другой, все убыстряясь, пошла вперед, ведомая инстинктами, в поисках охранителя…

Эти же инстинкты заставили меня замереть в какой-то момент. Застыть, что камень этих стен, и к ним прижаться. Меня обожгло горечью угрозы и опасности, и я едва всхлип подавила, настолько явственно поняла: проявлю себя — умру. Даже кричать и звать на помощь опасно — как и бежать.

Но ведь стены сквозь проходить я не умею…

Замираю, не дыша, чувствуя приближающиеся осторожные шаги как раз со стороны моих покоев, а дальше — все ускоряющиеся — и пусть это глупо, по-детски, но зажмуриваюсь, как будто от того, что никого не увижу, меня также сумеют потерять.

И в этот момент на меня наваливается мгла. Я даже вдыхаю её — беспросветную и плотную, темным крылом впечатывающую меня в древний камень… и оставляющую невидимой для теней, пришедших меня убить.

Те текут мимо — люди? нелюди? — я же выжидаю еще какое-то время и только когда завеса приподнимается снова и дает мне двигаться, потихоньку отодвигаюсь прочь и бесшумно, как я надеюсь, иду назад, в надежде спрятаться в своих же покоях.

Дагу я мертвой вряд ли помогу, да и моя спальня — не слишком надежное место, но это хотя бы шанс… а вот о том, что собственный дом стал опасен для кюны думать не буду. Это настолько нарушает равновесие и в мире богов, и в мире людей, что ударит по убийцам тяжелым молотом… только и мне к тому моменту будет все равно.

Я не успеваю.

Не так много фатов остается, когда меня настигает чужая пятерня и швыряет куда-то в сторону.

Теперь уже можно орать и визжать, ножом размахивать и факелом, попадая в чужую плоть и уши — да только все это мигом глушит какой-то проход, затхлый и мрачный, которого я и не предполагала возле собственного жилья.

По-видимому — тайный, но не для всех. Кто-то о нем знает. И этот кто-то тушит и факел и мои крики, выхватывает нож, а потом волочет в темноте — а может их двое? Или то гигантский многорукий паук? — сквозь паутину и неявный шум ворочающихся камней, тащит куда-то, несмотря на мое сопротивление, несмотря на то, что я очень… очень хочу жить.

И выталкивает через что-то узкое и холодное, выталкивает… наружу?

Я нутром осознаю, как-то сразу и всеобъемлюще, что я — на стене замка. На том приступке, что в нескольких местах опоясывает каменную махину.

Приступке шириной с мою ступню, с которого двинься — пропасть и смерть.

И ветер рвет жилы, пытаясь отодрать мои пальцы, вцепившиеся в трещины, оторвать мою щеку, примерзшую к стене…

Я кричу… но если кто меня и услышит глубокой ночью, снаружи, так это мои убийцы, что давно уже исчезли.

Я не могу ни нащупать ту дыру, из которой меня выпихнули, ни увидеть чего-то или кого-то. Глаза застилает пелена, тело коченеет в считанные мгновения, горло уже забито спазмом…

Хель, неужто именно такая смерть способна тебя развлечь?

— Кюна!

Мне это мерещится.

— Кю-ю-юна!

Меня зовут сверху. С какого верха? Там разве что кусок стены крепостной, но кто бы там прогуливался ночью кроме тех, что жаждет моей смерти?

— Дайте мне руку!

Чтобы победить гул в моих ушах и рев ветра нужно связки сорвать… и он это делает.

Я узнаю голос — ярл Клепп. Наверняка ему нужна моя рука, чтобы я за жизнь цепляться перестала…

— Поднимите руку! Я вытяну — обещаю!

Ярл Клепп? Тот, кто первый меня возненавидел, еще до того, как прочие прознали про мое существование?

Клепп, чей даже взгляд нес угрозу?

Ярл, который…

Сила большая, чем я сама, выталкивает наверх и руку, и пальцы, и их тут же хватают…

И верно тянут. Рывком, больно, ударяя мое уже почти безвольное тело об острое крошево, переваливая в спасительную каменную полость…

Я вцепляюсь в твердое тело ненавидящего меня мужчины и хрипло выстанываю свой ужас.

— Тише-тише, — тяжелая мужская рука прижимает к своей груди голову, — Все закончилось, кюна… Все закончилось.

ГЛАВА 5

Когда Ворон простирает свои крылья, в замке становится темно.

Я думала, что видела Эгиля-короля в ярости.

Когда Тьма мечется в его глазах и за его спиной во время боя. Когда его голос разит, как стальной меч. Когда его решения беспощадны, как и его сердце, а взгляд разбивает душу на множество осколков…

Но всё то — человеческие разборки. Ледяной король проявил себя полностью, прибыв в замок с охоты…

К тому времени я уже многое для себя уяснила — и даже успокоилась. Главное, что Даг не пострадал сильно, что сама выжила — а остальное я была готова узнавать с высоко поднятой головой.

Оказалось, что меня не оставили без охраны. Не моей личной и не той, что была приставлена ко мне на глазах у всех. Именно ярлу Клеппу было поручено присматривать за мной и окружающими. Тайно.

В наказание.

Не за то, что тот привел меня в качестве рабыни и подложил своему королю, а за то, что в дальнейшем позволил себе сомневаться в решениях Ворона. Позволил себе ненавидеть свою королеву. Но ярл… он был открыт и честен в своей ненависти и презрении. И потому после первого покушения ему приказали дышать одним воздухом со мной и моими возможными врагами. Может и не поверил мне король-Ворон сразу, не принял то, что не пытаюсь я поссорить его с окружением, что и правда подверглась нападению. Но он оказался выверен и дальновиден, этот король Севера. Не только в нападении, но и в намерении удержать свое — защитить, притворившись, что не собирается этого делать.

Что бы там кто ни думал, я была его королевой.

Ярл Клепп и отловил двоих напавших на меня, как только доставил в покои и убедился, что я в окружении верных его воинов и буду согрета. И нашел еще двоих сообщников.

Оказалось, что Дага выманили мнимым боем.

Устроили по соседству «тихую» разборку, на которую он не мог не отреагировать, и когда охранитель вышел, ослабленный снотворным в вечернем взваре, ударили его по голове, связали и уволокли прочь, чтобы не помешал им. Но крепкая голова у Дага оказалась. И я «слишком» рано проснулась и вышла из своих покоев — они не успели сбросить охранителя в пропасть.

Оказалось, что никто даже не планировал принять полагающуюся за мою смерть казнь. Моей смерти и не было бы.

Мы просто «уехали» бы с охранителем прочь, воспользовавшись отсутствием короля. И записку подсунули бы Ворону правильную, и злые слова нашли бы. Якобы от колдуньи. Ни единый из жителей замка не видел и не чувствовал того потепления, что топило льды между мужем и женой. И убийцы были уверены, что поверить в мое бегство по надуманным причинам будет легко. Даже Ворону.

Может потому, что были уверены — он захочет поверить.

Оказалось, что и убивать можно, желая добра… своему королю.

— Она же колдунья… — хрипит, натягивая веревку на шее, молодой ярл, — Она же уничтожить вас хотела и не отступится… пока не сделает мертвым. Отродье Асвальдсона, идущее своим путем… даже если не умертвить плоть — то дух и разум, спаивая и заговаривая, ослабляя и отвлекая вас хочет… Не та она, кто вам нужен, не та, кто сделал вас великим. И потому мы приговорили её ради вашей же жизни…

И вот тогда я узнала, что есть король в ярости.

Я ведь рядом находилась, в этой страшной комнате без окон, пропитанной многими смертями предателей и воров.

Мне не доставляло удовольствие наблюдать за мучениями других людей — пусть даже моих убийц возможных. Но я первая хотела знать о причинах, побудивших их к этому шагу. Дважды — ведь именно этот ярл тогда пытался спихнуть меня в пропасть.

Верность своему королю… которая хуже предательства.

И я первая же сделала шаг назад, когда увидела, как заостряется нос и натягивается на скелет кожа на щеках у Ворона, как страшно белеют всегда темные глаза, как умирает под его ногами камень, крошась от неизвестно откуда взявшегося в трещинах льда, как теряет воздух ярл, к которому даже не прикасались…

И голос, тихий, но давящий плитами голос…

— Она — моя королева. Плоть моя, которую я признал клятвами. Ты не на нее напал — на меня. Не её пытался убить — меня. Ты не свою королеву предал, а своего короля. Я привел её под защиту этих стен и поклялся быть с ней, и я единственный, кто может принимать решение о наших жизнях… или смертях. Выше этого только боги, а ты, похоже, возомнил себя равным богам. Знаешь, что бывает с такими? Их никогда не пригласят на посмертный пир… И ты со своими подражателями его не заслужил. И будешь убит не моей рукой.

Непонятная, страшная сила отпустила уже посиневшего ярла, и Ворона тоже отпустило будто… Да только несчастно взвыли все, кто был причастен к покушениям.

Оказалось, что даже у провинившихся на Севере была возможность пировать с богами после смерти — потому как смерть эту они от меча своего короля принимали. Но Ворон отказал им и в этом. И четверо заговорщиков были казнены во внутреннем дворе замка руками мясников. Среди всех воинов, которые в презрении повернулись к ним спиной.

И оказалось… что я могу быть милосердна. И мое милосердие будет принято тем, кто не мог бы себе его позволить. Потому-то вместо пятерых голов по засыпанному снегом двору покатилось только четыре.

Ни один из убийц не признал под пытками, что их к чему-то принудила Фрид. И сама девица, резко постаревшая за те дни, что провела в клетке, не признала — несмотря на зелья и каленое железо. И я верила ей… чувствовала, что ненависть её не привела бы к таким последствиям.

— Она виновна, — сказал Ворон накануне казней.

— В том, что привыкла считать себя твоей?

— В том, что эта привычка стала одной из причин, по которой предатели решили действовать, — мужчина давил взглядом. Наедине… это воспринималось очень остро. Но я не отступала, потому что чувствовала — так будет правильно. Угодно не только богам, но и моей собственной сути. А он продолжал, — В том, что я предложил ей уехать — сразу, как появился в замке — а она не воспользовалась возможностью. В том, что надеялась на что-то.

— За это не казнят.

— У тебя слишком человеческое сердце, моя королева, — его взгляд не то что теплеет, но становится будто бы светлее.

— Я не хочу называться хозяйкой только потому, что уничтожила предыдущую. Не хочу начинать со смертей, мой король.

— А разве не с этого мы начали… наше знакомство? — вздергивает бровь, напоминая про нашу первую ночь.

— Ты имеешь в виду то, когда пришел в долины убивать её жителей? — не поддаюсь.

Хмыкнул.

— Что ты предлагаешь?

— Пусть боги решат её судьбу.

У благополучного исхода её судьбы почти не было шансов… но даже если один — на тысячи фатов вокруг — все правильней, чем рубить её голову.

Фрид уезжала, укутанная в мех, после казни. Одна, на испуганно подрагивающей лошади и с минимальной провизией. Добраться по такой погоде, когда уже и звери спрятались, и люди, до более южных поселений было почти невозможно… но тут и правда решали боги.

А я… я лишь пропела — прошептала ей вслед:

В душе твоей дурного зерна не сеяла

И ты не смей назад оборачиваться.

С Богами рассчитаешься сама.

А если задумаешь дурное — будешь взята дланью владыки боя…

И вот странно, но хоть девица была далеко, дернулась, как я сказала последнее слово. А потом сжала поводья, опустила голову и скрылась в темноте хода, соединяющего внутренний двор с внешним сквозь всю каменную стену.

Я же накинула капюшон и спрятала замёрзшие руки под меховую накидку.

— Интересная песнь…

— Полагаю, и ты таких немало знаешь, — сказала осторожно, поворачивая к нему лицо, — Разве можно разубедить меня, что ты колдун?

Всмотрелся.

А потом заявил с внезапной улыбкой:

— Знаешь кого на Севере называют колдунами, считая, что кипящая кровь у мужчин проявится лишь в одном случае?

— Кого? — удивилась.

— Тех, кто женился на колдунье.

Он нашел мою руку среди меховых отворотов и повел в замок.

ГЛАВА 6

Вот владык потомок

Королей убивших

Не исчислить подвигов

Эгиля в многих битвах

Мы клянемся, ворон,

Щедрый — мы не знаем

Кто б с тобой сравнился…

Только Королева…

— …и Север… — уверенный продолжал длинную речь ярл Клепп, в благодарность за мое спасение ставший гласом сегодня.

— Север… — повторило множество людей, собравшихся в зале. Моих людей.

— … и каждый его житель…

— И все мы…

— … принимают новую кюну. И корона её…

— Символ власти и величия…

— …знаменует новую жизнь…

— И её преемственность…

— …как Королевы Льдов.

Прочищаю незаметно горло и говорю уверенно:

— Принимаю волю Севера и короля… как проявление высшего уважения к себе

Ворон сам водружает мне на голову тяжеленную корону.

Я успеваю её рассмотреть внимательно прежде — все это время она лежит у меня перед глазами на его щите, поблескивая натертыми боками и синевой огромных сапфиров, которые превращают обычное украшение в повод для зависти или убийства.

Столь яркая, что превращает черный круг в Ослепляющий и гладкий как зеркало щит, который выковал однажды младший из богов в своей кузнице, чтобы и в самом деле отражать нападение противника.

Я тоже в синем тонком платье — цвета теней на снегу. И немного дрожу — и от холода, и от внутренней дрожи…

Не потому, что я не заслужила.

Не потому, что я не знаю, как действовать дальше.

А потому, что моя жизнь восходит новой луной.

Та, что была дочерью короля и колдуньи — и боролась за право считаться достойным продолжением и одного, и другой. Та, что была воином, и готовилась отдать свою жизнь за спасение прочих. Та, что успела побывать рабыней, нежеланной женой, преследуемой жертвой, неуверенной в своем будущем…

Становилась королевой, способной праздновать жизнь и преображать мир вокруг. Не сразу. Не быстро. Мне понадобится огромное терпение и сила, чтобы стать частью этой природы, но именно сейчас мне подумалось, что я в самом деле этого хочу. Не из вынужденных обстоятельств.

Стать частью, чтобы стать, наконец, целостной. И принять на себя подобающую роль рядом с мужчиной, который обрел абсолютную власть в виде ответственности за людей и процветания его… моей земли.

Эгиль накидывает на меня тяжелый меховой плащь и ведет за руку к центральному столу, почти прогибающемуся под тяжестью дорогих блюд и выложенной на них еды.

На стол пока не смотрю…

Ледяной король поднимает первый кубок за свою королеву, а потом спрашивает чуть насмешливо:

— Моя корона интересует тебя будто больше, чем еда и поздравления.

— Вдруг это первый и последний случай, когда я её увижу? — не остаюсь внакладе.

Плечи его вздрагивают от смеха:

— И то верно. Спрашивай, моя королева. Я вижу такой пламень любопытства в твоих глазах, что даже твои огненные волосы меркнут по сравнению с ним.

— Это правда… что в кристаллах заключены сердца твоих врагов? — смотрю на него пытливо.

И снова усмехается.

— Так вот о чем говорят в долинах? Неужто в такие глупости можно поверить?

— Мы не глупцы! — злюсь немного.

— Ты — нет, — он смотрит как-то… по доброму даже. Но тут же мрачнеет, в одно мгновение, как может только Ворон — будто воронья тень простирается над освещенной солнцем землей, — Каждый кристалл — напоминание о тех, кто стал моими врагами.

— В прошлом или будущем? — не могу не спросить.

— Я же говорю… ты не глупа, — уходит он от ответа, и я, чувствуя, что и верно иду по тонкому льду, чуть меняю направление.

— Ты потому не взял короны побежденных?

В долинах редко создавали знаки королевской крови. Если кто побеждал другую крепость и землю, и обнаруживал там поистине драгоценный обруч, так с удовольствием носил и передавал по наследству. Как и добротный шлем убитого храброго воина. Тем удивительней мне было то, что для меня создавали мою собственную корону.

— До Сумерек богов и портки убитого короля было не зазорно натянуть, — скривился Ворон, — Но я решил, что мне нужно что-то большее, чем очередная корона раздора. Нам…

От этого «нам» теплеет внутри сильнее, чем от южного вина, что достали по особому случаю. Я чуть смущенно пригубляю немного и отворачиваюсь, наконец, к еде.

Стряпухи расстарались, и, что особенно мне радостно, приготовили многое в соответствии с моими советами.

Здесь была и ячменная каша, подслащенная репой и медом. И хлеб из пшеницы и ржи — зерна навезли много, памятуя о длительной зиме, и я неоднократно проверяла, как оно будет храниться, должным ли образом и была уверена теперь — нам всем хватит и зерна, и производимой из него муки на каши, похлебки, лепешки.

‍

Стояли и блюда из дикого и домашнего мяса — столь любимые замковыми целиком зажаренные туши, от которых надо было куски отрывать руками, и более нежная отварная птица с травами, которая была уже мне по нраву.

Были и тушеные овощи, и столь редкие на Севере сливы и сушеные яблоки, чеснок, который здесь разваривали до состояния мягкости и ели так, вприкуску, отчего дух в не проветриваемых залах стоял порой невыносимый.

Были и речные рыбы, моллюски, и яйца диких птиц — их могли есть сырыми — а еще тонкие сушеные полоски мяса и жир китов, выбрасывавшихся на берег на островах восточнее.

Ну и хмеля и вина без удержу.

Шум от чавкания, поздравлений, смеха и рыков удовольствия стоял невообразимый, заставляя чувствовать себя хорошей хозяйкой.

В который раз я порадовалась, что, несмотря на все перипетии и сложности, несмотря на унизительные и опасные ситуации, я приняла все-таки решение отказаться от образа затворницы или, в противоположность, подавляющей и удушающей кюны, а пошла путем, который был мне самой близок. И была вознаграждена и благодарными взглядами, и интересом, который, наконец, позволили себе проявить ярлы и их жены.

На мне больше не был надет шлем невидимости Тарнхельма. Они видели меня. И признали… пусть по статусу, а не по рождению, но признали. И большего мне не надо: кюна — это всегда женщина, признанная мужским миром.

Хотя… точно ли не надо?

Я посмотрела на Ворона и не стала отворачиваться, когда он повернулся ко мне, почувствовав мой пристальный взгляд.

Слегка насупился, недоумевая, но затем его напряженный лоб расслабился, а и без того темная радужка стала совсем черной.

Я облизала пересохшие губы, не став подавлять хриплый вздох.

Мне было необходимо еще одно признание… то, которое женщина получает от своего мужчины. И хоть я больше не чувствовала Эгиля как самое себя, я смогла и без того распознать, как загустела его кровь и напряглись жилы.

Он тоже распознал,

— Наша спальня готова, мой король, — сказала так тихо, что ему пришлось прочесть по губам.

Дрогнул.

— Мы не будем задерживаться, моя королева.

ГЛАВА 7

— Ты хорошо поработала над покоями.

Спокойный голос Ворона прорвался сквозь гул крови в моих ушах.

Я будто вынырнула на поверхность и осмотрела комнаты уже другими глазами.

Здесь стало уютнее и теплее с тех пор, как я взялась за дело вместе со служанками. Ледяной король, прежде всего, воином был и не слишком задумывался о комфорте. Я же взялась за дело с рвением, которое и сама в себе не подозревала.

На выскобленные начисто камни легли шкуры и даже один, чудом уцелевший ковир, вызывавший восторг и удивление — уж не знаю, как его смогли сплести столь тонко и ярко, покрыть узорами, но он занял почетное место рядом с огромной кроватью.

На нее положили новый тюфяк, набитый не запревшей соломой, а шерстью и пухом, а еще — лучшие простыни и шерстяные покрывала.

В углу нашлось место для нашей одежды, голые стены спальни украсили гобелены, которые, ворча, выдал мне ярл, ведший учет разному добру, привезенному из походов. На деревянные, рассохшиеся кресла положили валики, также набитые шерстью. А в комнате, предварявшей спальню, поставили дополнительный жар с камнями и скобами по моей задумке, а также стол и удобные лавки и сундуки, куда переехали мои снадобья. Даже отхожее место мне удалось привести в порядок — деревщику я заказала плотную крышку, прикрывшую дыру в каменном полу, с которой поддувало и пахло, и ширму. А в угол поставили самую большую лохань из всех, мной найденных, да еще и по читанной в одной из книг традиции, настелила туда крепкий кусок ткани, чтобы телу было приятно.

Роскошь… которую я смогла позволить себе впервые в жизни. И теперь с интересом ждала слов своего мужа.

Не нахмурится ли на самоуправство? Не заявит ли, что Ледяному королю не пристало жить как изнеженной деве? Но он только кивнул.

— Мне нравится.

А затем стянул сапоги, жилет и кожаные доспехи и посмотрел на меня с искрой в глазах. И сказал несколько насмешливо и мягко:

— Омой меня.

Дрогнула, вспомнив ту ночь, когда впервые услышала эти слова. И губу прикусила, чтобы не расплыться в неуверенной улыбке.

И хорошо, что у меня была небольшая передышка, чтобы вспомнить снова… Как это быть женщиной, которая трогает своего мужчину.

Ворон разделся полностью, все также поглядывая на меня, а я сняла и накидку, и синее платье, оставшись только в нательной рубашке до колена, украшенной традиционной северной вышивкой — резкие копья веток, перемежавшиеся нежными завитками, в которых можно было угадать весенние листья.

Жарко сделалось… верно от того, что очаги в наших комнатах растопили на славу. Или тэо внутренний жар меня обуял?

С расслабленным выдохом Эгиль опустился в лохань, так что над водой с добавленными в нее травами остались только его плечи и колени — высок был мой король — ну а я взяла тряпицу и почти робко прикоснулась к его шее, отводя в сторону плотную косу.

Короны с нас были сняты прежде и отправлены в сокровищницы, и в комнатах теперь остались лишь мужчина и женщина…

Мужчина, недвусмысленно дающий понять, насколько ему нравится происходящее здесь.

И женщина, что только-только ступила на хрустальный мост, ведущий пока в неизвестность.

Я дотрагиваюсь влажной тканью до его щек, выпуклых губ, широкой переносицы, вынуждая закрыть глаза — пусть не смотрит! мне и так достаточно того, что здесь происходит… даже слишком.

Веду по шее, оставляя на ней небольшую пену, полученную от твердого мыла… Этот брусок, резко пахнущий, сваренный из неизвестного мне растения где-то на Перевале — настоящее сокровище, которое я по праву хозяйки забрала себе, согласная использовать его только на нас двоих, пока сама не научусь так делать. В долинах женщины очищали кожу с помощью масел и трав, которые покупались у южных торговцев — если вообще об этом задумывались, но до Севера эта традиция не добралась еще, да и я не догадалась взять с собой что-то подобное.

Так что и меня сегодня мыли перед коронацией, используя темный кусочек, но короля…

Короля я буду мыть сама.

Думаю ревниво и сама же посмеиваюсь про себя — да кто бы посмел перечить такому? Ворон чистоплотен, но вряд ли потребует ежедневных омовений со служанками.

Веду по плечам, рукам, длинным пальцам, которые чуть напрягаются, будто в намерении схватить, переплестись с моими, крепко сжимающими ткань, чуть затаиваю дыхание… И наклоняюсь, придерживаясь свободной рукой за край лохани, не глядя на него.

Чтобы почти наощупь провести по животу, ногам, минуя пах… но эти пальцы, несдержанные, уверенные, как и их владелец, перехватывают сначала мои запястья, а затем оплетают затылок, зарываясь в волосы и притягивая мою голову…

Глаза Ворона уже не закрыты.

Смотрят мне в душу, будто ищут что-то.

Но вот он моргает, один раз, другой, прогоняя непонятную остроту своего взгляда, опаляя мои щеки уже знакомым желанием, разделяя со мной воздух на двоих и требуя, требуя…

Его поцелуй больше похож на первый глоток, который утомленный путник делает из источника. Когда приникает к нему, широко открыв рот, чтобы напиться вдоволь, захлебываясь самой возможностью не ограничивать себя ничем. В голову ударяет запах, вкус, жар Эгиля, в котором так легко потеряться, а он уже прихватывает мою губу зубами, добавляя привкус сладкой стали, и хрипло выдыхает в удивлении, когда я мстительно кусаю его в ответ, смешивая нашу кровь.

— Воинственная колдунья, — шипит и как-то так ловко встает, что несколько мгновений спустя он уже на полу, прижимая меня к своему мокрому телу, и тут же — на кровати.

Нависает, подавляет, готовый не столько завоевывать, сколько порабощать…

Его скулы заостряются в тот момент, что он прижимается своими бедрами к моим, а мои ноги, совершенно непредсказуемо, расходятся в стороны, в самом древнем намерении…

— Ну уж нет, — шепчу хрипло, когда он хватается за мой ворот в явном намерении разорвать мешающую ему ткань, — Это моя лучшая рубашка.

Снова удивление и смешок.

— Хозяйственная колдунья…

Он стягивает её почти аккуратно, но потом отбрасывает как тряпку, приподнимается… любуясь моей наготой, от чего я начинаю дрожать, и снова накрывает своим телом, превращаясь в горную лавину, о которых с такой опаской говорят даже ярлы.

Сминает, поглощает, забирает от жадного вожделения даже воздух, которым я дышу, даже мои стоны, опрокидывая в темноту, из которой нет возврата…

Я чувствую и боль, и жажду, и что-то необычное, почти звериное, требующее рычать и вцепляться в ответ. Я старательно льну, прилипаю к мужскому телу, желая раствориться в нем — или растворить его в себе. Жажда признанать меня своей, наконец, утолена, но мне, вот что странно, хочется чего-то большего. Чего? Быть может заглянуть за предел той темноты, в которую меня погрузили с моего же позволения?

Я то открываю глаза, всматриваясь в пляшущие на стенах и потолке отблески пламени факелов, в бездонный взгляд мужчины, в капельки пота, стекающие по светлой коже, то зажмуриваюсь, стараясь сохранить в сокровищнице памяти эту ночь…

Движения Ворона все более резкие и весомые, а потом он почти вдавливает меня в тюфяк… и долго лежит, шумно дыша, укрытый лишь жаром своей распаленной кожи и моими хрупкими по сравнению с ним руками и ногами, оплетншими его сбруей… Согретый моим сонным дыханием и мыслями…

— Моя колдунья…

Он нехотя переворачивается, отчего я болезненно морщусь, а потом тушит факелы и накрывает нас сначала покрывалом, а потом и шкурами.

Вжимает меня в свое все еще влажное тело, по-хозяйски прихватывая грудь и талию.

И мы засыпаем под мерное гудение ветра за толстыми замковыми стенами.

ГЛАВА 8

— А это правда, что вы только рану лизнете — и сразу ясно становится, кто чем болен?

Любопытная мордашка среднего из детей ярла Мули просунулась в дверь.

Роженица шикнула и тут же зашипела от боли, вцепляясь в руку своей служанки, а я негромко засмеялась.

— Твоя мама не больна, так что в том нет необходимости.

— А если…

— Торн! — уже зарычала женщина, а мальчишка ойкнул и тут же скрылся.

— Простите, кюна, — вздохнула жена ярла, — Сладу с ними никакого…

— Я не обижаюсь, — покачала головой, продолжая улыбаться.

Такое отношение к кюне, как к доброй и разумной хозяйке и матери своего народа, меня только радовало. Пусть я его чувствовала не от всех, от немногих — прочие пока присматривались и ограничивались почтением. Лед треснул.

Но я удивилась, что Кирста меня позвала в помощь, а не повитух и целителей, которые жили в замке и пользовались должным уважением.

Беременная четвертым ребенком женщина была непреклонна.

— Тяжело хожу, — пояснила она мне, — и возраст уже… Муж обеспокоился, да и самой неуютно, впервые в жизни боюсь… А вы мне поможете, я знаю. Чувствую.

Я оценила это доверие и уверенность в моих навыках. И пообещала самой себе, что сделаю все, чтобы и ребенок, и Кирста выжили.

Может у меня и не было столько опыта… но колдунья я или нет? И руки ведь могу приложить, чтобы боль снять, и пошептать для успокоения, и богов призову, если понадобится… Да изрядно увеличившийся запас трав и прочих средств придавал мне уверенности. На Севере многое, как оказалось, росло по весне и лету. И было собрано должным образом и в должное время, высушено как положено — ни целители, ни старуха, живущая у стены и почти не говорящая уже, не отказали от того, чтобы поделиться. А я в свою очередь показала им несколько растений, неизвестных в этих местах.

Так что тканевые мешочки были полны.

Крапива, тысячелистник, подорожник, чистотел, рута, зверобой, белена, болиголов, волчий борец, можжевельник. Отваром из северного мха мы лечили кашель, любые болезни грудины; можжевельник применяли при болях в животе и костях, из дягиля варили отвары, чтобы воспаления снять. Чистотелом от наростов кожных избавлялись и чистили тело, если горечь желтая разливалась. Что в долинах, что на Севере все в дело шло. Отвары готовили, припарки. Скручивали листья, чтобы окуривать больных и помещение — и от хворей избавиться помогало, и от дурного глаза. Как обереги носили. Травами и семенами можно было прибавить здоровья, мощи мужской, женской плодовитости. А если кто из приспешников злых богов насылал на воина мороки или несчастья, то вязали на руки высушенные стебли и пропитывали их отваром зверобоя и полыни, лишая силы колдовские чары.

Боги тоже слышали запахи, а каких-то и боялись.

Вот и сейчас я подожгла девясил с мятой и прошептала несколько слов, отгоняя любопытствующую Хель.

Чувствовала, что подступилась ведь — вдруг будет кем поживиться и отправить в темноту подземного царства. И Криста чувствовала. Не колдунья она, но сила матери живородящей порой посильнее колдовской будет. Порой и божественной сильней. Потому и позвала меня темноволосая северянка, ну а я делала все зависящее от меня — уберегала от кровопотери и замирания, оберегами и словами гнала прочь даже саму мысль о возможной смерти.

Промокнула лоб бледной женщины и снова дала отвар, притупляющий боль и вызывающий силу схваток. Уж слишком долго мучалась жена ярла — служанки несколько раз постель перестилали, омывали её, а ребенок все никак не шел из-за слабости роженицы.

Опасно это.

Положила медный тонкий лист ей на живот, и как окаменел тот, застыл в причудливой форме, сыпанула на лист земли, а потом порошок особый и подожгла, да так, что полыхнуло. Криста, уже впавшая в полубессознательное состояние, даже не дернулась, только служанки взвизгнули и отшатнулись. Дурочки.

Это ведь приветствие для новорожденного и сжигание в пламени всех болезней — не буду я пренебрегать силами природы и помощью добрых богов.

— Очнись… Постараться надо, — затормошила я женщину, — Пора.

Тяжко ей было, измученной. Но дальше уже от нее многое зависело…

Поняла, собралась. И с моей помощью разродилась наконец. Даже не кричала от боли, не могла уже. И малышка не кричала… Но тут уж я точно знала, что делать, старая Нья научила. Перевернула, ротик прочистила, прохлопала всю и добилась возмущенного вопля.

— Хорошая моя…

На глаза слезы навернулись.

Невинность, пришедшая в этот мир спасет его… И глубокая ночь тому не помеха.

Пуповину я обрезала своим ножом, а потом уже передала малышку служанкам и Кристой занялась. Послед следовало сохранить, чтобы по весне она могла закопать его у священного дерева. Да живот плотно перепеленать и напоить костным бульоном, который я еще утром потребовала.

Уходила я из комнат ярла Мули под утро, довольная. На волнение мужчины, ожидавшего в соседней комнате, только кивнула, что все хорошо будет, пусть Кристе дадут отдохнуть побольше. И прошла на кухню, а там в укромном уголке и умылась, и поела, чтобы не разбудить уже собственного мужа. Только потом, раздевшись и устало выдыхая, забралась в супружескую постель.

Не проснулся, но почувствовал. Сграбастал что бьерн добычу, к себе покрепче прижал. Тянулся ко мне неосознанно, Эгиль-Ворон. Может не сердцем, не душой, что оставались для меня пока тайной — что там творится в темноте за закрытой дверью? — но мыслями и телом тянулся. И словами…

Все чаще мы разговаривали и обсуждали разное. Не наши чаяния или прошлое — опасно нам было прошлое обсуждать, пока настоящее еще зыбко — но дела замка и решения. А уж когда ко мне Ворон за советом обращался по тому или иному поводу, я так и вовсе таяла…

Но дверь внутри него чувствовала и без всякого колдовства.

И засовы.

И не была сама пока уверена, что знать желаю, что за ними прячется.

— Не торопитесь, кюна, — сказал мне Даг несколько дней назад. Он уже совсем оправился и даже расслабился — понимал, что угроз мне и нет почти, пока в замке только те, кто уже обосновался. А я радовалась, что жить начал чем-то, кроме моей жизни. К людям присматриваться не из опасения, что получит нож в спину, а из интереса, — Север слишком долго был покрыт льдом, чтобы тот оставался прозрачным.

— А если то, что там скрыто… плохим для меня окажется? — вздохнула.

— Но разве не вы всегда повторяли, что и темное можно сделать светлым, если приложить к этому достаточное количество усилий?

Засмеялась тогда.

Но сейчас поймала себя на мысли, что боюсь разочароваться. Потерять то, что чувствовать начала по отношению к Ворону.

С этим и уснула. А встала поздно, даже по воздуху ясно было — давно время утреннее миновало. Одна, конечно проснулась. Ледяной король был не только великим воином, но и хозяином своему замку и народу, и не прекращал ни на день мужских дел. Строительство, обучение воинским премудростям, укрепление и обустройство — это в его ведении было.

Я позавтракала тем, что на остывающем жаре стояло — служанки позаботились — и отправилась на этаж ниже, туда, где обустроила библиотеку. Там уже ничего не напоминало о захламленном и сыром помещении: угловая комната без окон, которой пока никто кроме меня и не интересовался, выглядела продолжением хозяйских покоев. Роскошно обставленная и уютная.

Села на низкую лавку и пододвинула деревянные дощечки с клинописью относительно строительства Сердца Ворона, развернула тонкий, пропитанный маслом пергаментный лист, который сама использовала для нанесения знаков и надписей.

Появление Дага меня не удивило, ждала его.

— Забрался, куда я поручила тебе?

— Да. Удалось дверь отпереть незаметно, за ней — длинный боковой коридор, который заканчивается резким спуском почти до самого дна замка. А там — пустующие, стылые помещения, ни окон нет, ни интереса к ним у живущих здесь…

Кивнула довольно и провела несколько линий, подписывая их.

Плана замка я не нашла, а на расспросы все только пожимали плечами — ну не принято было это. В долинах тоже строили по знакомым принципам, без всяких рисунков, вот только такой громадины, как Сердце Ворона, я прежде не видела, как тут обойтись без знаний? Тем более, после случая с нападением, когда оказалось, что кто-то знает замок и ходы тайные даже слишком хорошо, я решила, что для меня это важно. И с помощью Дага и разрозненных записей принялась за дело, составляя общий план.

Потому что мой охранитель не совсем верно сказал. Я не стремилась сделать темное — светлым. Но в моей сути с детства была потребность вытаскивать на свет темноту.

ГЛАВА 9

— Так обратись к кюне или целителям…

— Что вы. Стыдно как!

Молоденькие стряпухи хоть и тихо говорили, но я их услышала.

А теперь и прислушалась.

Место за средним очагом в углу огромного зала, отведенного под кухню, стало моим любимым — здесь для меня стол поставили и лавки. Мне интересно было и с блюдами пробовать, и с отварами что-то новое, да и вообще… уютней и спокойней как-то здесь было отдыхать, чем за рукоделием среди жен и дочерей ярлов.

Обязанностей много было, хозяйство в замке хоть и налажено, но за всем следовало присматривать — и за съестными припасами, и за чистотой, чтобы не ленились служанки, сделавшиеся сонными с морозами, и за скотиной, чтобы не перемерзла. За ремеслами. В замке шерсть пряли, выделывали шкуры, вышивали даже, ДА оружие равному которому я не видела даже ковали, щиты. Деревщики здесь были лучшие с разных краев тоже собраны, а потому и мебель, и воинские потребности, и всякие красивости выходили у них замечательными. Часто к ним заглядывала…

А сюда отдыхать приходила. И если надо было, готовила лечебные снадобья — но лечила только тех, кто лично ко мне обращался. Ведь во многом успех лечения определялся тем, насколько человек хочет быть излечен и готов обратиться за помощью — потому не навязывалась. И сейчас не стала показывать, что заинтересовалась разговором.

Узнала ведь говорившую — несколько дней назад эта девица вышла замуж за простого воина, по взаимному согласию, как мне показалось. Конечно, как и водится, король и кюна посетили свадьбу, что была проведена в нижнем зале, и я точно запомнила довольные лица молодых.

А сейчас — глянула мельком — жена выглядела бледной и осунувшейся.

— Нужно мазь взять, да отвар попросить, — продолжала наставать её подруга, — И боль уберет, и где перетерпеть надо, позволит это сделать.

Девушка что-то пробормотала, а потом объясняться начала, и я вдруг поняла, что речь шла о сокровенных отношениях между мужем и женой, которые для молодой оказались весьма болезненными.

Смутилась немного. Не пристало мне, конечно, смущаться, но прозвучало там что-то в речи, что и меня в краску вогнало, да различные мысли вызвало.

— Это чего вы перетерпеть собрались?

И этот голос я узнала. Помощница главной стряпухи. Стурла не оправдывала свое «беспокойное» имя, напротив, и выглядела крупно, сыто и добротно, и вела себя так, спокойно очень. Уже в возрасте, троих мужей — воинов, поговаривали, похоронила, и четверых сыновей воспитала — и уж точно считалась чуть ли не главной советчицей в отношениях.

— Глупые, долго терпеть собрались? Всю жизнь? Здесь по-другому надо — а то вы не поняли до сих пор, что лаской и хитростью можно многого добиться, уж доброты мужа в постели так точно. И тогда и отвары не понадобятся — сплошное удовольствие…

— Удовольствие? — пискнула одна из молоденьких стряпух.

— Эй, ты хоть скажи этим неразумным, как поступать надо, — засмеялась Стурла и позвала свою подругу, — Ладно, есть у меня время поделиться с вами…

Стыдного ничего в этих разговорах не было. В том, что делились старшие женщины и знаниями такими, и разными умениями. Но вот кто бы поймал меня за тем, что я слушаю все то с такой же жадностью, что и молоденькие служанки, так точно застыдилась бы.

Негоже кюне показывать, что ей что-то не по нраву или не хватает в супружеских делах. На самом деле все мне нравилось, отвары не нужны были… да и прежде я слышала о разном, что могли проявить мужчины и женщины. Но как-то не связывала это с собственными действиями и удовольствием. С тем, что томление может стать чем-то большим.

Так что с места не двинулась, пока не дослушала разговор.

А вечером… Мы уже привычно разделись с Эгилем и легли под тяжелое, добротное одеяло обнаженными — даже не пыталась больше наряжаться в пристойные рубашки и ночные одежды. С ним холод мне не грозил… зато я с легкостью могла лишиться тонких вышивок и хороших вещей.

Жадный был до моей кожи.

Вот и сейчас жадно потянулся, провел плотно-плотно ладонями по обнаженным бокам, пальцами в волосах запутался, пропустил пряди… Мои волосы его завораживали, потому больше всего нежности им доставалось.

И ушам.

То, как он шептал, рычал «Моя колдунья» я бы ни на что не променяла.

Притянул к себе, в губы впился, подмял под себя привычно…

— Погоди… — шепнула хрипло, чуть в плечи толкнула, заставив отпрянуть, а потом и вовсе откинуться, опереться на спинку кровати. И сама его оседлала.

Так, что мы теперь оба сидели напротив друг друга.

Щеки обожгло жаром, когда колено перекидывала, а потом и вовсе дышать забыла… Как он смотрел… как подался весь вперед в голодном стремлении… Но сдержался. Умел сдерживаться мой король, когда я об этом просила.

Я несмело вскинула руки к его голове и потянула за волосы, запрокидывая лицо. Поцеловала выступающие скулы, скользнула по губам, лизнула чуть соленую шею, зубами провела по ней, как мне всегда хотелось, но…

Задрожала в предвкушении.

А потом руки его взяла и к своей груди притянула, мягко направляя… Медленно. Очень медленно, позволяя своему внутреннему пламени и нашим пальцам стекать все ниже и ниже, туда, где соединялись наши тела.

Это было… сладко, вязко, гулко. Мои ладони поверх его, а его — поверх моего тела, самых сокровенных его мест.

Его тяжелое, замедленное дыхание. То громче, то тише моего, хриплого.

Глаза в глаза, кожа в коже, в объятиях друг друга, когда инициатива мне отдана. И я хоть сначала не понимала, как двигаться, но потом приноровилась, сама летела, все так же забывая дышать…

Это было мощно, вкусно… наши новые знания, что проявились этой ночью и следующими ночами. Возможности, желание теперь уже полно изучить друг друга и что, и кому нравится… от чего каждый из нас кричать готов.

Я полагала, что у мужчины это только раздражение вызовет — необходимость сдерживать себя, быть занятым чем-то, кроме собственной страсти. Но оказалось, что Эгиль-Ворон вовсе не против открыть новые грани колдовства. И с еще с большим желанием, смыслом и удовольствием он обрушивался теперь на меня, сам уже смакуя и продляя нашу близость, достигая вместе со мной новой глубины, изучая и приноравливаясь, подталкивая меня все ближе к той пропасти, в которой мне так хотелось оказаться…

Пока в одну из ночей, наконец, не улетели туда оба, ослепленные и оглушенные настолько сильной вспышкой, что я еще долго не могла прийти в себя — но едва ощутила свое тело снова на земле, захотела повторения.

Чтобы стон одного гасил крик другого. Чтобы наши тела растворились друг в друге. Наши мысли перестали существовать, а клеймо, обжегшее меня пониманием чего-то большего, чем была я сама, снова потоком отдало ему свет, забирая его тьму. И снова наша кровь запульсировала в едином танце, разгоняя зимнюю стужу, наполняя сердца, отдавая силу мощными толчками…

Я заснула как провалилась.

А когда открыла глаза — испугалась. Нет, меня не напугало то, что мы нырнули слишком глубоко. А то, что я осознала — многое из моих странных ощущений этой ночью уже происходило со мной. Тогда, когда я лишалась невинности и пела про себя свою клятву, в надежде уничтожить Ворона.

Так что же произошло в нашу первую ночь на самом деле?

Может не в том было дело, что я оказалась недостаточно сильна для проклятия?

И вовсе не проклятие нас связало?

ГЛАВА 10

Стены пели.

Тихим звоном. Бормочущим рокотом. Перешепотом, замолкавшим, когда я приближалась.

Я не поверила, когда первый раз осознала, отмахнулась. А потом… потом это повторилось. И повторилось снова.

Мне прислушиваться захотелось, потому что пели они тихо, но нестрашно, не зло. Как будто внутренности организма — стук сердца, бурчание живота, ток крови…

Я не стала делиться этим открытием ни с кем. Ни с мужем, ни с Дагом. Не боялась, что меня сумасшедшей объявят — смешно. Я и была и всегда буду немного сумасшедшей колдуньей.

Той, чьи волосы слишком видны на снегу.

Той, кто заговорами спасает от холода или тоски.

Той, кому необходимо чувствовать и как можно больше…

Всегда такой буду. И если раньше я робко свою суть принимала и понимала, то в последнее время это изменилось. Устье реки наполнилось.

А стены заводили свою песнь. Чем больше я приводила всё вокруг в соответствие со своими замыслами, чем чище становились те или иные заброшенные повороты, чем глубже я увязала в намерении изобразить Сердце Ворона вживую, а не в уме, тем лучше их слышала.

Фрид была расторопной хозяйкой — я признавала это спокойно, не собиралась отказывать прошлому в его существовании. Но её расторопность в основе своей имела желание угодить королю и его людям. Я же давно делала подношение будущему. А может и самому замку… почему нет?

И он отвечал мне взаимностью и ощущением жизни. Пением.

И знаками.

Первый знак я нашла через седьмицу от той ночи, что мы с Эгилем ощутили полное слияние. Настолько полное, что, несмотря на мои сомнения, насколько оно вообще было позволительно в нашей собственной непростой истории, я убрала подальше травы, которые делали меня пустой, исключая всякую возможность понести наследника.

Почувствовала что это будет против богов… да и людей тоже.

Пусть все идет естественным чередом. Я не буду пить кровь, чтобы приобрести новые силы или изменить судьбу, но не буду пить и то, что эту судьбу останавливает.

Знак был старый.

На стенах много чего оставалось.

Замок захватывали не раз и не два — не при Ледяном короле, но при его предшественниках. Многие хотели расписаться на его коже. Корявыми заклятиями, рисунками, клинописью… Где — то остались и отпечатки злодеяний. В паре мест — настоящие картины, похожие на искусно созданные гобелены, но на стене.

Знак же не был похож ни на один из них. Будто вписанный в камень с момента основания…

Мы долго на него с Дагом смотрели, и почему-то оба чувствовали — он неспроста. И место, в котором обнаружили… Боковой, почти тайный коридор из мест обжитых куда-то вбок, где оставались пустующие помещения. Огромно было Сердце Ворона… даже для целого народа.

И незнакомым был этот шрам на его теле…

Я лишь тщательно перерисовала то, что увидела, пообещав самой себе разобраться. Но потом закрутилась с другими хозяйственными хлопотами и вспомнила, лишь оказавшись по случаю у деревщиков, которые продолжали мастерить щиты на весеннюю продажу. Попроще — для воинов. Из более редкого дерева, крепкие, с колдовской почти защитой в виде надписи редко используемыми в наших краях рунами. По кругу. Читать я это не могла, но значение надписи помнила.

Залюбовалась, как искусно вырезано… и дрогнула от понимания, что один росчерк я знаю…

Стань мне там

щитом друг мой,

вечный мой

защитник верный.

Ты один

надежда

в новой стороне.

«Новый» или «начало».

Я потрогала резьбу. Новый или начало… Что бы это значило?

В тот момент я еще не знала, что прямо противоположное.

‍

ГЛАВА 11

Страх и трепет.

Лед и пламя.

Осколки, летящие на тонкое покрывало и оставляющие на нем прорехи.

Чувственность, впитавшаяся в темноту ночи, и требовательный взгляд из-под насупленных бровей.

Порочная нежность и трепетная страсть.

Сладость расставаний и горечь удовольствия…

Кто ты, Эгиль-Ворон? И почему все чаще снишься мне в полете?

Кто я? Может…

Просыпаюсь резко. Как всегда — не получив ответов.

Мой муж дышит размеренно и глубоко, его тяжелая рука привычно вдавливает меня в себя. Я чувствую его грудь, бедра, его неосознанное желание… дышу его запахом. Нашим запахом. И почему-то дрожу.

Что меня разбудило? И стоит ли на самом деле задумываться об этом, когда все хорошо?

Может тяжелые дни рождают ночное беспокойство?

Недавняя лавина разрушила одну из внешних стен, в которой также обитали воины, и принесла нам не только хлопоты, но и несколько смертей и раненых. Я помогала целителям, Ледяной король до ночи проводил время на восстановлении и пока безуспешных попытках вытащить из ловушки снегов хоть что-то, но это ли вызывало тревогу?

Да Эгиль возвращался, когда я уже спала, и уходил, когда еще не просыпалась. Но вот ночью я чувствовала его горячее тело и расслаблялась. И незыблемость замка и спокойное отношение к Хель были моими постоянными спутниками, так что же заставило меня отвернуться от них?

Знаки.

Я вдруг поняла.

Именно они.

Мы продвигались с Дагом все дальше в своем путешествии в глубины замка, но теперь, неожиданно для самой себя, я не хотела уже делиться своими находками с королем, и не потому, что хотела отдать ему все и разом… Я бояться начала, что не обрадую. Что иду в самую темную сторону.

Тайны.

Вот что меня волновало.

Тайны, которые я в силу своей натуры не могла не попытаться разгадать. Но которые были настолько не моими, что их разгадка начала казаться опасной…

Осторожно повернулась в крепких объятиях мужчины, и снова замерла, когда он недовольно заворочался. Вздохнула и погладила черный хрусталь, который никогда не снимала.

Метка отозвалась легким покалыванием…

— Только вы и напоминаете мне о предназначении… — прошептала.

Может все дело в этом?

Я обрела себя как дочь — и вышла из-под воли отца. Я обрела себя как воин — и спаслась от смерти. Я обрела себя как кюна — и стала хозяйкой. Я обрела себя как женщина… Сколькими сущностями обладает каждая из нас и когда должна успокоиться?

Может быть недостаточно лишь иногда варить порошки и травы, чтобы обрести себя как колдунья и открыть свою темную сторону? Быть может мой знак и чужие тайны призывают меня к чему-то большему? И о большем поют мне стены?

Единственно встреченная мной еще в самом начале пути чернокнижница сказала, что я сама должна проявить свой род и понять, что за подарок повесила мне на шею мать. Но я так и не приблизилась к своему рождению.

В найденном и голодно изученном рассказе о разных камнях про черный хрусталь писали с отвращением и опаской. Считалось, что он символизирует горе и печали, способен сам по себе проклясть человека. Но я это не чувствовала. Другое в нем было…

Закрыла глаза, постаравшись дышать вровень с Эгилем — всегда это меня успокаивало — и забылась сном. А утром снова вспомнила о своих переживаниях. И после завтрака отправилась не в комнаты к раненым — все, что можно, я уже отдала им — а к своим записям и книгам.

«Начало».

«Сведение», «вместе».

«Жизнь»

«Огонь»

Не так просто было понять, что за знаки мы с Дагом находим. Я то к ремесленникам ходила, расспрашивала осторожно — уж они то чаще всех обращались со старинными письменами, когда наносили их на кинжалы, щиты или охранники. То к книгам незнакомым обращалась.

Понимала… Как будто помогал мне кто.

— Опять вы здесь, — охранитель покачал головой, появляясь на пороге, — Тайны до безумия довести могут.

— Сам же мне потворствовал.

— Жалею уже.

— А может ты просто времени жалеешь? Все больше хочешь его проводить с одной хорошенькой светленькой девицей? — я подмигнула.

Сперва напрягся… а потом улыбнулся даже. И вздохнул.

— Всё-то вы подмечаете…

— Не волнуйся, я одна, — рассмеялась, — Остальных ты не так интересуешь. А может тебя просто боятся, лишний раз не смотрят. По нраву дочка того ярла, да?

— Да, — сказал просто. Не отпирался — хотя мужчинам такая уверенность в интересе не всегда свойственна.

— Что делать будешь?

А вот здесь уже пожал плечами.

— Охранители семьи не заводят…

‍

— Но я всегда готова отпустить тебя, — кивнула мягко.

Даг всмотрелся в мое лицо. И тоже медленно кивнул:

— Я знаю. Но пока… подождем немного.

— Ты слишком привык обо мне заботиться. Вот и боишься чем-то другим заняться… — поддразнила его немного.

— Рано еще, — возразил хмуро. И тут же улыбнулся, — А вот для чего не рано, даже поздно, так это для обучения. Когда вы кюна последний раз ножи бросали? Или меч брали в руки?

— Холодно так в зале, — пробормотала жалобно, — И дел много…

И правда, когда занятия с Дагом были едва ли не единственной отдушиной, я ни дня не пропускала. А в последний месяц столько всего случилось нового…

— Идемте. А то станете как тостая Кирна. Уже и так платье расставлять скоро придется

— Ах ты… — вскочила. А потом снова рассмеялась. Морок ночи развеялся окончательно, — Хотя ты прав. Хватит здесь сидеть и болеть от размышлений. Я только переоденусь и спустимся.

Занимались мы в небольшой зале недалеко от оружейной и сокровищницы. Не с воинами — те так на нижнем ярусе каждый день оттачивали свое мастерство, в огромной гулкой комнате, по которой ветер гулял. К ним я не ходила, чтобы их не стеснять. А в этом помещении было самое оно.

Можно было обойтись без жара, но и не замерзла бы. И посторонние, слуги не ходили…

Скинула накидку и осталась в одной рубахе с жилетом да шерстяных штанах, довольно плотно облеплявших мне ноги. Таких в долинах даже не знали — у нас жили мастерицы, что могли не только прясть, но и вязать, и валять шерсть, но придавать ей форму не научились. А столь теплые и удобные панталоны, которые здесь и мужчины и женщины носили — женщины под юбки в основном — стали для меня находкой.

Удобные и оставляющие подвижность.

Так что я резво бросилась со своими новенькими кинжалами на Дага.

Тот отреагировал, конечно, еще быстрее — отбил удар и сам уже на меня напал.

Я же запыхалась спустя совсем короткое время — прав был охранитель, если не заниматься, то все навыки теряются, и ловкость, и выносливость. Но зато перестала вздрагивать от прохладного воздуха, а потом и вовсе начала удовольствие получать, чувствуя необычайный подъем. Двумя руками уже орудовала, к себе не подпускала.

Потом в деревянную балку кидала ножи.

И уже в конце — за меч взялась.

Его тоже под меня выковали, с такими детей обучали. Эгиль-Ворон, в отличие от моего отца, ни в чем меня не ограничивал, и я, как освоилась в замке, попросила Дага еще и с мечом учить совладать.

Но получалось пока, конечно, плохо. Что мои несколько попыток против его многолетних боев?

Сегодня мы только замахи разбирали. И кручению он меня обучал, а также навыкам удар правильно принимать, чтобы не проседать и не поддаваться.

— Ноги шире. И ниже опуститься надо, кюна, — крепкие мужские ладони обхватили за талию сзади и заставили застыть в неудобной позе. Охранитель, когда становился учителем, зачастую всякий почет ко мне терял, мог позволить себе и прикрикнуть, но меня это ничуть не задевало. Так с детства повелось, — А локти выше надо и крепче меч держать… Да не растопыривайте вы так! — отвел мою руку и дернул за выбившийся локон, смеясь, — Ну верно корень выкорчеванный…

— Стоит ли называть свою королеву столь сурово?

Неожиданно раздавшийся голос Ворона заставил меня покачнуться и едва ли не упасть, а Дага — замереть и отойти даже.

Я развернулась к мужу.

Тот был явно чем-то недоволен… и чувствовать не надо было, достаточно посмотреть на нахмуренные брови и лед в глазах.

— Не ожидала тебя увидеть посреди дня, — сказала с улыбкой.

Вот как бы ни сомневалась в нем… видела, и словно солнце внутри вспыхивало.

— Я так и понял… — сказал он еще более недовольно.

Что это с ним?

— Оставь нас, — коротко бросил охранителю, а тот кивнул, подхватил и свое, и мое оружие и удалился.

— Разве позволительно так обращаться с кюной? — снова напряженно вопросил король.

— Дагу? — я удивилась, — Конечно, он же меня…

— Тебя? — зарычал и навис надо мной, а я, наконец, поняла, что происходит.

Уставилась на него:

— Неужели ты ревнуешь… мой король?

Замер на короткое время… а потом вздохнул и лбом прислонился к моему лбу, запуская руки в мои волосы и обхватывая затылок. Помедлил чуть и заявил хрипло:

— Ты… моя королева.

— Твоя, — прошептала, — А Даг… Он с детства со мной — как брат. Роднее тех, с кем у нас один отец. И наругать может, и жизнь спасти. Но никогда не займет место… моего мужчины.

Дрогнул.

Отстранился чуть.

К губам потянулся, обдавая жарким дыханием, но потом передумал. Подхватил мою накидку, брошенную на пол, закутал в нее и снова обнял, сказав глухо, мне в лицо заглядывая.

— Мы закончили на стене… все что могли — сделали. И теперь я хочу провести время со своей женой.

Я облизала внезапно пересохшие губы, упоенная обещанием, что прозвучало в его голосе, и сама же потянула его прочь. из залы Но до наших покоев мы не дошли. Нам заступила целая группа оживленно переговаривающихся о чем-то воинов.

Ярл Клепп коротко поклонился, приветствуя:

— У нас гости.

— Гости? — я не смогла сдержать изумления. Разве могли быть гости в это время, когда все сидят по домам?

— Да. Пришли сейчас из горного тоннеля.

Тут уже я промолчала. Первый раз про него слышала, но не хотела свою неосведомленность всем показывать.

— Хрустальное племя? Только они могли, — протянул Эгиль-Ворон.

— О да.

В голосе короля я услышала напряжение, а вот в голосе ярла Клеппа — радостное оживление.

Сама же…

Сама же осознала, что изо всех сил сжала кулаки, только когда почувствовала боль от впившихся в кожу ногтей.

ГЛАВА 12

— Подойди ко мне.

— У нас гости…

— Хрустальные любят отдохнуть и нарядиться, даром что дикое племя. Но с тех пор, как я отдал им замок…

— Зачем они здесь? — не выдерживаю.

Вздыхает. Но лишь притягивает меня к себе — поцелуем, объятиями, своим дыханием. Жадно срывает накидку, тянет сильно за завязки на рубахе, так что шнуровка больно впивается мне в грудь, в шею, наверняка оставляя следы… и мне это нравится.

Меня от этого несет куда-то, так что ноги подкашиваются, а уж когда он опускает голову и накрывает губами сначала вершинки грудей, а потом и метку… штаны срывает, рыча что-то вроде, чтобы не смела носить такое непотребство больше…

Я и вовсе забываю о предвестниках беды.

Мы долго не можем оторваться друг от друга. Проходим все грани удовольствия, но все еще не готовы расплестись телами. Там, за переделами нашего собственного мира — холод, мрак и неизвестность. А здесь мы король и королева… друг у друга только.

— Пора, — негромко говорит Ворон, уже оторванный от меня своей душой.

Думает о чем-то другом совсем. Слишком глубоко погрузился, не замечая мой испытующий взгляд. А я все вижу, мой король… Вижу, что ты отстраняешься и становишься чужим. И то, что я молчу, не спрашиваю больше, не упрекаю, не пытаюсь пригрозить вовсе не значит, что я буду молчать бесконечно.

Однажды ты мне сказал, мой король, что еще не время.

И для меня теперь тоже не время. Я не готова пока к правде, я все еще не чувствую в себе достаточных сил, чтобы справиться с ней…

— Поможешь мне?

Это странно и неожиданно, но мы сегодня одеваем друг друга без участия слуг.

Тонкие рубашки не требуют помощи, как и шерстяные перевязи сверху, юбка нижняя. А потом он помогает мне зашнуровать плотно роскошное, все расшитое по подолу и краю широких рукавов платье. Самое роскошное в моем сундуке — я не оставила без внимания его слова о том, что хрустальные любят наряжаться.

На каждый день я выбирала простые вещи — широкое нижнее платье до пола и сверху шерстяное, которое крепилось пряжкой к плечу. Подбитый мехом длинный жилет или накидку — и мало чем отличалась от жен и дочерей ярлов. Как и Ворон от своих воинов в штанах из нескольких лоскутов, подвязанных веревками, короткой рубахе, с поясом и плащом из шкуры с прорезями для рук.

Но сегодня я в глубоком синем, а сверху — необычной накидке с застежкой на талии, похожей на платье, только без рукавов и с разрезами почти до бедер. Она вся украшена вшитыми яркими шелковыми лентами и оторочена мехом, который красиво оттеняет и синий цвет, и мои волосы.

И корону.

Короны нам приносят по приказу Эгиля, который нарядился в черный бархат и королевские начищенные доспехи, украшенные мехом.

Он выглядит еще более внушительно.

Я поправляю драгоценную пряжку его плаща.

— Мы как-будто собрались воевать с богами, — шучу немного неловко, но муж не улыбается.

Похоже, нам придется воевать с самими собой… лишь бы не друг с другом.

Напряжение не уходит все то время, что мы идем в большой зал, а там…

Странно даже, но царит привычная, расслабленная и теплая атмосфера. И женщины, и мужчины принаряжены, но без излишеств — молоденькие девушки с удовольствием посматривают на хрустальных, среди которых — исключительно мужчины. И все в светлых одеждах с большим количеством прозрачных камней, которые так красиво сочетаются с их белыми волосами и бородами.

Это прозрачный хрусталь?

Племя не держится высокомерно — со всеми заговаривают, говорят комплименты, и я даже расслабляюсь — может придумала себе чего? Они ведь наши соседи и соратники, друзья, может даже женихи для кого-то, а то, что в тот первый раз меня не признали… Так и в замке долго свое мнение меняли, и не сказать, что окончательно утвердились, что я не наврежу.

Наши.

Я и правда так подумала?

С улыбкой посмотрела на Эгиля, который выступил вперед и обнялся с предводителем.

— Ты неожиданный гость, Скьельд. Но тебе всегда рады в Сердце Ворона.

— Я беспокоился, Эгиль. Потому и пришел так рано…

Короткий взгляд в мою сторону заставил меня поежится внутри.

Неужто из-за меня беспокоился? Или за то… что мне здесь слишком хорошо живется?

Но я не стала показывать своего напряжения и проявила все возможное радушие. И вскоре мы уже садились за столы — к своему стыду я только тогда вспомнила, что стоило дать соответствующие распоряжения стряпухам. Не сообщила им о гостях, слишком уж сбило меня с толку столь нежданное появление тех, кто появиться и не должен был…

Да только столы не пустовали. Все новые блюда выносили, достойные гостей.

Чуть растерялась… и тут же поймала улыбку Кристы. Вот значит как…

Я благодарно кивнула.

Пир шел своим чередом — пировать у нас умели и любили. Расслабленно, сочно, громко. А потом и инструменты достали, песни завели — то мечтательные, то задорные. Даже хрустальные взялись за струны, у них прям совсем хорошо выходило…

И я услышала Скьельда.

Рун не должен резать

тот, кто в них не смыслит.

В непонятных знаках

всякий может сбиться.

Десять знаков тайных

я прочел и знаю,

что они причина

хвори этой долгой.

Пел как… хорошо пел. Но смотрел то на напрягшегося Ворона, то на меня. Мы уже разошлись, как и положено — король сидел в окружении гостей и ярлов, я — среди женщин.

Я ведь слышала вису эту… тогда, на ледяном драккаре. Только вот в голосе Эгиля, когда он пел, тоска была, а у беловолосого — обвинение. Он уже передавал трехструнную гигью своему собрату. А потом и ко мне подошел. И ничего ведь такого не было в этом, чтобы гость выразил почтение королеве… кроме его вспыхнувшего взора, когда он увидел мой кулон.

— Черный хрусталь…Уверен, не ради забавы приобретен, кюна.

Присел рядом со мной на скамью, оказавшись ниже, но только с виду… мне так и представлялось, что смотрит на меня свысока. И девицы тоже это почуяли, отодвинулись, будто из вежливости.

Я ответила неохотно:

— Он со мной с рождения.

— Часто приходится мыть в соленой воде?

Вот тут уже вздрогнула.

На что намекает? Или обвиняет сразу?

Так вымачивали камни, что использовали ради злых заклятий… как и те, которые принимали на себя удар чернокнижников.

— Я верю в его силу, но судьбу доверяю только себе, а не камням, — сказала довольно резко.

— Зря. Прозрачный хрусталь, что лед Севера. Застывшие слезы богов, дающие силу и впитывающие солнце. Мы пользуемся его возможностями и это делает нас почти неуязвимыми.

— Не гневите богов своей неуязвимостью, — поморщилась.

— Они любят тех своих детей, через кого могут проявить себя, — заглянул мне в лицо пытливо, — Но что об этом может знать дочь Асвальдсона, чей хрусталь не пропускает свет?

— Вы говорите так будто знаете меня… — прищурилась.

— Достаточно знать ваш род, — сказал он вообще невозможное.

— Скьельд, — над нами распростерла крылья тень Ворона. А я вдруг почувствовала облегчение, что разговор не будет продолжен. Отсрочка? О да. Я — трусиха?

Мне вдруг сделалось за что бояться…

— Идем. Твои воины желают поведать о ваших победах, — настойчиво позвал беловолосого Ледяной король, даже не глянув на меня.

А я осталась с женщинами.

Понимая, что спокойные дни закончены.

ГЛАВА 13

— Кажется я понял принцип, по которому разместили знаки.

Принцип?

Я подалась вперед.

На душе последние дни было тоскливо. Хотя…

Странно, но замок ожил с появлением хрустальных, будто не только их одежды, но и души отражали свет. Сердце Ворона сбросило свое сонное оцепенение. Ледяной пик должен был закончиться только через две седьмицы, а внутри становилось теплее. Девицы ярче одевались, громче звучал смех, стряпухи доставали из припасов самые вкусности, а воины оживленно обсуждали приемы и оружие, которыми с ними с удовольствием делилось племя.

Все их любили.

Вот что со мной не так? Может, мне просто не дали шанса полюбить?

Я не принимала…

— Вот здесь расположились первые, — Даг постучал пальцем. Вздохнула, потерла переносицу и снова посмотрела на рисунок, на котором были изображены очертания замка и точками — найденные знаки. Я все чаще пряталась в библиотеке, не имея возможности участвовать во всеобщем довольстве, а он, конечно, со мной — прилип. И теперь я уже его не отсылала к собственным делам… так было обоим спокойней, — В это месте я нашел пятый, шестой. Видите? Образовывают будто какую-то фигуру. Седьмой обнаружили вчера в этой башне… Если бы мы знали, сколько их всего, нашли и остальные и затем…

Если бы знали…

Знали.

— Десять, — сказала я так хрипло, что охранитель вздрогнул.

— Десять…знаков?

— Да.

Растерла плечи и встала, прошлась по помещению, в котором вдруг сделалось невообразимо холодно, несмотря на жар.

— Десять… рун. Причина хвори долгой…

— Вы…

— Уверена? — скривила губы, — Да. Только не знаю, в чем.

Даг и верно понял принцип.

И две следующих руны мы нашли быстро. Заниматься кроме того не хотелось ничем…

Я почти не появлялась в эти два дня перед гостями и жителями замка, впрочем, в этом не было странности — каждый из проживающих в Сердце Ворона был полон хлопот. Мы чаще всего и прежде встречались обитателями только по вечерам. В одном огромном зале, объединенные не только совместной трапезой и теплом, но и душевными разговорами, музыкой и возлияниями.

Так что никто не заметил моей отстраненности — я никогда не становилась средоточием. А Эгиль предпочитал не замечать. Или он и прежде был столь равнодушен?

Да что я знала о том, кого называла мужем?

Я знала, что он велик. Значит даже больше, чем всем казалось в долинах.

Я знала, как учащается его дыхание, когда он видит меня обнаженной.

Я помнила каждый его вздох, когда он добирался до пика удовольствия. И отмечала каждый его зовущий взгляд отпечатался в моей памяти.

Я знала, что он любит есть, сколько позволяет себе хмеля и как точны его удары, которые он наносит мечом.

Закрыв глаза я могла воспроизвести, как наяву, его горделивую посадку на коне или задумчивый перебор жил, когда он брал гигью.

Я даже могла вспомнить неуловимую улыбку…

Но то ли, что является сутью человека?

За прошедшее время, с тех пор как я сама приняла решение, что попробую составить с ним наше вопреки всему счастье, я уже вообразила одинокую фигуру, воина, который готов биться за то, чтобы просто чувствовать мои руки на своей шее. Который не ждет признания Одина, зато отбрасывает щит, чтобы шагнуть мне навстречу. Который стоит в крови и поту и готов биться за нас со всем миром…

Но мне ли не понимать… наше воображение что сон, который растворяется в свете, как только мы открываем глаза.

Мы с Дагом нашли каждый знак. И каждый сумели разгадать.

В той ли последовательности — не важно.

«Начало», «весна»

«Сведение», «вместе».

«Жизнь»

«Огонь»

«Жертва»

«Кровь»

«Переход», «смешение»

«Камень»

«Гибель», «тьма».

— Боги любят путать смертных, — ворчал Даг, коротко на меня поглядывая, когда мы пробираемся на самой высоте, там, где гуляет только лишь ледяной ветер… и двое сумасшедших, пожелавших разгадать все тайны на свою погибель. Он беспокоился за меня, мой охранитель…

То, что я чувствовала нутром, он чувствовал опытом.

Пришло время перемен, и они вовсе не связаны с будущим потеплением и обновлением.

— Боги или каменотесы, — продолжал мужчина, не дождавшись от меня ответа, — Вот и в самом деле, кому доверили столь странное дело? Может они и вовсе случайно…

Он замирает.

Увидел то, что я видела уже давно.

Стояла и молча смотрела на знак, «прячущийся» за выступом. Что-то, похожее на разорванный круг… почти.

— Десятый, — с некоторой опаской молвил охранитель, болтливый сегодня — видимо в противопоставление мне.

Он подошел, потрогал его, как и делал прежде, а затем предложил:

— Сходим к ремесленникам или в библиотеку? Разгадать, что значит…

— Нет необходимости, — сказала совершенно спокойным голосом.

Вот только об это спокойствие шагнувший ко мне охранитель разбился на осколки, как зеркало…

— Кюна… — его голос был пропитан густым страхом.

— Идем.

— Вы знаете, что это за руна?

— Идем.

Я развернулась и решительно отправилась прочь.

Я знала, конечно, этот знак.

Слишком часто видела… на своей груди.

Клеймо чернокнижницы.

ГЛАВА 14

Я отстегиваю пряжку шерстяного платья, скидываю его и протыкаю свой палец острым концом массивного украшения, чтобы окропить кровью старые, отполированные кости. И только потом бросаю их и шепчу заклинания.

В моих руках — ключ к загадкам и бедам. На голове — заплетенные косы, которые удержат тень на расстоянии, вокруг — только тишина закатного времени и жар.

Я обращаюсь сразу ко всем богам и ни к кому. Ищу ответы на все вопросы. И не могу ни одного задать, только лишь смотрю на образовавшийся рисунок в попытке распознать будущее.

Колдуньи используют кости, чтобы найти пропавший скот, понять причину смерти или болезни, приблизиться к тому, чтобы стать частью жизненных оборотов. Колдуньи используют… я — почти нет. Я даже не помню, откуда они мне достались?

То ли старая Нья передала, то ли в родовой крепости кто оставил, но я старалась как можно реже обращаться к такому способу запутать свою жизнь — тем более, что некому было научить.

Но не бесполезно… Кости и то, что они являли, может и не давали ответов, зато позволяли поразмыслить над вопросами.

А это уже оказалось немало.

Потому и спряталась снова в библиотеке, чтобы всмотреться в причудливые фигуры, никем не потревоженная.

Кости смешались в руны, воспоминания обрамили вспыхнувшие в моей голове образы, а точки на плане замка обрели новые значения, сходясь в одной. И, пока солнце за закрытыми ставнями садилось, пламя жара становилось все выше, а гул в моей голове все громче, придавливая тело и сердце к холодным каменным плитам, забирая все силы…

Даг чувствует. Несмотря на запрет, отпирает таки дверь и со вздохом поднимает меня с пола, усаживает в кресло и дает горячий хмель. Где только нашел? Даг… снова единственный, кому я могу доверять. Не мужу ведь верить?

Этой ночью он любил меня молчаливо и с мрачной решимостью… Любил ли? Странное слово, которое всегда так хочется примерить на свою собственную жизнь, и всегда она оказывается не по размеру, будто божественный кожевенних сшил сапожок из разных, никак не соединяющихся кусочков, и припорошил их стеклянными осколками.

Что мне уготовил мой… или чужой король? Что предназначено нам — подниматься все выше и выше, чтобы с вершины увидеть весь мир или же меня тащат наверх, чтобы сбросить?

Он изменился, мой чужой король. Из черного и непримиримого олицетворения Тьмы он стал для меня колючим, но теплым мехом, способным отогреть мою душу. И я верила, что он не притворялся.

Он изменил меня.

Север и лед. Ворон и его Сердце. Я сама превратилась из каменного изваяния в текущее пламя, готовое принять ту форму, которую захочет он. Но что Эгиль пытается создать из меня? И как мне пережить эту боль превращения в каменный монолит, который все больше сковывает мою суть?

Из горла вырвался стон, а я спрятала заплаканное лицо в ладонях. И когда меня осторожно обняли мужские руки, прошептала:

— Только ты и верен мне. Только в тебе уверена. Чем же я провинила богов, что единственный, на кого я могу положиться, это тот, кто получает за это плату?

Даг дернулся, но не отстранился.

Только пробурчал сердито:

— Я давно уже скопил достаточно, чтобы не брать серебром, кюна.

— Прости, — поежилась, — Мне тяжко. Порой я чувствую себя единственным злом в этом замке. Бросившая свои земли колдунья, которая никак не может обогреть чужие. Потому что не нуждаются они в обогреве. Смотри как все здесь хорошо… Хрустальные на его защите, все им рады. Весна грядет, кладовые ломятся от запасов и богатств. И только намеки и тень надо мной… Я здесь зачем?

— Может стоит спросить у короля?

— Я спрашивала. Молчанием и словами. Но он будто боится произносить то, что нужно, что правда, потому, что как только облечет это в слова, станет невозможно противиться судьбе.

— Когда это было невозможно, кюна? — усмехнулся охранитель и переместился так, чтобы встать передо мной на колени и взять заледеневшие пальцы в свои руки, — Вы обладаете собственной силой, способной изменить предначертанную судьбу — даже если начертал её кто другой. Если хотите, скажу так: ваша Судьба в том, чтобы изменить предначертанную судьбу.

Дрогнула.

— Милость мне положена, а не наказание, — заявила с хриплым смешком, — раз мне послали Защитника и Мудреца в одном лице.

Кивнула и встала. Еще раз посмотрела на то, что показали кости, а потом наклонилась и сгребла их с пола.

И уже не распрямилась.

Напротив, встала на колени и подлезла под один из сундуков со свитками, чтобы достать завалившийся. А когда развернула — выдохнула:

— Боги ответили все-таки.

Уж слишком явственно было то, что там написано.

— Что это?

— Ты и сам видишь.

Десять рун. Знакомых нам знаков, но расположенных в конкретном, определенном порядке.

Сердце застучало где-то в горле, пока глаза изучали последовательность начертания и незнакомые завитки рядом с каждой руной. Тоже что-то значащие, только не для меня пока.

‍

Зато сами слова…

— «Чтобы не пришла смерть, ради жизни, принеси чернокнижницу в жертву»… — почти пропела я то, что увидела.

И пошла к выходу из библиотеки.

— Эсме! — Даг коснулся моей руки, а потом и вовсе схватил. — Кюна, не спешите! Легко сжечь все, не разбираясь, но…

Головой мотнула.

— Идем. Я знаю место, что должно стать алтарем…для меня.

— Но… — повторил охранитель, вот только я уже шагала вперед… чтобы остановиться, как вкопанная. К нам подбежала слегка запыхавшаяся служанка, одна из тех, что обслуживала королевские покои и стол:

— Кюна! Вас все уже заждались… Король отправил меня на ваши поиски…

Зубы стиснула.

Я не то что бы забыла об ужине, совместном со всеми обитателями, но среди важных и остро-колючих сведений этот ужин казался совсем лишним. Вот только и отказать я не могла. Королю… Пока — не могла.

Прошла в зал и села за стол, натянутая, как струна гигьи. А когда после сытной еды по традиции мне её передали, давно ведь не слышали моего пения, выплеснула на инструмент и окружающих все свои чувства, что бурлили во мне полноводным потоком, грозя затопить всё вокруг.

На тех выплеснула, кто понял… И, сославшись на усталость, удалилась, пока в воздухе все еще звенели мои слова.

И что же мне прикажешь делать

Если я хочу вести речь о мире и взаимопонимании

Но тебе ведом лишь язык меча?

Как заставить тебя понять, что путь избранный тобой к гибели ведет

Если тебе ведом лишь язык меча?

Как сказать, что бы ты оставил меня и родных моих в покое

Если тебе ведом лишь язык меча?

Клинку дам я слово…

Так язык мой станет железом

А слова мои великим кличем боевым

С которым стрела моего божественного гнева будет разить

Свою песнь меча пою я для тебя

Колыбельную гибели

Чтобы смог я просыпаться с улыбкой

И покоем в сердце

И покоем в сердце

И покоем в сердце

Все ради всеобщего блага

Мое отражение я вижу в глазах твоих

Но моя эра только началась

ГЛАВА 15

Там слишком мрачно даже для Сердца Ворона, в этой комнате.

Какая издевка — и в сердце Эгиля-Ворона тоже настолько мрачно, что я просто не могу найти ответов за темнотой.

Бегу, задыхаясь, — то ли от бега, то ли от того, как крутит внутри жернова душа. И Даг за мной бежит… ни о каком сне и речи нет. Не время спать, хоть и грядет самая темная часть ночи.

Мы легко находим эту комнату. Вверх-вниз, вправо — по паутине лестниц и ходов. За лунный месяц успели изучить замок досконально, так, как могут знать лишь убийцы — но я бегу, будто сама преследуемая этими убийцами. Или не «будто»?

Меня и верно привезли сюда убивать? Так отчего же до сих пор лишь любили? Надежду дарили, что меня можно любить — дочь короля и чернокнижницы, найденную на рассвете с самым черным камнем на груди?

Что там говорила колдунья? Что я начну чувствовать свой камень?

Я и правда чувствую, наконец.

С черным хрусталем не страшно умереть и отправиться в божественные чертоги — он и там защитит. Он не для наведения порчи, а для устранения. Чтобы от усталости избавлять и от тревоги. Защищать от слишком безрадостной Судьбы. И помогать пережить потери… хоть своих близких, хоть части души.

Ведь это был твой камень, да, мама? И как ты обошлась без него, оставив не только дочь, но и возможность защититься от боли?

Что там говорил охранитель — я вправе решать? Я и решила. Сделала шаг, много шагов навстречу правде, пусть даже и моей только, а уж что делать с ней…и это решу.

Что там говорил Ворон? Не время? Он ошибся, король. Время давно пришло — в тот момент, когда я ответила своему отцу согласием на то, чтобы убить тебя, мой чужой король. Ты не стал убивать в ответ, не сразу… но кто тебе сказал, что я все так же беспечна по отношению к жизни?

— Здесь, — охранитель закрепляет два наших факела.

— Я вижу.

И верно.

Слишком мрачное даже для Сердца Ворона место. Никаких алтарей и крови — только пустота и знакомые руны кругом на полу.

И голос сзади нас:

— Ты сама пришла, дочь Асвальдсона.

— А ты умеешь ходить бесшумно, а не звенеть, хрустальный.

Мы смотрим друг на друга.

Предводитель беловолосых так же серьезен, как и я. Но не пытается наброситься — он не для того здесь. И не для того вдруг сделался нарочито близким, перестав быть нарочито вежливым. Хотя когда он был вежлив?

Он один, но вряд ли я смогу побороть его своим колдовством, а Даг — оружием.

Хрустальный пришел за своими ответами… и кто получит их первым? Может, кто первым задаст вопрос?

— В чем было твое проклятье, дочь Асвальдсона?

— Откуда ты знаешь моего отца? Или всё это лишь к слову?

Кивает пригласительно. Вопрос за вопрос, ответ за ответ. Он первый спросил — я первой говорю. Но не могу удержаться от горечи:

— Король тебе все сообщает?

А потом слова льются легко.

— Я убить его хотела… чужого короля. Девственной кровью, проявленным знаком, забранным дыханием. Но вместо этого смешала нашу кровь и чувства, сбила стук наших сердец и не сама проникла в его суть — а будто больше открыла свою. Не знаю я до конца, что произошло. Полагала — неудачная попытка. А на самом деле…

Я только тогда смотрю на него. И вдруг понимаю, что лицо его сделалось бледнее, чем прежде, а глаза расширились, будто… Хель его забери, неужели догадка какая есть?

Но сейчас я хочу получить ответ на уже заданный вопрос. И хрустальный открывает рот…

— Скьельд, уходи.

Мы все вздрагиваем.

Что за место такое, что кто бы ни подобрался, остается незамеченным?

Я вздергиваю подбородок и смотрю на Эгиля, больше не собираясь не отступать ни на шаг. Но того не требуется — прогоняют не меня.

Зато я упрямлюсь.

— Я хочу услышать…

— Скьельд, уходи, — не смотрит на своего друга. На меня только смотрит, снова топит в черноте своего взгляда. И как вспышка в нем, — Я сам всё поведаю.

— Всё ли? — а сейчас возражает хрустальный. Но не из намерения мне помочь, — Ты забыл о своем долге, о своих клятвах, отравленный и беспомощный перед ней, и хотя она…

— Прочь. Или мне… не просить тебя надо? — голос Эгиля замораживает все вокруг. А глаза, обращенные теперь на предводителя хрустальных, из темных делаются, наоборот, светлыми. Ледяными.

И мне вдруг кажется, что это первый раз, когда король именно так обращается к беловолосому…

Тот резко разворачивается и уходит. За ним — Даг. Думает, что не надо защищать от короля? Зря думает… но и я точно знаю, что нам надо остаться наедине.

Король-Ворон уже шагает ко мне, но не обнимает, как прежде, не пытается слиться со мной, напротив — говорит слова, которые разводят нас по разные стороны мира:

— Твой отец убил мою мать. И мать Скьельда.

ГЛАВА 16

— Ты шел за моим отцом.

— Да.

— Мстить.

— Да.

— Он знал это…

Я не спрашиваю — утверждаю. Отшатываюсь от мужчины и, наткнувшись спиной на холодную каменную стену, радуюсь хоть такой опоре.

Пелена перед глазами… И вижу только прошлое. То, как стою в нашем родовом замке и соглашаюсь стать жертвой. То, как пробираюсь вместе с ярлами к лагерю Ворона. Нашу первую ночь…

— Он знал, что ты узнаешь меня как его дочь… — сиплю уже, до конца осознавая произошедшее, — И полагал, что в любом случае останется в выигрыше. Или я убью тебя, или ты, при моем провале, напоишь свой клинок моей кровью… Совершишь свою кровную месть и уйдешь прочь из долин.

В голове — мрак.

На сердце — тяжесть.

На мгновение мелькает мысль, что мой отец заслуживает смерти за такое, но тут же пропадает. Каждого сына и дочь в долинах воспитывали так, что они были готовы расплатиться собой за спокойствие отчего дома, Не важно, женившись ли, встав в щиты или безропотно пойти на плаху.

Меня тоже так воспитали.

Отчего же ворочается нож в нутре?

— Так ты потому не казнил меня? Чтобы он не получил, что хотел?

— Да.

Закрываю глаза. Хоть ненадолго спрятаться от прошлого… Не только моя смерть, но и моя жизнь была предрешена. Я — лишь фигурка, ведомая даже не богами, а желанием одного мужчины наказать другого как можно сильнее. Даже моя жизнь — наказание…

А потом меня осеняет еще одна мысль.

Я поднимаю голову и всматриваюсь в бесстрастное лицо Ворона:

— Жениться-то зачем было? Сделал бы девкой, рассказал бы всем, что под твоими воинами лежит каждую ночь дочь Асвальдсона… Такое унижение для моей родни. Или ты не хотел, чтобы они искали возможность смыть это унижение кровью? Не хотел, чтобы пошли за тобой? А может… все ради того, что тебе нужна была чернокнижница?

Я показываю рукой на круг из рун и понимаю окончательно — нужна.

В голове — звон, а на сердце делается пусто. И только последний воин, мой голос, что воронье карканье выдает:

— Расскажи мне. Расскажи что угодно… Не молчи больше, ты мне должен.

Не знаю, откуда взялись последние слова. И о каком долге я могла говорить. Но Король-Ворон и правда рассказывает… с трудом. Он вообще не многословен, чужой король, которого я так и не смогла разгадать до конца, потому выдавливает из себя по скупой фразе. Но и они и дают полное представление.

О том, как его понесшую бремя мать вышвырнули из этого замка, и она едва не замерзла, пробираясь к перевалу. И как её подобрало хрустальное племя, жившее в то время в горах.

О тяжких родах, переходе ближе к теплу и о том, как появились там чужаки с долин — молодые, слишком многочисленные и жадные не только до подвигов, но и до крови. Как напали они на племя, не щадя никого, и, каждый раз, когда наносили удары мечом, величили свое имя — будто в подвиге. Тогда он и Скьельд и лишились материнских рук.

Остатки племени снова ушли в горы, вместе со всеми спасенными детьми, а их с уже молочным братом выкормила одна женщина. И с тех пор они были не разлей вода — вместе учились драться и воевать, вместе воевали… И вместе давали клятву, что отомстят.

— Отец был ближе… — впервые за время рассказа я услышала эмоции в голосе Эгиля. Отвращение, — Я поднял его на меч первым. И захватил Сердце Ворона, которое он захватил у прежнего короля. Замку сотни и сотни лет… и обладание столь значительным успокоило меня на какое-то время. Но я не забывал. И когда почувствовал, что пора, отправился в путь. Сначала на Север, потом за Перевал. Вот только тогда я не знал одно…

Он поджал губы и вздохнул, отворачиваясь.

Я тоже молчала…

Мне и так было слишком много. Но кто сказал, что правду можно вынести, не сгибаясь под тяжестью? Поэтому я ждала. И Ворон продолжил.

— Каждый, кто входит в Сердце хозяином, делается проклят. Как и его дети. Хворь разъедает его суть и Тьмой укрывает его плечи — с каждым годом все больше. Подтачивает разум и тут же — каменные стены, обрушивая на них гнев природы. Так было и будет, если только… — он запнулся, но продолжил, — Существует предсказание, что проклятие можно снять.

Вот и последний кусочек разбитого зеркала становится на место. Я смотрю на себя в искаженное его отображение и киваю с горечью.

— Принести жертву.

ГЛАВА 17

«Да»

Одно единственное слово может уничтожить. Ранить. Изменить судьбу.

Их мало, этих слов, отмеченных божественной силой.

«Да», «нет», «никогда».

Совсем немного.

Те, что разворачивают тебя против ледяного ветра. Требуют спрыгнуть в пропасть. Меняют твою дорогу. Или вызывают желание заорать и уничтожить все, что окажется рядом.

«Да».

И темная сила поднимается со дна моей сути. Ярость, рвущая в клочья мою душу и мысли, способная раскрошить древний камень. Стон, которые так и не звучит, и дрожь, незаметная под несколькими слоями роскошных одежд.

Если бы не замок, который хочет напитаться моей кровью, я бы уже осела у ног предателя. Но я держусь. И вместе со мной держится последнее, что мне осталось — гордость.

Хотя кому она нужна? Даже мне хотелось бы другого.

«Да».

Его бесстрастный ответ. И на то, что я спросила, и на то, о чем не спрошу.

Я бегу прочь и тут же жалею об этом. Потому что не убежать мне из этого замка, пока не сойдут льды — и дальше не убежать. Куда? В смертельные объятия своих родственников, которые не просто заслонились мной, как щитом, нет — они бросили меня как бросают мясо преследующим волкам, чтобы успеть спастись?

От себя тоже не убежишь.

От горечи на свою предательскую женскую породу, что верит удовольствию, а не доводам.

От ощущений, что я недостаточно хороша, чтобы меня хотели видеть рядом с собой без всяких условий.

От чувства униженности, потому что так много людей знало, что я лишь телок на заклание — и ни один не захотел развязать веревку.

От страха, что даже это не поможет разочароваться в Вороне.

«Да».

Он говорит спокойно, не скрываясь и не стыдясь. Он все совершил по чести — и месть, и намерение избавиться от проклятия. Он нужен своим людям, этот не мой король, как и Сердце Ворона нужно Северу. И что такое жизнь одной колдуньи перед подобным величием? Знай его воины подробности, сами бы подняли меня на мечи — и пусть понесли заслуженную казнь, но спасли лучшего из них.

Именно потому он смотрит открыто, не добавляя ни слова. Он в своем праве — и мне не в чем его упрекнуть. А то, что я придумала в своем глупом сне про нас… так мне и просыпаться. Пора.

«Да».

И снова это слово, когда я спрашиваю его, женился ли он на мне, чтобы жертва могла быть добровольной…

Сказанное тише, оно, тем не менее, еще громче звенит в моей голове, еще дольше отражается от каждой стены наших покоев, в которых я то мечусь, как запертый зверь, то лежу молча на огромной для меня одной кровати, глядя сухими глазами в потолок.

Глаза мои высохли уже наутро — ни в одной колдунье не найдется столько слез, чтобы оплакивать утраченное будущее дольше одной ночи.

Несколько дней, может седьмицу — не считаю — я провожу только в своих покоях и в библиотеке. И доступ туда есть только у Дага и у его избранницы Вефрид. Её, единственную, терплю — может за имя, дающее божественную защиту, а может в качестве будущей платы охранителю. Или платы за прошлое. Мы с Дагом понимаем, что повлиять на меня могут разными путями. Например, через него — а для него единственное, что есть ценного в замке, так это я и молодая, тихая девушка с мечтательной улыбкой, которая с радостью помогает мне в любом деле. Хоть в приготовлении порошков и трав, хоть в поиске нужных сведений, хоть в том, чтобы разжечь жар и уложить меня спать.

Но никто не тревожит наш странный покой.

Не вытаскивает, заламывая руки. Не расплетает три узла.

Не взывает к каким-то действиям или хозяйственным хлопотам, не навещает, после того, как Даг передает Кристе «кюна хочет побыть одна».

Не пытается убить.

Не прижимает по ночам…

Да, Эгиль-Ворон тоже больше не тревожит мой покой.

Хотя покоя-то как раз нет и быть не может…

Он выжидает… моего решения? Злобы? Какой-то ошибки, которая позволит уже ему действовать? Не знаю. Я получила так много ответов, что не могу пока справиться и с ними. Ем через силу, хотя стряпухи передают исключительно мои любимые блюда, отдыхаю тоже через силу.

С интересом я только к книгам отношусь и к свиткам… Потому что еще хочу — наивно — найти какой-то иной выход, кроме как в объятия Тьмы.

И что-то нахожу… А может только убеждаю себя, что нахожу…

— Кюна. Я хотел бы с вами поговорить.

Я так глубоко погружаюсь в свои записи, что не замечаю ни открывшейся двери, ни появившегося передо мной предводителя хрустальных.

Вздрагиваю, и тут же начинаю злиться и на себя, и на него. На себя — за мгновенный страх, что он сейчас может навредить. На него — что он вообще появился среди снегов и обрушил на целую лавину.

Взглядом нахожу стоящего возле дверей Дага. У охранителя спокойное лицо, и я выдыхаю — если он пропустил беловолосого, то уже получил какие-то объяснения.

Киваю Скьёльду на соседнее кресло.

А он дожидается, когда и Даг, и Вефрид уходят, и только потом наклоняется ко мне:

— Я не был вежлив с вами…

— Если вы пришли извиниться…

— Нет. Я не собираюсь извиняться, — тонкие губы хрустального кривятся, но в глазах его нет неприязни, — Вы — дочь Асвальдсона, который заслуживает смерти… даже если через вас. Вы — колдунья, пытавшаяся забрать сердце моего брата.

При этих словах что-то мелькает в его глазах, такое, что я напрягаюсь, и тут же вскидываюсь в защите:

— И за это мне тоже положена смерть? Поверьте, я знала об этом, когда шла в лагерь. Это ваш брат повел меня не на плаху, а к алтарю. Теперь я понимаю, почему… Но значит ли это, что я должна быть готова умереть сейчас?

И снова это странное выражение, частично занавешенное… удивлением. И мягкий грустный смешок:

— Никто вас не собирается силой вести к кругу, кюна.

— Только и ждут, что я пойду сама? — огрызаюсь. Выплескиваю то, что прячу сама от себя в темноте ночи, — В этом и был продуманный план Ворона?

— А вы у него спрашивали?

Я хмурюсь.

Понять не могу — что не так.

И потом понимаю — тон хрустального и отношение. Прежде наше общение было разговором обвинителя и осужденного, который не понимал, в чем его обвиняют. Сейчас же он говорит со мной на равных. Даже уважительно. Как с королевой. И женой друга…

Порывисто встаю и отхожу в сторону, обхватывая себя руками.

— Говорите.

— Вы не убили его, кюна.

Мне кажется, что рассудок помрачился, потому что я не понимаю, о чем он говорит…

Нет, понимаю.

Распрямляю плечи, как и всегда, когда речь идет о моем поступке, а не преступлении против короля, как считают все, и бросаю холодно:

— Это очевидно. Ворон жив.

Качает головой:

— Вы не убили, потому что сделали другое… — и тут же, будто без всякой связи, — Вы знаете, что колдуний прежде только уважали, а не боялись?

— Я родилась в те времена, когда людям не предоставляли выбора.

— Знаете почему нас считают самыми сильными колдунами Севера? — и снова я не могу понять течение его мыслей, — Не по тому, что, как в сказках, мы можем останавливать лавины или делаться прозрачно-хрустальными… Хотя кое-что можем. А потому, что храним память предков едва ли не с рождения этого мира. Наша сила и колдовство в тех знаниях, что рождается вместе с нами на протяжении веков… В долинах и верно забыли про это, но когда-то Бог был женщиной.

— Что в этом необычного? — всмотрелась в его лицо. — Женщин в Верхних мирах полно… О, — замерла, — Изначальный.

— Изначальная. — кивает довольно, — Великая Богиня сущего, содержащая в себе всех и всё. Она являла собой абсолютную власть, выше жизни и смерти, и наделяла частичками этой власти своих дочерей. И те не отказывали себе ни в чем… ни в жажде, ни в удовольствии, ни в ритуалах. Становясь все более жестокими.

Он говорил нараспев, будто читал заклинание, а я слушала, как зачарованная, не перебивая.

— Абсолютная власть может испортить даже совершенство. И когда Изначальная и её дети стали нести угрозу жизни, Бог стал мужчиной… Вот о чем говорят легенды, — последнее слово он произнес так, будто и не сомневался в том, что все это происходило едва ли не на его глазах, — А отголоски этих деяний превратили колдуний в олицетворение Тьмы. Позже светлое и темное сравнялось — и уже выбором людей стало бояться или уважать. Но…

— Что же? — поторопила его. Вот уж не думала, что ненавистный мне Скьёльд станет главным источником знаний. Стал. И даже наслаждался этой своей ролью.

— Светлое и темное никуда не делось. Так уж повелось — у всех одаренных сущность двойственна, как ночь и день, как наш мир. И ваше заклятие… стало бы оружием тени. Другой колдуньи. Но превратилось в благо света. Потому что глубоко внутри себя вы не способны убивать. Вы про жизнь, кюна…

Сглотнула.

Прошлась по библиотеке.

А потом устало опустилась в кресло и совсем не изящно потерла лицо.

— Вы так много знаете о произошедшем в ту ночь… Обо мне… — сказала с некоторой обидой.

— Не всё! — он, кажется, даже понял мои переживания, — Что-то я знаю от вас, от Ворона… да и множество донесений и людей с криками «Колдунья! Колдунья, покушавшаяся на короля!»

Передернулась. И ответила резко скорее по привычке, хотя уже поняла — грубоватость и напористая прямота в его натуре:

— Вы сами же кричали первым.

— И снова я не буду извиняться. Все так и было… но и у правды есть два лица. Я не знаю точно, что произошло тогда, я не ведаю ваших колдовских заклятий, но понимаю теперь, что вместо того, чтобы остановить силой своей инициации сердце короля, вы оживили оба.

— О чем вы? Мы и так были… живы прежде.

— Создали связь между вами двумя. Хотел бы я сказать «божественную», но, боюсь, боги сочтут это наглостью, а вы — насмешкой.

— Мне кажется… вы пытаетесь мне помочь? — спросила то, что хотела давно.

— О нет, — он ответил охотно. Уколол хрусталем. — Вы все еще дочь Асвальдсона и та, кто пришел с ножом за спиной. Но я хочу помочь королю.

— И как ему поможет то, что вы рассказали? Судя по предсказанию, единственное, что спасет его и замок — это притащить меня на круг и вонзить тот самый нож в мое сердце.

— Любое колдовство может быть двойственным, предсказания тоже. Кто были те умершие колдуны-камнетесы, что решили питать замок живыми? Я не знаю. Но даже если всеми вокруг обладает тень, ничто не мешает вам продолжать быть светом. Подумайте, кюна. Не на все вопросы можно ответить, и не на все следует отвечать мне.

Скьёльд коротко поклонился и вышел прочь.

А я осталась сидеть среди разоренных гнезд из книг и с сумятицей в голове.

ГЛАВА 18

Землетрясение началось в полночь.

Сначала была смерть и темнота.

Я проснулась от покалывания и гудения, проходящего через мое тело, проснулась, еще не понимая, что происходит. И уже спустя несколько мгновений лежала, распластавшись на полу, пытаясь нащупать вслепую хоть какое-то укрытие.

А потом Великий Отец поднял веки, всмотрелся в эту темноту и зажег Священный Огонь.

В долинах не трясло никогда. Но мы слышали об этом — и о камнепадах, и о большой волне с Юга, и о землетрясениях. И знали, что каждый раз, когда мир богов пытается соединиться с миром людей, не обойтись без жертв — и всегда нужно место, чтобы спрятаться.

Огонь разлился во Тьме, проникая в каждый её уголок. И тогда Отец создал каменную чашу, чтобы усмирить его.

С глухим звуком вниз что-то полетело — наверное, камень, как раз туда, где я только что лежала. Мне же удалось заползти под супружеское ложе. Не слишком надежное укрытие, под ним былодаже страшнее, темней и холоднее — я уже дрожала, а что будет дальше? Но можно хотя бы перевести дыхание и принять решение, что делать дальше.

Огонь дарил тепло и свет. Только некого было обогревать и нечего было освещать. И тогда Великий Отец достал остро заточенный нож и разрезал свою руку, давая крови стечь во Тьму.

Снова гул и грохот. Стены были слишком толстыми, чтобы рухнуть в одночасье — я это понимала — но каждая толстая стена состоит из маленьких камней, и оказаться под их грудой было смертельно опасно. Только куда бежать? На улицу? Я могу не успеть выбраться. Да и холод убьет вернее.

Я потянула за какую-то тряпку, которая лежала на краю кровати и усмехнулась, поняв, что это. Мое теплое домашнее платье… Вечером накануне я долго сидела в библиотеке, пытаясь перевести текст со старого языка на понятный мне — почему это это казалось очень важным — и вымоталась до предела. Так что, едва зайдя в спальню и скинув платье, рухнула на кровать. И вот теперь платье спасет от холода.

А от чего спасут знаки, сложенные в слова, которые складывались в неохватываемую пока моим разумом историю? Я обнаружила записи там же, где и свиток с рунами, решив исследовать, не завалилось ли чего еще жизненно важного в угол. И несколько дней после разговора со Скьельдом провела за книгами, заново переписывая историю. Зачем? Странно признаться самой себе в этом, но я просто не хотела думать о том, что происходит в моей реальной жизни… И о том, что королева оказалась не воином… не смогла. Может чуть позже…

Переодеваться в лежачем положении было непросто, но меня поторапливало понимание, что временное затишье — когда ничего не летит в голову и не пытается тебя уничтожить — лишь временное.

Капель крови оказалось много. Они смешались в ручейки и потоки, перешли из жидкого состояния в плотное и образовали твердь.

Куда бежать? Я попыталась рассуждать спокойно, ведь кому как не мне об этом знать. Я столько времени провела, изучая Сердце Ворона, что должна была понимать, где самое безопасное место в замке. Точно не в башнях, в одной из которых и расположились королевские покои.

Я решилась выползти наружу.

И когда успел погаснуть огонь в жаре и факелы?

Натыкаясь на камни на полу, я медленно пробиралась к двери. И в тот момент, когда уже почти достигла нее, снова раздался гул, а деревянное полотно распахнулось, и в лицо дыхнуло жаром факела.

Этого было мало… мало для того, чтобы пришла весна. Великий Отец решил пожертвовать своей плотью — кусок за куском он отрывал от себя, создавая моря и горы, землю и небеса, деревья и звезды. Он превращался в ничто и становился всем одновременно. Он погибал, но его плоть соединялась во что-то большее, давая этому миру жизнь.

Мои пальцы вцепились в Ворона раньше, чем его руки подхватили меня.

Я всхлипнула… Но он уже волок прочь, сначала — в нишу в коридоре, где мы переждали очередную тряску, затем — на лестницу. Молча. У меня тоже не находилось слов, хотя я очень хотела спросить…Что происходит и насколько это серьезно? Сможем ли мы и жители спастись, и куда он меня ведет? Где Даг и как он, мой чужой король, избегавший меня почти две седмицы, оказался рядом?

Великий Отец плакал. Не от боли — от счастья, глядя на зарождающийся мир. Его слезы превращались в богов и людей, в животных, птиц и рыб, во всех, кто мог жить и чувствовать.

Вниз, затем направо, еще немного… и вот мы уже в знакомом и не столь уж тайном проходе. Эгиль продолжал идти молча и сосредоточенно, к чему-то постоянно прислушиваясь. Одной рукой он держал факел, другой — мою руку, да так сильно, что мне было больно.

Я хотела этой боли. Боль значила, что я жива. А я будто впервые после многих дней заточения во льдах оттаивала и чувствовала себя живой.

Мы только один раз остановились, когда он снял свой меховой плащ и укутал меня в него, оглушая буквально своим запахом.

Но когда-то заканчиваются даже слезы. И вот последнии частички его плоти стали камнями, а глаза превратились в ночное и дневное светило.

Я вдруг поняла, куда мы идем. Встала неуступчиво и потянула его совсем в другую сторону. А когда он воспротивился, резко дернула и прозвенела в зарождающемся рокоте:

‍

— Стой. Мы пойдем и закончим то, что ты начал много лет назад.

Ворон замер… и медленно повернулся ко мне.

— Ты не знаешь, о чем говоришь.

Его голос… он будто другим сделался. Не таким, как я помнила…Почему?

— Знаю, — сказала уверенно, хотя никакой уверенности не ощущала. — Теперь — знаю.

В начале времен от Великого Отца не осталось ничего, кроме бьющегося сердца. Которое может узреть лишь колдунья.

ГЛАВА 19

Эгиль втыкает основание факела в зазор между камнями и делает ко мне небольшой шаг.

Так странно снова стоять близко.

Я уже успела отвыкнуть от того, насколько Ворон высок. От его пряного дыхания отвыкла. От одновременного ощущения холода и жара его тела.

Глухие удары, будто кто-то колотит огромной ногой в железном сапоге из детских страшилок по основанию замка, остаются где-то на краю сознания. Сейчас во всем мире только мы вдвоем — и даже если в следующее мгновение будем погребены, я не пожалею.

Я тоже делаю шаг и утыкаюсь лицом в его грудь.

Глупая, глупая королева, которая полюбила своего короля, взявшего её в жены для того, чтобы убить…

Сердце Ворона колотится неровно… Будто его удары притворяются человеческими, а на самом деле вторят лишь одному, тому, что толкает замок с его каменного постамента.

Я вдруг понимаю многое… еще больше, чем поняла минуту назад. И шепчу, чувствуя, как начинают бежать слезы по моим щекам.

— Ты и есть замок…

И тут же.

— Я прочитала те десять рун по-другому.

Король вздыхает. Как-то печально — даже по вздоху я слышу, что его голос изменился. Он стал… старее.

Мне так много надо ему сказать, спросить, но есть ли у нас время? И живительной струей внутри меня отзывается усталое «Есть».

Впервые со мной заговорил камень…

— Я колдунья, — отвечаю в никуда и ему, только ему. Не шепчу уже — говорю в полный голос, — Моя суть и сила связана только с собственной плотью, а не с внешней стороной. Может поэтому только колдуньи могут услышать сердце Великого Отца — он тоже лишь от собственной плоти смог создать весь мир. Может поэтому я слышу не только его сердце… но и многие другие.

Вокруг стало тихо и будто теплее.

— Скажи, ты доверяешь Скьельду? — продолжаю, волнуясь.

Эгиль понимает, о чем я спрашиваю, без пояснений. И потому отвечает спустя какое-то время, обдумав:

— Меня брат всегда поставит перед тобой.

Киваю.

Так и должно быть… так и должно.

— Он многое мне наговорил… И, возможно, не все из этого было правдой. Но сам того не ведая он повторил слова единственной колдуньи, с которой меня столкнули боги. Что не в словах суть, не в заклятиях, а в тех помыслах, что вкладываешь в них. Я слышала твое Сердце, Ворон, еще тогда, когда не понимала, что я слышу. Возможно потому не смогла тебя тогда убить.

Меня обнимают его руки. Притягивают к себе, прижимают — ласково и сильно — а потом я чувствую почти невесомую ладонь на своих волосах и легкий, как изморозь, узор признания:

— Я чувствовал, что мне придется защищать тебя — может и от самого себя — когда еще не мог чувствовать. Когда мое сердце было сковано льдом. Возможно поэтому взял тебя в жены… Возможно для того, чтобы в какой-то момент понять — король не имеет права убивать свою королеву.

Прикрываю веки.

Король, которого невозможно отравить, потому что неведомый талисман, созданный колдунами прошлого, предупреждает его о малейшей опасности. Я видела этот талисман — разноцветный камень, если был опущен в отравленное вино, мог менять цвет.

Король, которого не возможно убить кинжалом, поскольку он успевает проснуться до того, как острое лезвие перережет ему горло. Который не доступен в бою, потому что его заговоренные доспехи и шлем гнут мечи, а ловкость отвергает стрелы.

Ибо Тьма укрывает его плечи.

Король, который готов потерять то, что он собирал годами, потому что влюбился в свою королеву…

— Но королева может принести жертву, — сообщаю тихо.

— Вижу, Скьельд и верно говорил с тобой…

— Ты тоже сделал не мало для моего желания. Разве не каждый твой шаг был направлен на то, чтобы приручить меня?

— Приручить? — хриплый смешок, — Именно… Но ты успела быстрее, моя королева.

Жаром обдает от его слов. От того, как берет он меня пальцами за подбородок и поднимает лицо. От его взгляда и губ, обветренных и жестких, будто последние дни он проводил исключительно на улице…

И от его глубокого поцелуя тоже жарко.

Я отрываюсь от них, чтобы улыбнуться — почти счастливо — и прошептать:

— Когда-то ты поднес огниво, чтобы разжечь огонь моей силы. Огонь, что загорелся внутри меня и с каждым днем горел все ярче. Огонь, который растопил лед… Я чувствую, что могу больше!

— Ты уже это сделала, — он всматривается в меня с улыбкой, но глаза его не улыбаются. А потом говорит то, отчего и я перестаю улыбаться, — Растопила лед, что сковывал и сдерживал мое сердце… лед, что удерживал этот замок от падения.

Падаю я.

В пропасть осознания.

Могу ли я быть виноватой?

— Твой огонь лишь ускорил немного то, что и должно было произойти. Эта история длится несколько веков, — Ворон говорит серьезно и держит меня крепко, так крепко, что можно пока остаться на земле, — Столько, сколько существует замок. Я и сам только недавно понял, в чем заключается проклятие… Да, замок дает его властителю силу и талант завоевателя. Неуязвимость, нечеловеческие способности. И забирает возможность остаться человеком. С каждым кристаллом в моей короне я все больше врастал в его каменную плоть… Но за все требуется расплата. Я нашел те десять рун, а также летопись, в которой говорилось про жертвы… С каждым веком этих жертв становилось все больше, а владельцы сменялись все чаще…

— Все может быть не так! — возразила упрямо, — Я тоже нашла те десять рун и совсем другую летопись. Я сумела понять её… и пусть эта легенда не про замок, про другое… Но она лишь подтверждает — самим своим существованием и другим прочтением рун! — правы те, кто говорит: мы сами выбираем, каким путем пойти. И жертвой вовсе не смерть может стать, а жизнь!

— О чем ты?

— Что есть противопоставление гибели? — зашептала жарко, — Рождение. Мы можем зачать на круге наследника… я знаю, как помочь природе, чтобы это точно произошло…

Отшатнулся.

— Ты желаешь нашему первенцу такой судьбы?! Он получит проклятье по праву своего рождения!

— Но ты не знаешь этого точно!

— Как и ты не знаешь точно того, что твой путь поможет!

Мы уставились друг на друга зло — будто не спасти пытались один другого. И Ворон отступил первым — точнее, приблизился и снова прижал к себе:

— Замок разрушается. И я чувствую, как опадают мои крылья. Я не могу рисковать…

— Я это тоже чувствую. Всегда… Ощущала тебя после первой нашей ночи так, что полагала себя сумасшедшей. Но когда попала в замок — чувствовала только стены. И ника не могла понять, что стало причиной? А теперь, зная о вашем единстве, — я не плакала, но была близка к этому, — поняла. Ты не сможешь жить без Сердца Ворона… Неужто предпочитаешь умереть?

— Предпочитаю не стать очередным безумным королем, вседозволенность которого ведет к самому простому решению. Я и так был близок к этому. Да, я получил силу вместе с проклятием, а с ними и ответственность за то, чтобы удержать эту силу, чтобы завоевать для Севера как можно больше. Но я осознал — моя ответственность совсем в другом…

Он замолчал. Напрягся. Прислушался…

Отдаленный рокот и несколько толчков осыпали мелкие камни вокруг нас.

Я вдруг поняла, что у нас — у меня — совсем немного времени, чтобы убедить его.

— Истинная женщина, — вцепилась в его плечи, впилась взглядом в лицо, — делает все, чтобы напитать огнем своего мужчину и дать ему силы возвысится до небес.

Дрогнул. Вместе с близким грохотом.

А потом ответил:

— Истинный мужчина… сделает все, чтобы его женщина безопасно ходила по земле.

Он резко провел перед моим лицом ладонью и что-то шепнул…

И на меня обрушилась темнота.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ.

СЕРДЦЕ КОЛДУНЬИ.

ГЛАВА 1

Солнце встает будто нехотя.

Словно оно уже устало, хотя день только начинается.

А я снова встречаю каждый рассвет, как делала в долинах.

Не потому что меня назвали дочерью Рассвета… и потому.

Меня оставили на пороге отчего дома тогда, когда ночь переходила в день, тьма — в свет. И только сейчас я понимаю, какой глубокий смысл вложила моя мать в эту двойственность. Двойственность перехода и того камня, что у меня на шее. Прозрачного, но черного.

Я сама выбираю на какой мне быть стороне. Вольна выбирать каждый раз.

И каждый раз, когда я смотрю в окно на разгорающиеся лучи, я чувствую связь с той женщиной, которую — уверена — больше не увижу никогда. Чувствую её любовь и заботу, которую она могла дать единственным возможным для нее способом.

Рыжая… Мне кажется, она была также вспыльчива и переменчива как пламя. И летела вперед со скоростью искры, гонимой ветром. Легкая и одинокая — но без капли жалости. Колдуньи одиноки именно потому, что никогда не чувствуют себя одними — весь мир разговаривает с ними, каждый листик откликается на их ласку, Тени приходит к ним в полночь и преклоняют колени… А они летят, стремясь охватить как можно больше, вслед за шепотом леса, подгоняемые, порой, страхом за свою жизнь.

Я была неправильной колдуньей. Может потому, что меня воспитала не община. Может потому, что мой отец был уж слишком человеком — жестоким, мстительным и лживым. Но я слишком крепко стояла на земле и слишком полюбила людское тепло, чтобы раствориться в этом мире до конца…

Уже совсем не робкие лучи подсветили Белое море, покрывшееся темными пятнами весны, — пройдет всего несколько седьмиц и лодки выйдут на промысел — и острые скалы, которые подпирали мой новый дом с одной из сторон.

Смешно вспоминать, но я считала Белое море — мертвым, изрезавшие берег рытвины опасными, а людей, живущих здесь — ледяными духами, крадущими младенцев. Не видя, не зная о хоть о чем-то… Ястребиная крепость на Перевале, отданная мне согласно брачному сговору, оказалась по-настоящему теплым и живым местом. В котором меня ждали и которое сразу пришлось по душе и мне, и всем тем, кто отправился со мной. Что там крепость… Самый настоящий замок, дважды превышающий ту, в которой я провела детство и юность. Если Сердце Ворона подавляло своим мрачным величием, то это место божественные камнетесы сделали для радости.

Которую я не чувствовала…

Вздохнула и погладила сотни раз развернутый и свернутый свиток. Я помнила наизусть каждое слово. Каждый знак. Мне не нужно было смотреть на них, чтобы прочесть, но мне нравилось думать о том, что пальцы моего короля прикасались к ним…

«Будь послушна моей воле, Эсме. Я отправляю тебя туда, где будет безопасно, вместе с теми, с кем тебе будет приютно. Ни одному из нас не подвластны тайны Тени, чтобы принять верное решение, потому самым верным будет то, что чувствует мое не до конца замерзшее сердце. Уходи, Эсме, но я должен остаться. Совладать со своей Тенью. Я сделаю все, чтобы ты вернулась — или найду тебя сам. А ты сделай все, чтобы остаться и защитить наш народ».

Не знаю, что за колдовство повергло меня в длительное беспамятство, но очнулась я уже далеко от содрогающегося замка. Сначала от того, чтобы вернуться, меня удержала слабость, потом — этот свиток и Даг. И все-таки я не выдержала — на вторую ночь сбежала, взяв самого сильного коня и самую теплую шкуру… и тогда боги завалили проход, по которому мы успели уйти.

— Вы ничем не поможете, кюна, — Скьельд первым догнал меня и почти грубо потряс, пока я смотрела на груды камней и льда, глотая слезы гнева, — Не делайте бессмысленным все те приготовления, что были совершены ради вашего безопасного перехода. Бессмысленным то, что я пообещал Ворону…

Он замолк и отвернулся, не договорив.

Я досказала:

— Обещал не убивать меня?

— Видят боги, — зашипел беловолосый сердито, — Я бы потащил вас на ритуальный круг, дай он мне хоть знак… Я лишь надеюсь, что Ворон летает выше и видит дальше.

Он подтолкнул моего коня и сам поехал прочь, завидев примчавшегося Дага, которому хватило ума промолчать по поводу моего поступка, а я вернулась в лагерь. Осмотрела доверху набитые повозки, испуганно жавшихся друг к другу людей и мысленно махнула рукой.

Вот чем Эгиль был занят последние дни. Он знал, что замок начнет разрушаться — чувствовал то, что не чувствовала я. И собирал в путь и самое нужное и ценное… и наш народ.

А дальше был жуткий переход длиной в две седьмицы. Постоянный холод и ветер, лед под копытами лошадей и страх, что это не закончится никогда. Тоска по тому, что мы оставили и ужас неведения, что происходит позади. Мы ушли не тем путем, которым добирались до замка, отправились тайными тропами, выведшими нас сначала ко льдам Белого моря и узким расщелинам, похожим на морщины великана, а потом уже и до Ястребиной крепости.

В которой всем пришедшим хватило места и работы.

Воины остались с Вороном, хрустальное племя, передохнув, тут же направилось в свой замок, семьи ярлов и простой люд тут же принялись хлопотать и обживаться, ну а я… Как послушная жена покорилась решению Ледяного короля. И не только потому, чтобы защитить народ…

Решительно захлопнула ставни — спальню и так выстудила, хватит — оправила теплое платье и вышла из покоев. Пора было браться за хозяйские хлопоты.

ГЛАВА 2

— Когда твой свадебный обряд справим?

— Когда не только на Перевал, но и в вашу душу весна придет… Или когда вы мне пообещаете, что не сорветесь неожиданно с места.

Даг говорит спокойно и деловито, как и всегда. И смотрит спокойно — без укора или ожидания. Наверное, тем он и приглянулся мне — спокойствием, уверенностью и правдой хоть в ответах, хоть в вопросах. Потому и я с ним не скрываюсь:

— Ни одна женщина этого не пообещает — будь она колдунья или жена короля.

— А вам бы стоило… — кивает он на мой пока плоский живот, но я останавливаю его жестом.

— Это тебе следует заняться своей жизнью. Если же мне понадобится услуга… как и любой воин, семейный или нет, ты встанешь на защиту своей королевы.

Прикипел Даг ко мне, видела. Привык всегда передо мной и, в то же время, в моей тени. Но пусть мне будет не хватать родного плеча рядом, его и самого вскоре начнет тяготить обязанности личного охранителя — уж слишком пламенно смотрят влюбленные друг на друга. Да и не бывает таких охранителей у королев — у них в распоряжении все войско. И каждый готов сложить свою голову и на мои колени, и под чужой меч, защищая меня.

Каждый в крепости уже принес мне клятву верности на большом дворе…

— С радостью приглашу на пир… как только приведу в порядок дом, кюна, что вы щедро мне отдали, — будто нехотя, но, в то же время, с потаенным радостным ожиданием, промолвил Даг.

— Ты заслуживаешь всех домов округи, — улыбнулась. — Они, пустые, будто и ждали жителей Черного замка.

Ястребиная крепость оказалась большой, добротной и малонаселенной. Здесь жило несколько ярлов со своими воинами и семьями, ремесленники, слуги, торговцы — но последние временно. А всё остальное будто и правда нас дожидалось… Целый этаж главного дома, предназначенный для королевской четы, многочисленные помещения, каменные и деревянные дома за укрытием крепостных стен. Жадно вобрали они в себя каждого, кто пришел унылой, покрытой инеем вереницей повозок, коней и надежд… И продолжали вбирать.

До крепости то коровы доходили, то табун великолепных лошадей, то воины для усиления защиты, то диковинные сокровища — всё по распоряжению Ворона с разных краев. И каждый раз я вздрагивала в надежде, что ворота впустят не только нужное и полезное… Может хоть весточку? Но распоряжения Эгиль отдал, как выяснилось, давно, а новых сведений о моем муже не поступало. Уже два лунных цикла. И не возвращались гонцы, отосланные к Сердцу Ворона. С той стороны тоже никто не казался…

Потому вместе с новой жизнью внутри меня еще и тревога и страх расцветали.

Кажется, Даг поймал их отголоски в моих глазах:

— Уж что я понял об Эгиле — Вороне, так это то, что он всегда выполняет задуманное, — заявил мне успокаивающе. — Вы еще встретитесь, кюна, когда придет время и судьба…

Кивнула. Время и судьба… На Севере время будто растянулось и не подчинялось никаким богам и помыслам, только собственным желаниям. А норны, плетущие нити судьбы для каждого живого существа, и вовсе позабыли про то, как плотно, еще до моего рождения, были связаны наши с Эгилем шерстяные пуповины.

И пусть повсюду раскрывала свое сияние весна, восстанавливалось сообщение и торговля, деревья уже не пугали своими вымершими остовами на фоне беленого снега, и с моря пахло солью, а не льдом… Вот только сложные переходы, горы, запутанные дороги и большие расстояния между поселениями делали каждую весточку долгожданной, каждого гостя — неожиданным, а каждый день ожидания — бесконечным.

Где ты, мой король?

Ястребиная крепость прильнула одним боком к скале над морем, с другого была надежно защищена хвойным, необыкновенно пахнущим лесом, а еще с двух — более пологим склоном с луговыми выпасами и широкой дорогой, долго и криво спускавшейся к одной из долин и небольшому порту, где располагались и боевый драккары, и рыбацкое поселение — все принадлежавшее Ворону. Оттуда каждую седмицу шли до нас нас обозы с рыбой и морскими дарами, которые в специальном отроге сушили, вялили и солили. Через порт же шли прочие дороги, и из хозяйственных книг и разговоров с ярлами я узнала, что здесь была весьма налажена торговля и обмен на хвойные стволы, смолу, которую использовали для лодок, а также крашеную шерстью и пушнину от наших мастериц и скорняков.

Добротное хозяйство, в котором я тут же разобралась и была вовлечена в ведение. Место, которое я тут же полюбила за его живописность. Дом, который сразу меня принял, и люди, что смотрели на меня открыто и с некоторой долей восторга и гордости, что у них такая королева. Даже слава колдуньи мне на руку сыграла — тут уж Криста и другие жены пришедших ярлов постарались, поведав, сколь сильны мои целительские свойства и сколь далеко и глубоко видит сердце.

Я никогда не чувствовала себя столь близкой к счастью. И если бы не беспокойство об оставшемся за снегом короле, ложилась бы спать каждый вечер со счастливой улыбкой. А так… и полночи могла провести, вжимаясь в слишком большой для одной меня тюфяк.

Неужто не вернется? Или вовсе сгинул? Или решил, что не нужна я ему более?

Отогнала прочь темные мысли — ничем это не поможет ни Ворону, ни мне.

Я должна в него верить, верить в то, что он понимал, что делает. Что справится — пусть не с замком, а с колдовством. Выстоит. Что отправил меня прочь не потому, что побоялся не совладать с желанием убить ради власти, а защищая. Что жив… Ведь чувствовала я это. Чувствовала!

В конце концов разве не убедилась я, что Хеймдалль передал Ворону дар предвидения? Иначе как бы еще он мог еще тогда, целую жизнь назад, предусмотреть, насколько именно мне понадобится Ястребиная крепость? И подарить её в качестве свадебного дара колдунье. Как бы ему удалось согнать сюда столько людей и полезностей, превращая это место почти что в процветающий город? На выпасах уже началось строительство с моего разрешение, а внутри крепостных стен бурлила жизнь, до которой даже в долинах далеко было. Откуда бы ему понимать, что не принесу я дар новой жизни на круге из рун — потому что понесла еще тогда, когда мы были друг с другом последний раз… в день, когда Скьёльд появился в Сердце Ворона?

А то, что я его не чувствую, не слышу… так верно, стоит просто громче кричать, чтобы услышал он…

Вдохнула побольше воздуха и запела, стоя на самой высокой башне и глядя на угасающее солнце.

Тревожный сон меня терзал, уставшего за день.

Всю ночь и вечер я летал, парил на высоте

С ветрами вместе над холмом знакомым и родным

Где мать, отец и дом родной под снегом зарыты.

Я у порога теперь стою, кругом шумит толпа.

Весенний день идёт к концу и ярмарка пуста.

Старик седой и молодёжь смеются и поют.

И на широкий вольный холм дары свои несут.

Кругом соседи, ребятня, родня и отчий дом.

Смотрю на камень близ себя и верится с трудом.

Лежит он здесь сотни лет, привык к дождям и ветрам.

Широкий холм его хранит, не даст забыть и нам.

Но мой полёт не просто так свершился в эту ночь

В награду камень мне послал рассвета дочь.

Она — лицом и телом белая как снег.

Из тени камня приплыла с оружием в руке.

И бросив меч к моим ногам склонилась мне на грудь.

"О милый, я тебя по прежнему люблю!"

Уж я её любил, ласкал на зависть всем в эту ночь.

Цветок огня, мою любовь, холмов долинных дочь.

Мы слились с ней в одно не помня ни о чём

Очнувшись тихо застонал я с криком петухов

Открыл глаза- о боже мой! Но где же милый свет?

Я далеко за пеленой, холмов в помине нет….

ГЛАВА 3

— Ворф круг мира очертил, а ты его выдернул прочь и убил! Нет этому прощения!

— Прощения твоему брату нет, что дочь мою изничтожил! Я в своем праве! И пусть кюна рассудит!

— Да, да, пускай!

Мы сидели на главном дворе, том самом, что и для праздников и для казней годились с древних времен. Вчера — свадебный обряд. Его годи совершал, которого здесь почитали как нигде — наверное потому, что это мудрый старец был, служивший и всем богам, и всем людям, служивший с уверенностью внутренней и добротой.

Хорош жрец в Ястребиной крепости, по мне даже хорош.

Только такому и доверять лучших.

Вчера была Дага свадьба и его Вефрид. Такая свадьба, которую я и сыну бы своему пожелала, а особенно — дочери.

Благословенная и божественной, и земной любовью.

Обрадовавшая и старых, и малых.

А сколько чувств в глазах Дага было, когда мы сидели на свадебном пиру! Пропал мой охранитель… чтобы возродиться в совсем иной роли. И это делало меня счастливой. Счастливей, во всяком случае, чем обычно.

Но то было вчера — а сегодня уже суд на том же месте, среди свободных. Сама ведь эндаг назначила на первый день роста луны, сама же требовала, чтобы тинг не позже полудня становился, чтобы завершить все дела до захода солнца.

Первая же и села в свое резное кресло.

Раз в лунный месяц мне приходилось становиться судьей и самой следить за свершением правосудия — как прежде старший ярл крепости. А в помощь мне — остальные ярлы, и владеющие землей.

В спорах простых без нас обходились — с помощью кулаков или штрафов. Или при словах хранителей законов, лагманов. Законы не были писаны — кем бы? — только в головах умных и существовали. А слово короля, кюны, главного ярла, конечно, закон, но и нам нужна была помощь, чтобы не спутать чего.

Или не тратить времени на ерунду.

Так что лагманы разбирали мелкие споры и кражи, залоги и обман, землю когда кто поделить не мог или чью-то дочь требовал в невесты, а то и сына — в воины, если с точки зрения семьи неверно требовал. Тогда к хранителям и шли, чтобы рассудил — ведь одно его присутствие и знания были гарантией того, что законы будут соблюдены. И наличие такого человека на своей стороне во время ведения тяжбы часто означало успех, поэтому законоговорители должны были быть абсолютно нейтральны, а склонение их на свою сторону с помощью денег или подарков во время тинга было строго запрещено.

И с убийствами, порой, разбирались сами… Что в Долинах, что на Севере разрешена немедленная месть. Наследники убитого имели право сразу же зарубить убийцу. Тогда клали одного человека против другого, и никакие виры не должны были уплачиваться ни одной из сторон. Но ежели кто к тингу решил обратиться, и не достаточно было даже шести лагманов…

Я слушала громогласные обвинения двух семей и думала, как же поступить.

Оправдать потерпевшую сторону, того, кто взял жизнь обидчика вместо его денег? Вроде бы по закону будет. Ворф этот, убиенный, и верно подло поступил — изнасиловал невинную девицу. И пусть потом женихом себя же предложил, да только не помогло — она, вопреки воле богов и людским мольбам, сама на себя наложила руки. Так что отец в праве… Вот только когда он пришел за насильником, тот очертил круг мира, что означает требование тинга и его неприкосновенность до того, как судьи примут решение. Нарушить этот закон, выдернуть из круга и вместо судьи принять решение — значит протянуть кровавую вереницу убийств через несколько лет.

И ведь ни денежная вира обе стороны не устроила, ни то, что каждая семья потеряла по важному человеку… Не договорились.

— Я призываю вас в свидетели, что я обвиняю Ворфа в том, что он стал причиной смерти моей дорогой дочери. И что я правомерно законно напал на него и убил, пусть брат Ворфа Рагнейд говорит обратное, — рычал седовласый мужчина

— А я говорю, что за смерть моего брата убийца, Сонтор, должен быть объявлен вне закона и изгнан. И никто не должен давать ему пищу и оказывать ему какую-либо помощь. Я говорю, что он должен лишиться всего добра и половина его должна отойти мне, — кипятился Рагнейд, — Потому что доход наш промысловый на Ворфа ложился, как и дани, и без него нашей семье тяжко станет. Я объявляю об этом так, чтобы все слышали.

Ох.

Изгнание и объявление вне закона — самое суровое наказания, после которого, по сути дела, обвиняемого на землях Ворона мог убить кто угодно, когда угодно и каким угодно способом — без угрозы суда. Проще уж самой лук достать…

Вот как поступить? Они оба виноваты — и оба правы.

Оба болят душой — и готовы душу эту отдать за деньги.

И соседи при этом… Верно говорят, на войне все проще.

— А ведь обвинитель не женат, — наклонился вдруг ко мне годи, который все то время, что стороны спорили, стоял подле.

Старец просто так говорить не будет…

Улыбнулась коротко. Встала, знаком показывая, что решила. Замолкли все.

— Выслушала я вас. Каждому верю… Смерть за смерть вы взяли — а счастливее не стали. Смерть за смерть если еще возьмете, и я вас принудить к этому попробую — и всех вир не хватит, чтобы завершить. Но вот жизнь за жизнь, да к новой жизни… Соседи вы, и если бы не горе, которое вас разъединило, а не объединило, друзьями остались бы. Так что бы не связать две семьи заново? У Сонтора еще две дочери подростают… Могли бы и по другому пути все пойти, верно? Пусть породниться дважды не выйдет… так пусть хоть единожды будет. Выбирай, Рагнейд, жену себе… Оба не в убытке окажетесь, а в прибыли. А ежели не хотите… — мой голос сделался стальным, — оба в изгнание отправитесь. Не нужны мне кровавые реки у порога моего дома. А за пределами стен убивайте друг друга — все равно на том закончите.

Замолчали.

А те задумались.

Переглядываться начали.

И судя по одобрительному гулу — верное решение примут. И всем удачное…

Но от довольства и следующего спора меня отвлек всадник, что спешно въехал во двор, спешился, и бросился, запыленными длинными дорогами, мне в ноги.

Я вцепилась в подлокотники кресла и не зря. Дурные вести принес гонец с первым же словом.

— Сердце Ворона пало…

ГЛАВА 4

Одни говорят, что темного альва нет, альва нет,

Что он подох вчера в обед

И был зарыт на псарне.

“Всё это не так”, — другие твердят, — “Он жив, как тысячу лет назад”.

Это воин, они говорят,

Пришедшей с юга армии.

Тупой сасанах** идёт воевать, туда воевать, сюда воевать.

Пускай идёт, а нам плевать,

Вы согласитесь, братья.

И может быть я слегка поддат,

Да что скрывать — я же пьян в ручей!

Я всё равно не боюсь мечей

Пришедшей с югов армии.

Нестройной гурьбой не альвы идут, вражины идут, южане идут.

Стрелы в щиты их нечасто бьют,

И флаги из тряпок спряли.

Гремит раздолбанный барабан,

Шагает за болваном болван.

Такой вот бардак и котлован,

Пришедшей с югов армии.

Блуждал по горам врагов отряд, южан отряд, неделю подряд.

И там их встретил, говорят,

Баран по имени Барни.

Солдаты сильны, но баран сильней,

Они смелы, только он смелей…

Вот так баран столкнул коней

Пришедшей с югов армии.

А если за мной сам альва придёт, темный придёт, колдун придёт,

Всё выпьет в доме, что найдёт.

Нет ничего кошмарней!

Ему скажу я: «Вали за гряду»

И сходу ему заряжу в дуду.

Пускай он, карл, уходит прочь

Вслед за южной армией*

* Сильно переделанная скандинавская песня «Что дьявола нет»

** Сасанах — кельтское ругательство, относящееся к нашему миру, но весьма подходящее и здесь

Сведения о Черном замке стали лишь началом.

Как соединяются пока еще грязные ручьи из талого снега и черной земли в единый поток, так и к нашим стенам стекалось все больше гонцов, воинов и посланников от разных крепостей.

Вопрощающих — что же случилось с вотчиной их короля?

Скорбных — будто мы уже кого-то похоронили.

Настороженных — как поведет в такой ситуации себя кюна с Долин, ставшая хозяйкой самой сильной крепости после павшего Сердца Ворона и дома хрустального племени?

Предупреждающих — о том, что по горам идут чужаки. Много чужаков со стороны долин. И пусть им не хватит сил на то, чтобы захватить Север, но кто-то точно решил укрепиться на Перевале. Уж с каким умыслом — или что за глупость и помрачение случилось с неизвестным их предводителем? — не важно. Северяне не будут этого терпеть. Уже две стычки было. А воины из-за гор все прибывают и, похоже, нацелены на одну из важных крепостей, что лежала на основной дороге, соединяющей Север и Юг. Может стоит им туда поспешить, чтобы разогнать прочь?

Неуверенных тоже было полно — бросил ли их Ворон на то, чтобы самостоятельно дела улаживали или грядет объединение?

Если бы я знала… Я только верить могла и чувствовать. Что мой муж жив. Но не раз спрашивала себя — не обманываюсь ли? Может его частичку таким образом воспринимаю?

Может мне просто хочется обмануться?

Как могла отвечала всем.

Что Сердце Ворона пало, но не под ударами врагов, а божественной волей — землетрясение разрушило основание, а льды и лавины докончили начатое. И пусьб большую часть богатств удалось спасти и люди почти не пострадали — вот в это мне хотелось верить особенно отчаянно — Черного замка больше нет. Но это не значит, что никто больше не услышит вороньего крика. Надо лишь немного подождать…

Так и сказал мне первый гонец — подождать придется. Завалы не дают пройти к самому замку, точнее, невообразимой груде камней смешавшимися с острыми пиками. Но там нет людей — и кто бы ни был прежде, точно ушли. Другой тропой, ему неведомой.

И с окрестных городков тоже донесли, что слышали о многолюдной веренице.

Но почему не в мою сторону? Не к Ястребиной крепости, если то был Эгиль? И по каким причинам он не дает о себе знать?

Не нужна больше?

Досадливо стукнула по стене и тут же погладила теплый камень — привыкла я за время проживания в павшем замке общаться с домом как с живым существом. И Сердце оплакивала из глубины души — ведь именно там я стала той, кем не могла себя почувствовать прежде.

Женой, хозяйкой, матерью.

Любимой женщиной…

А ведь для Эгиля он много большим был… местом, что давало ему силу и власть, что делало его королем Севера в той же степени, что и победы. Что дарило жизненную силу и неуязвимость.

‍

Вдруг он теперь ослабел? Или прочие косо начнут смотреть и потребуют подтверждения того, что Лед остался прежним? Что если теперь каждый нож, каждый яд достигнет цели — и все из-за того, что я в какой-то момент не смогла…

— Вы еще пожалейте, что не напоили мертвую кладку своей кровью досыта, — раздался сердитый голос.

Даг как всегда подошел неприметно. Уже седмицу как своим домом жил, но не мог все избавиться от привычки проверять меня.

— Жалею иногда, — ответила просто. — Теперь я жива, а замок — мертв. И что с Эгилем…

— Хорошо все с ним будет, — буркнул бывший охранитель, — не уподобляйтесь соседним крепостям, которые уже поговаривают, что Ворону придется снова доказывать, что он властен над ними. И что вообще существует.

Улыбнулась, почему-то расслабляясь от его слов:

— За этот год столько всего произошло, а ты все меня поучаешь…

— Кюна! — запыхавшись, к нам подлетела служанка, — Хрустальное племя у ворот!

И все-таки не полюбила я Скьельда как должно брата короля любить. Потому что на короткое мгновение мне показалось, что мы в осаде…

Сама же себя обругала и поспешила к воротам.

И правда хрустальные — причем в большом количестве. И мой заклятый друг, как всегда недовольный, спешивается впереди всех. Подходит, кланяется вежливо и как-то значительно хмурится, когда смотрит на мой живот.

Вот же колдун!

В крепости до сих пор никто не знает, кроме Дага и годи, а этот и без признаков все понял.

От сердитости и приветствие вышло скомканным и удивление — раздраженным.

— Отчего своих лучших воинов взяли?

— Ястребиная хоть вдалеке от путей, но содержит самое ценное, — голос Скьельда прозвучал ровно.

— Сами решили или надоумил кто? — я подалась вперед.

— Об этом и хотел поговорить, кюна…

— Идемте. О людях ваших и лошадях позаботятся, а вы со мной на этаже останетесь…

Мы пришли в небольшую залу, где нам никто не мог помешать, и беловолосый тяжело опустился на предложенную скамью.

— Рассказывайте, — я села рядом и дотронулась до его руки, принуждая. — Любые подробности. Сведения. Даже домыслы. Все важно.…

— Да и рассказывать особо нечего. — предводитель хрустального племени мрачно уставился в противоположную стену. — Еще прежде того, что мы покинули Сердце Ворона, Эгиль взял с меня обещание, что я не только провожу вас до Ястребиной, но если что случится с замком — возьмусь за вашу защиту.

— У нас достаточно воинов, чтобы противостоять угрозам соседей — если кто рискнет, — нахмурилась. — Дело не в них, да? Воины с долин… они все-таки существуют? Поправ достигнутых договоренностей о торговле и мире отправились мстить?

— Да.

— Жалкой горсткой? Или дозорные тоже не все видели?

— Количество их непонятно… Не все, но несколько крепостей они возьмут.

— Каких? И… на что они вообще рассчитывают? — я вскочила и зло топнула ногой, — Даже не объединенный Север много сильнее — а южане наверняка сотни воинов потеряли по пути. Как вообще взялись так быстро? Не могли узнать, что Лед слабеет…

— Раньше вышли, это точно, — кивнул хрустальный. — А по каким причинам… Пока и не важно, наверное.

— Ну а нам что теперь делать?

— Ждать.

— Чего же?

— Может Ворон даст знак какой… — слова Скьельда с сомнением прозвучали, а я только руки сцепила. Ждать?

Да когда это у меня получалось?

ГЛАВА 5

«Гнев человека имеет начало в желчи, крепость сил — в сердце, память — в мозге, смелость — в легких, смех — в селезенке, вожделение — в печени», — учила меня Нья.

Так и лечили.

Печень — если мужских сил не доставало, легкие — если смелости. И, наоборот, упражняться заставляли, если надо было сил набраться и укрепить сердце.

А как тоску вылечить? Душу, которая болит по несбыточному пока?

Действием, только действием.

Удивительно, но первым меня понял Скьельд.

— Куда отправимся?

Я дрогнула.

Два дня они в крепости, два дня я думаю обо всем происходящем — и была уверена, что мысли мои текут независимо. Колдун хрустальный… чует.

Нашел меня в небольшой угловой комнатке… И нашел, что спросить правильного.

— Никому не говори, — сказала резче, чем планировала. И уже без всякого почтения, потому как приняла, как своего. Не полюбила, но приняла — в благодарность за новости и его постоянную готовность быть на стороне Эгиля даже когда тот не хочет, — Воины все здесь нужны, ни к чему вести их на бой неизвестно куда и неизвестно с кем… И вообще уводить отсюда — единственного нашего дома.

— Да таких домов можно сделать…

— А мне этот нравится.

— Хорошо. Даже охранителю твоему бывшему не скажу ничего, — чуть насмешливо кивнул беловолосый. И он принял, раз забыл про почтение, оставив уважение только.

— И отговаривать не будешь? И не запрешь? — всмотрелась в него.

— Не выйдет ведь, — вздохнул и покачал головой, — Что бы я ни сказал — не выйдет… Его ведь искать пойдешь, как он бы пошел искать тебя. Ну и я с тобой отправлюсь… с тобой и погибну, ежели чего. Или приму справедливую смерть от руки брата, если ты первая… Но этого не произойдет! Никто не умрет.

— И Ворон тоже жив! — прорычала, будто Скьельд мне возражал.

Кивнул. А я пожаловалась:

— Кости никакого направления, где может быть Эгиль, не показали. Уж сколько я их на карту Севера бросала — все разное явили.

— Требуха тоже молчит.

Почувствовала невольную тошноту. Этот ритуал вызывал у меня искреннее омерзение — но сейчас я была рада, что обряд провели. И без меня. Вспороли брюхо нескольким молодым животным, чтобы по кишкам понять направление…

— Может с годи посоветоваться? Медлить больше нельзя — сегодня же ночью отправимся на поиски моего мужа. Но так не хочется потратить время и выбрать не то направление. Он ведь навстречу чужакам пошел — ослабленный или нет, но в этом я уверена. Всегда король своего Севера.

— Так старец уже приходил ко мне, — с готовностью откликнулся мужчина. — Долго смотрел на меня своими выцветшими глазами и вдруг сообщил, что наш мир — живое существо. Наполненное мыслями и их отголосками, звуком и их эхом. Как будто я и так этого не знаю. Лучше бы подсказал, как услышать эти мысли! Это светлые альвы в горах погружаются в мир теней по первому требованию, но даже сильным колдунам требуется для этого…

Он запнулся, глядя на меня пристально.

— …сны.

Жаль, только сплю я последние седмицы не сплю. И травы почти не употребляю для сна, боясь навредить тому или той, кто доверился нам с Эгилем достаточно, чтобы пожелать своего появления именно сейчас.

— А если наведенное? — откликается чуть замедленно хрустальный. — Твой камень против моего, твое колдовство вместе с моим, твое пламя и мой лед…

Услышь нас кто посторонний, подумал бы, что здесь творится что-то непотребное. Таким возбужденным сделался голос беловолосого, так близко мы наклонились друг к другу, так загустел между нами воздух…

Но я глянула бы на того глупца, что посмел бы подсматривать за двумя колдунами.

— Веди… — согласилась хрипло.

Прикрыл глаза, благодаря за мое доверие. Сел напротив, лицо обхватил своими длинными пальцами и уставился прозрачными глазами… И верно братом был Эгилю — так же затягивал водоворот в его зрачках, только если у мужа моего там была бесконечная ночь, то у Скьяльда — бескрайнее Белое море.

И…

Вокруг — искристый лед.

Ветер звенит… то звенят сосульки, повисшие на мертвых пока ветках. Днем благословенное солнце таяет лед, ночью же его все еще схватывает дотверда, и тянутся, тянутся дневные капли к земле — но не достигают пока. Серебрятся и звенят в своем ритме.

Вторя гигье… и тихому шуршанию кожаных сапог, сделанных на Севере.

Я отличаю.

В долинах шили из двух лоскутов и перевязывали кожаными ремнями на икрах. В снегах такая обувь не выдерживала — здесь делали третий кусок, по низу, мехом её прокладывали и привязывали специальные железные шипы…

Они царапают камень и лед и выдают воинов звуком — знающим выдает. Но кто здесь знает?

Гигья поет тонко и неумело, и так же неумело рвут глотки незнакомцы. Им вторят женские голоса. И я встаю…

Как я там оказалась?

Не иначе на зов светлых альвов пришла, что напитались лучами и теперь дают мне силы превратить темных, чернее ночи, альвов, в камень.

Хлопки ладоней выбивают ритм и подхватываются радостной вестью, что земля и море снова готовы кормить своих детей…

Чужие жгут костры.

"Звяк-звяк" окружают их северные сапоги.

А я танцую, пытаясь разглядеть в темноте открытую тенями местность.

Делаю мягкие движения то плечами, то бедрами, пристукивая ногами, простираю руки вверх, чтобы луна вынырнула из-за облаков и открыла мне больше… Вслушиваюсь в мысли мироздания и отголоски чужих звуков, телом впитывая то, что находится вокруг меня. Всплескиваю кистями, перебираю пальцами невидимые инструменты, притопываю и кружусь, закручивая воздух и помыслы, присваивая и изучая пристально… Все быстрее, быстрее кружусь, чувствуя, что время на исходе — мое время, его время — видя огни вдали, чувствуя запах гари и…

"Звяк-звяк"

…- Кюна!

Я вздрогнула и открыла глаза.

Потолок увидела сначала — мой, высокий, немного закопченный — а затем прозрачные глаза, в которых беспокойство появилось.

— Там всё ещё снег… — прошептала, буквально выдавливая слова, — И деревья до сих пор льдом скованы. Не долина и не скалы — стена полукругом вдалеке. По дороге дойти можно, не только звериными тропами. И много костров…

— Мне кажется, я знаю это место… Но ты видела Ворона?

— Нет. Но если не ради него мне это место показали — всё зря.

ГЛАВА 6

— Как ты сюда добрался? — рыкнул здоровяк, обдавая меня запахом перегара и чеснока. Он осмотрел голые, почти отвесные скалы и протрезвел окончательно. Ну еще бы — дозорный, который пропустил мое появление вряд ли останется не наказанным. — Отвечай!

Взгляд маленьких тусклых глазок скользнул по моему капюшону, грязи на старых штанах и сапогах, рукам, в которых не было ни оружия, ни поклажи… Мужчина нехорошо так прищурился и угрожающе качнулся вперед.

Я коротко покачала головой.

Не к нему это относилось, не к здоровяку, которого я осознанно разбудила, потоптавшись по хрустящим веткам.

Это я дала знак слившемуся со скалами Скьельду, который — и без колдовства понятно — явно хотел прямо сейчас зарубить чужака.

Чужака…

Давно ли я так думала про жителей долин? Но не ошиблась, нет. Здоровяк был оттуда. Эта одежда, этот говор… Мы нашли, наши тех, кого искали.

После трех седмиц перехода, осторожных расспросов, чужих погребальных костров — нашли.

Прятались, изображая из себя непонятно кого.

Никто не должен был знать, что королева пропала…. тоже.

Как пропал Ворон.

Нет, не везде об этом говорили. В глубине Севера все и вовсе замерли в напряженном ожидании. Много непокорных объединил Эгиль — самое им время вспомнить о своей непокорности. Собирали в своих городках и замках военные советы, приготовившись то ли обороняться от врагов, то ли друг с другом драться за власть. Но сможет ли кто-то удержать эту власть, что символическими сердцами врагов сияла в его короне?

Не думать об этом — он сам удержит. Верить надо.

Здесь же, в горах, даже напоминание о Ледяном короле пока считалось хорошим знаком. И кроме страха, что льды Севера остались без защиты, я слышала еще и звон надежды. То тут, то там попадались сказители, сообщавшие о вороньей туче, что накрывала жалкие отряды наемников и чужаков, пришедших со стороны долин. Чужаков, что хотят укрепиться и захватить над Перевалом власть.

Чтобы диктовать свои условия?

Не бывать этому. И не только потому, что Север сильнее — пусть и не успел пока собрать все армии вместе — но еще и потому, что это тем, кто пришел с юга, цепь гор и дороги в них кажутся удобным мостиком к каким-то неведомым сокровищам

Для северян же Перевал был путем к Жизни А побеждают всегда те, у кого было за что бороться. Как у меня…

Люди ведь рассказывали и гордились, что король жив и движется навстречу долинным, собирая по пути все больше сил. И пусть другие им не верили, но мы со Скьельдом чувствовали — не врут, так и есть. Или хотели этому верить? И идти навстречу моему королю… нашему королю, который решил сначала позаботиться о своей королеве, затем — о королевстве и только потом подумать о себе.

Но вдруг не успеет?

Я же понимала — без силы Сердца Ворона он величайший, но просто воин. Сильнейший — но просто мужчина.

Но это был мой мужчина, мой король, которого я не собиралась отдавать никому.

Даже тем, кого раньше считала братьями.

И потому я твердо шла по намеченному пути. Сбежала из Ястребиной крепости ночью вдвоем со Скьельдом — объяснилась лишь с годи. Я знала, он сумеет верно настроить и народ, и ярла, которому передавалось управление.

Мы пробирались с беловолосым тропами и дорогами, через поселения и избегая их, жадно внимая каждому рассказу и понимая, что то, что я ощущала — так и было. Эгиль с верными воинами направился навстречу столь неожиданным пришлым. Не стал терять время на раздумья и сборы — он не только остер, но и быстр как клинок. Рассудил, что чужаков следует вышвырнуть сразу, несколькими ударами, закупорить их телами путь в наши дома.

И будто растворился в горах…

Я надеялась лишь, что по дороге он продолжил собирать сторонников. Но про это двум странникам в бедных одеждах не рассказывали. Оставались лишь слухи, зов сердца, картинка из моих снов и вера…

Воин снова потянулся ко мне, но я отпрыгнула, уворачиваясь от его руки. Хорошо, что до сих пор не потеряла фигуру и подвижность. Хорошо, что одета как мальчишка.

— Я тропы тайные знаю, — сказала глухо, опускаю голову, — Могу и послужить. Веди меня к главному.

Мне бы добраться до предводителя.

Убедиться, увидеть своими глазами, что крепость Торгар, имевшая важнейшее значение для этих земель, окружена чужаками. Понять, действительно ли именно там обрываются следы Ворона…

— А ну пошли к Могучему, — прорычал здоровяк, уже прикидывая, похвалят ли его и каким образом.

А я прищурилась, услышав второе имя уже моего врага. Кто таков? Не помню среди ярлов и королей долин столь яркого прозвища. Его же еще оправдывать надо — и не только многочисленными кострами за своей спиной

Мужик не дал мне времени раздумывать — схватил грубо за плечо и поволок.

Спиной я почувствовала, как обожгла того ненависть Скьельда. Но с тем был уговор — он не предпринимает никаких действий, дает мне возможность разобраться и ждет подмогу. Чтобы спасти или отомстить… как получится.

От его дома должны были уже идти верные хрустальные.

Мы завернули за уступ. Я осмотрелась и втянула носом холодный воздух, пропитанный кострами, постаравшись спрятать торжествующую улыбку.

Место из моих снов.

То, что я воспринимала как бескрайнюю черноту в нем, оказалось как раз краем пропасти. А дальше — огромное, каменное плато.

Спиной к скалам, прямо перед нами, прилипла крепость. Наверняка с её башен открывался великолепный обзор — и на плато, и на острые вершины цепочек гор, и на сторожевые башни далеко-далеко отсюда.

И на лагерь чужаков, расположившихся среди пустых деревьев, уже без налипшего льда.

Я понимала — боги привели меня сюда не просто так.

Да свершится…

По утреннему времени в осадном лагере, что стал полукргом недалеко от стен крепости, было хмуро и вяло. Многие кашляли — я чувствовала, что легкие воинов разъедает болезнь. Знали ли они, что это — месть потустороннего мира, которая наступала после неправильного поступка?

Север не их… не для них. Нечего им здесь делать.

Ближе к центру лагеря стало чище. Попадались и роскошные предметы быта, костры горели ярче да витал запах хорошо приготовленной пищи. И нам навстречу уже поворачивались мужчины в добротных одеждах.

Я влруг осознала кого увижу… но оказалась не совсем готова. Понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки и полностью запечатлеть открывшуюся картинку.

Да уж… нарядился, как на свадьбу, а не на смерть. Не Могучим его стоило бы назвать, а Нарядным.

Отороченный мехом плащ был отделан золотой и серебряной нитью, вышивкой, красивыми застежками-фибулами. И сапоги расшиты. А рядом ярлы, все как на подбор. И руки чистые, будто ни оружия, ни грязи не видели.

Я внимательно изучила выбившуюся из под обруча светлую прядь, острый подбородок, тонкие губы, скривленные то ли в презрение, то ли в насмешке, и снова усмехнулась про себя.

Мой старший брат всегда был поганцем и любителем красивых вещей и выпивки. А еще тем, кто любит громогласно заявлять о не взятых пока крепостях.

Север уже оставил на нем свой отпечаток. Под глазами залегли глубокие тени беспокойства, нос заострился, а рваный шрам на щеке изрядно подпортил его привлекательность. Да и стоящие рядом воины не выглядели счастливыми и довольными.

Скоро начнется ропот.

— Кто это? — знакомый голос и говор заставил меня очнуться от размышлений.

— Вот, поймал… — будто уменьшился в размерах здоровяк рядом со мной.

Но прежде чем меня грубо швырнули на колени перед предводителем, я выкрутилась из хвата мясистой руки и сделала несколько шагов вперед, срывая капюшон и тряпку с лица.

— Ну здравствуй, Одд.

ГЛАВА 7

Наверное, это красиво — длинные огненные пряди, взметнувшиеся в сером воздухе.

Но многие из стоявших рядом с Оддом воинов отшатнулись от рыжеволосой колдуньи. И те, кто лично меня не знал, помнили обо мне. И о том, кем я стала…

Кюна Севера.

Мне не надо было применять колдовство или заклинания, чтобы понять, почуять, о чем они думают. Что чувствуют.

Удивление. Как я сюда пробралась? И страх. Ведь никто не знает, с какими намерениями. А где-то поднимало голову торжество обладания… королевой, что сама, добровольно пришла в их загребущие лапы.

Сейчас многое будет зависеть от того, как я себя поведу. Сведения, жизни, будущее… Всё.

Потому смотрю уверенно, почти свысока.

Одд первым приходит в себя.

Не зря считала, что у него есть задатки наместника или даже короля — возмужал за это время. Научился. Его беда лишь в том, что он выбрал неверную цель. Это земли моего мужа, мои земли. А ему придется уйти.

— Сестренка… — поют его губы, а ноги будто сами шагают ко мне.

На крохотное мгновение смеживаю веки, а потом легко пожимаю плечами и насмешливо улыбаюсь, склонив голову.

— А как мне следует называть тебя? Одд Могучий?

Я тщательно слежу за тоном. Оскорбить нельзя — он слишком сильно переживает всегда, как выглядит в глазах своих людей. Но унижаться и выглядеть молительницей — тем более. Мой сводный брат из тех, кто на любую слабость кидает цепных псов своего сердца.

Надо идти по тонкой грани…

— Я огромный путь проделал и воины сами дали мне это имя, — приосанился мужчина.

Ну-ну.

Я тоже делаю шаг. И теперь стою очень близко, чуть задрав голову. Одд высокий и вытянутый, но даже тяготы похода не расправили его плечи, и это так не похоже на мощь того, ради кого я пришла…

Не думать.

— Ты и верно проделал огромный путь, — говорю как можно мягче, — Но я все еще помню твои черты — черты человека, с которым прожила всю жизнь рядом.

— И так соскучилась, что поспешила меня встретить?

Вдох-выдох. Незаметный. Мне следует быть осторожной. Очень осторожной. Любой неверный шаг или слово — и меня скинут в пропасть во всех смыслах. Стрелы Скьельда успеют убить и моего брата, и нескольких его друзей, но кому это выгодно, если в итоге я или Ворон будем мертвы?

Мне надо точно знать, где мой муж. И понять, есть ли способ, чтобы ему помочь. И если ради этого придется изворачиваться и льстить, вместо того, чтобы разить мечом, я это сделаю.

— А может я так уверена в твоих способностях, что пришла… договариваться?

Я кротко улыбнулась и положила ему руку на грудь, чувствуя тяжело бухающее за несколькими слоями одежды сердце.

В глазах Одда мелькнули искры вожделения.

Наши боги не избегали кровосмешения, и несколько лет назад Одд уверил сам себя, что он подобен богам… хотя бы в этом смысле. Мне пришлось разубеждать его с помощью ножей и Дага, и больше он не лез. Но темный, порочный вкус того чувства помнил.

И ко мне подался, обдавая горьким дыханием.

— Не боишься, что твои северяне не простят тебе подобное поведение? Твой муж?

— Чего мне бояться… после такого мужа? — я добавила и горечи в голосе, и злой тоски. Внутри клокотало бешенство… но ни единый поступок или слово не заставит меня показать это.

Одд ничего не знает о моей настоящей жизни. Он помнит лишь ненависть и мою готовность пожертвовать собой. Помнит лишь страхи жителей долин и то, что рассказали моей семье ярлы, присутствовавшие в Сварре — о клетке и свадьбе в обносках. Он может только предполагать, что мне сложно было выжить с «таким» мужем з и что выжила я исключительно благодаря своим колдовским силам… а может чему-то женскому, что чувствовал и желал для себя.

— Нечего бояться? — глаза его пока трезвы, хоть тело и поддается вожделению, — Даже если он смотрит на тебя с крепостных стен?

Вздрагиваю.

И притворяться не надо.

Вздрагиваю потому что внутри взвивается огонь — я была права! Эгиль близко!

Но для Одда здесь больше дрожь удивления.

— Ворон…здесь? — широко и наивно распахиваю глаза. И начинаю испуганно озираться, якобы вжимаясь в брата. А потом подпускаю нотки завистливого уважения, — Ты взял в осаду самого Ледяного короля?

— О да, — в его голосе полно ликования.

В моей душе — тоже.

О да, сын своего отца.

Ты скоро окончательно превратишься в гигью, на чьих струнах я буду играть собственную мелодию.

Ты забываешь, что вокруг Север — вспомнишь только тогда, когда твоя кровь станет льдом.

Ты не видишь, не чувствуешь, что твои воины смотрят на тебя все более задумчиво и насторожено, понимая, что замахнулись на то, что ни им, ни тебе не по силам.

‍

На что ты рассчитывал, сын долин, привыкший, что вокруг — до горизонта — множество пустых земель и путей к отступлению? Ты плохо изучил карту, раз не понимаешь, что Торгар — лишь маленькая точка на огромном море, готовом волной обрушится на жалкую кучку врагов.

Возьмешь её? Все может быть. Да только всю оставшуюся короткую жизнь ты проведешь в попытках отбиться от северян.

И ты позабыл меня… или никогда не знал. Не знал, чего я хочу и могу на самом деле. И как на самом деле отношусь к тебе и тебе подобным.

Выпрямляюсь еще сильнее, будто торжествуя, взгляд отвожу в сторону, будто эта ситуация для меня неожиданна. Делаю вид, что обдумываю, как поступить со сведениям — будто уже готова умолять о чем-то, но открыто это не готова показывать. А потом вцепляюсь в его мех и шепчу быстро и взволнованно:

— Мне было нелегко преодолеть этот путь в одиночку — но я знаю тропу и знаю, что, приди я с сопровождением северян, они бы первые убили меня за мои планы. Ты же помнишь — я всегда хочу сохранить жизни. Жизни всех невинных, чего бы это мне ни стоило. Именно поэтому я шла к тебе договариваться. Не только от своего имени — от имени недовольных. Беспокоящихся. Власть Ворона устраивает не всех…

— Но вы слишком боитесь его Сердца и взгляда, чтобы противостоять! — презрительно сплевывает Одд.

Его воины и ярлы смотрят на нас жадно, но не решаются прислушаться. А я…

Фрейя, не дай мне показать, насколько я радуюсь тому, как все складывается. Тому, что сведения о падении Черного замка еще не дошли до них. Тому, что Одд все-таки не дорос до королевского звания — его самомнение его же и погубит.

— Это Север — здесь привыкли подчиняться. Но… — я вздохнула, — И здесь есть жизнь. И она имеет ценность.

— Ты всегда была излишне сердобольной!

— Разве не потому отец именно меня отправил спасать долины?

Смотрим друг на друга крепко-накрепко. Ну же, решайся…

— Что ты предлагаешь? — он прищуривается.

— Получить власть миром, — говорю вкрадчиво, — Что ты хочешь сделать с крепостью?

Оборачивается к стенам и смотрит с ненавистью:

— Сожгу все к Одину, если не сумею занять. Воронье напало внезапно… и прорвалось к защитникам. Но я знаю, что их слишком мало там внутри, чтобы противостоять моей силе. И у них в конце зимы не достаточно припасов, чтобы удержаться долго.

Глупец!

Сколько у тебя самого воинов осталось после переходов и первых битв? Я вижу не более трех сотен. И все погибнут, потому что помощь нам вскоре прибудет. Но мне важно, чтобы вы погибли раньше, чем уничтожите тех, кто внутри Торгара.

Я не знаю, почему Эгиль укрылся в крепости, и почему его верные люди не продолжают нападать. Не вырезали уже эту гниль, пришедшую с юга. Не знаю… понимаю только, что ничего хорошего это не значит. И мучиться от этого незнания я не могу — на подобные излишества попросту не было времени. Мне нужна лазейка — во всех смыслах. И я вроде бы нашла её…

Заставила себя не оборачиваться, не смотреть на глаза крепости, не пытаться понять — вдруг и верно кто смотрит оттуда на нас.

Видит.

Не вынесу…

Заставила не смотреть на хмурых воинов, стоящих неподалеку.

Заставила себя поднять руку и почти нежно опустить на плечо Одда.

— Не хочу больше невинных смертей, — посмотрела влажным от мнимых слез взглядом, — О тебе смогут говорить как о Могучем, но и Мудром, если ты будешь действовать не только мечом и огнем, но как защитник слабых. Больше возьмешь таким способом…

— Что ты предлагаешь? — в его глазах сомнение.

— Дай мне войти в крепость.

— И что это изменит?

Не знаю! Не знаю, Один тебя забери! Не знаю, как я смогу помочь и что сделать… Знаю лишь, что мне надо попасть туда. Потянуть время.

— Я уговорю их принять твою власть.

— Ты не сможешь…

— У меня найдутся слова, — говорю резко. — Они в безвыходном положении — уверена, многие хотят жить. И чтобы их жены и дети жили!

— А Ворон? Вдруг заартачится? Он не допустит…

— Уговорю.

— Не получится…

— Что ты теряешь? В любой момент сможешь сжечь тут все к богам. Хоть вместе со мной.

— Колдуньи не горят, — прищуривается, пытаясь найти во мне слабость или признак лжи.

Не пытайся.

Ты никогда этого не умел.

— Дай мне седмицу, — приникаю к нему всем телом.

— О нет, — в его взгляде теперь только подозрение. — Слишком долго.

— Хорошо, — говорю торопливо, — сутки. Я должна попробовать спасти невинных. И если не получится… я хотя бы буду знать, что попыталась. И сама вложу тебе в руки меч, стану рядом с тобой. А если захочешь… — провожу ногтями по его шее, старательно подавляя тошноту, — то и лягу…

Он облизывает пересохшие губы и тяжело дышит, раздумывая. Я же, воспользовавшись временным замешательством, отхожу прочь. И иду в сторону крепостных стен — так медленно, как это вообще возможно.

Бежать нельзя. Как и оборачиваться. Я знаю воинов — выпустят стрелы или подымут на мечи. Из страха или ожидания предательства…

Как и защитники крепости. Ведь тоже могут…

Иду.

Между окончанием лагеря и стеной — фатов двести пустого камня, местами подернутого известью. У меня ни оружия — я даже скидываю короткий плащ и поднимаю руки, чтобы показать это каждому — ни уверенности, что кюне откроют. Ни короны, чтобы приказывать.

Ни возможности повернуть назад…

Но я собираюсь зайти в эту крепость чего бы мне ни стоило.

И да помогут мне все известные боги.

ГЛАВА 8

Я медленно, как во сне, отступила и аккуратно закрыла дверь. Огляделась…

В коридоре все по прежнему. Давящая тишина и пустота, потому как никто не рискнул подняться вслед за мной после моей отповеди.

Снова открыла дверь…

Ничего не изменилось. Комната с задернутыми шторами. Почти потухший жар. Кровать.

И мой умирающий муж на ней.

Внутри всколыхнулось. И слиплось в комок в горле то, что произошло за последние несколько часов. Я все сглатывала его… сглатывала — и никак не могла проглотить.

Мое далеко не победное шествие под стены крепости и — удивительно — то, как быстро я туда попала.

Запах смерти и разложения внутри… потому как жители слишком боялись жечь костры — ведь таким образом осаждавшие узнают, сколь многих они потеряли.

Три пошатывающихся воина из личной охраны Ледяного короля, среди которых я с изумлением едва узнала ярла Клеппа — обросшего, бледного, будто состарившегося на десять лет.

И путанные, жалкие объяснения.

Оказалось, что Эгиль и его отряд и верно отправились прочь, когда Сердце Ворона пало — выручили всё и всех, что возможно, разнесли по северу и гонцов, и верных людей… А сами двинулись в мою сторону, в Ястребиную крепость. Но не коротким путем, что был завален, а окольным. И по пути им пришлось сменить планы, когда они узнали про чужаков. Свернули к ним навстречу, а затем и в сторону Торгара, прознав о планах долинных и решив соединиться с защитниками.

Вот только с того момента все пошло не так…

Хотя, нет. Все пошло не так с того момента, как Ворон решил, что меня стоит оставить в живых. Я не собираюсь испытывать по этому поводу вины, но…

Или с того момента, как он убил своего отца и принял и силу, и бремя? А может с его рождения?

Мы никогда не узнаем, где свернули не туда…

Но защитников крепости не оказалось в крепости. Они покинули её еще раньше, едва начал сходить снег на дальних вершинах, едва забрезжил весенний рассвет… Покинули, глупцы, для того, чтобы, вопреки приказу короля служить, прежде всего, защитой Севера, разжиться сведениями, а может и богатствами новых приисков, слухи о которых их достигли. И оставили лишь небольшую горстку воинов. Многие из этих стражей погибли или были ранены при первом — и пока последнем — штурме.

Они были уверены, незнакомые мне ярлы Торгара, возжелавшие духа приключений, что никто не посягнет на эти стены. Они не знали и не пытались узнать, что происходит в глубине или на Перевале — и платой за эту самонадеянность им станет сгоревший дом и мертвые жены и дети…

Не станет.

Помоги мне Фрейя — не станет! Разве стоила возможность проучить недальновидных мужчин стольких жизней?

Эгиль и его люди — не столь уж многочисленные к концу перехода — были серьезно ранены, а кто-то и убит. И вместо того, чтобы получить в Торгаре разъяснения и сильных духом сородичей, встретили лишь жалкую кучку испуганных жителей, чьи оборонительные способности оказались почти на дне подземного царства. И темную хворь, что поспособствовала ослаблению раненых и новым смертям.

Прознай об этом Одд — давно бы захватил “твердыню”.

Но он не узнал… пока. А я, сцепив пальцы, чтобы не завопить от безысходности и бешенства на их оцепенение, на попытку сдаться до того, как с них действительно это спросят, на молчание и бездействие, потребовала злым голосом немедля жечь мертвых, чтобы живые остались такими хотя бы до следующего утра.

И что, что погребальный дым будет виден отовсюду?

Завтра все здесь покроется пламенем…

А затем сказала собрать всех женщин, кто не свихнулся от страха и тоски, все травы и камни, порошки и тряпки, и кипятить, кипятить воду, очищая в кипящих котлах и грязь, и кровь, и страхи. Варить отвары, омывать, наконец, раны и отпаивать каждого, кто еще не ушел пировать с богами… Не отпускать их! И руки не опускать… Кто мог колдовать — пусть колдуют. Плевать, что это не считалось здесь почетным, а может даже постыдным. Не стыдно остаться в живых хоть колдовством, хоть молитвами. Не стыдно показаться слабым — но стыдно отказаться от собственной силы, хоть какой, хоть силы продолжать жить, несмотря на мертвых вокруг.

Нельзя обращаться с собой как со стадом, которое приготовили на заклание…

И только тогда отправилась к Ворону.

А он был там. В отдельных покоях на втором этаже. Бледный от потери крови, недвижимый от сеченых и колотых ран — и как доскакал? Клепп сказал, что даже не покачнулся в седле, не дал понять осадившим, что ранен — и без сознания. Он не спал уже даже, а стоял на пороге нового королевства — я это и без всякого колдовства поняла.

Не отпущу. После всего, что с нами было, я его заслужила. А он заслужил свою колдунью, которая будет сворачивать ему кровь еще долго. Во всех смыслах. Я научила считаться с моей силой, научила бояться. Научилась не бояться этой силы самой. Но что мне все это, если я не смогу помочь тому, кто действительно важен?

— Что я могу сделать, кюна?

Я резко обернулась.

Ярл Клепп все-таки пошел за мной… но не потому, что не доверял. Похоже, именно он и ухаживал за Эгилем. И. несмотря на свою мрачность и ранения, готов до последнего бороться — хоть за своего короля, хоть за свою королеву.

‍

Признал.

Но сказать ему было нечего… Все, что я могу сделать для мужа, я сделаю сама.

— Быть может тоже молиться богам? — вздохнул устало.

— Оставьте эту успокоительную ложь для девиц, — скривилась, — Богам нет дела до людей. Собственные интриги и пиры интересуют асов больше, чем радости и горести нижних земель. А помочь… да отвлеките всех. Пусть приведут в порядок дома, наденут чистые одежды, поедят, в конце концов — уверена, припасы не закончились еще. Пусть поверят в лучшее и в то, что завтра будет новый день.

— А он будет?

— Идите, — махнула я рукой, не отвечая на вопрос.

И отвернулась.

Дай сил мне и злости, Фрейя, потому что сейчас мне действительно страшно.

Мысли стали вязкими, в голове нарастал невнятный, тягучий гул. Я снова была у кровати Ворона, всматриваясь в поблекшие на вид черты. Легко-легко касаясь прямого носа, впалых щек, отросших волос…

Раны осмотрела и только вздохнула горестно, проводя руками по пылающей коже и воспаленным краям.

От накатывающей паники спас звук. Невнятный глухой стон, что родился в тяжело поднимающейся груди Ворона. Он отразился от стен и впитался в мое сердце вместе со вздохом.

Я сморгнула слезы и провела руками над телом мужчины.

Легенды сказывали, что руки короля и королевы и без особых даров обладали такой исцеляющей силой, что доступна только альвам. Что чем больше любви и приязни ты испытываешь к человеку, тем вероятней твоя помощь. И видят боги, я готова была сполна налить своей любви в кубок, но… ни одно колдовство быстро не подымет после таких ранений.

После того, как стержень силы истлел.

Да пусть будет долго! Я буду воевать за каждый час!

До вечера я хлопотала над мужем. Всё, что нашла в крепости и собственном заплечном мешке использовала, почти все силы и слова истощила, все заклинания и заговоры вспомнила…

А вечером за мной пришли.

— Кюна, — ярл Клепп говорил тихо, — Посланники чужаков требуют вас на стену.

ГЛАВА 9

— Останьтесь внизу.

— Но кюна…

— Останьтесь внизу. Все, — голос делается резче. А потом я обращаюсь непосредственно к ярлу Клеппу, — Вы все еще видите во мне рабыню, раз не исполняете приказы сразу?

— Я все еще хочу защитить свою королеву!

Злится. Пусть злится — злость есть порождение жизни.

— Они бы выстрелили мне в спину, если бы хотели убить. На стене со мной ничего не случится, так что хватит спорить. И отзовите этих несчастных созданий, что взяли в свои руки луки и мечи — впервые в жизни ведь, да? Они бесполезны. И, даже переодевшись в доспехи, не имеют устрашающий вид.

Я поднимаюсь на стену одна.

Щербатая каменная лестница то и дело осыпается под моими ногами, но я не смотрю под ноги — только вперед.

Выдыхаю.

Это даже красиво… Закат, скорая смерть и несколько темных всадников на фоне багрового неба. И почему я никогда не смотрела на закаты?

В них жизни не меньше, чем в рассветах.

— Я жду от тебя приятных мне вестей, Эсме, — кричит мой брат снизу.

Надо отдать ему должное — с непокрытой головой. Сидит на коне. И воины без щитов и вскинутых луков. Убить их сейчас — не по воле богов. Но не это меня останавливает…

С Оддом у меня есть маленький, но шанс договориться.

Со сбившейся в темную тучу озлобленной толпой там, позади — нет.

— Мне нечем тебя порадовать. Никто не будет ждать тебя с распростертыми объятиями.

Я допускаю в голосе сожаление, а сама думаю.

Думаю на протяжении всего этого дня… но именно сейчас начинает вырисовываться что-то совершенно безумное. Идея, которая способна воплотиться разве что с помощью колдовста…

Но я колдунья или нет?

— Не впустят в свой дом? — рычит Одд.

Ни в дом, ни в свои тела, ни в свои души, братец.

Да, я не задала им ни одного вопроса. И вовсе не потому, что была уверена — так и ответят гордо. Не бывать ногам врагов в их крепости с их разрешения. Кто ответит?

Малые дети, цепляющиеся за юбки матерей?

Изможденные женщины?

Воины без сил и крови?

Но я знала точно — как только долинные попадут в крепость как победители, даже благородные превратятся в чудовищ. Такова уж человеческая натура. У меня только один шанс спасти жизни…

Вывести их прочь.

— Не впустят, — говорю звонко, — но они готовы оставить его добровольно.

— Трусы!

— Я говорю про женщин и детей, Одд, — с каждым мгновением моя мысль обретает все больше жизни, — Про тех невинных, ради кого я рискую собственной головой. Позволь уйти отсюда женщинам и детям…

— Они не хотят видеть смерть своих мужей? — хохочет братец.

Знал бы ты Одд… знал бы, сколько “мужей” здесь осталось…

— Они хотят жить, — говорю просто и хрипло от нахлынувших чувств, — Мы выйдем на рассвете… и ты пропустишь. А дальше поступай по своему разумению. Но наша дорога будет длинная и ненастная… позволь хоть что-то взять с собой нужное.

— Ты будто не дочь короля, а дочь торговца. Ой, да пусть берут что захотят, — машет рукой, неожиданно развеселившись, Одд, — Это будет даже любопытно — посмотреть на северянок в каменьях. Я-то знаю, чем всё закончится… Вы, бабы, и дня не сможете прожить без мужской защиты. И сами попроситесь в услужение моим самым последним воинам. О да… — хохочет еще громче, уже предвкушая унижение каждой из жен ярлов, — Но не вздумайте обмануть. Переодеть кого или повозки взять… только то, что в руках вынесут.

— Твое благородство подобно богам, — говорю пресекшимся на середине фразы голосом.

— До рассвета, Рассветная, — в его голосе и торжество, и улыбка.

Я не улыбаюсь, когда спускаюсь во двор.

Я только собираю всех, кто способен мыслить, и даю четкие указания. Не имеющие двойного толкования… Женщины напуганы. Мужчины — из тех, кто еще способен слышать и воспринимать — хмурятся. Дети не понимают ничего.

На нескольких лицах я вижу надежду, на чьих-то — негодование. Пусть…

И даже глупость одной из богатых торговок, которая заявляет, что ей не по нраву будет взять на себя простого и давно немытого слугу, встречаю лишь взглядом. Но таким, что она замолкает и делает шаг назад.

Я же вернулась к Ворону…

К рассвету Эгилю становится хуже.

Я отдала ему всё — все свои знания, мысли, и тепло тела. Но этого оказалось недостаточно. Он продолжал уходить.

Для меня каждый его вдох становился лучом солнца, что никак не могло пробиться сквозь закрытые ставни. Для него — болезненным напоминанием, что ослабевшее тело вынуждено тяготиться своим присутствием на Земле.

Те, кому многое дано, всегда теряют больше других.

Напитанный чужой силой, колдовской мощью, что корнями вросла в его тело и сердце, превратила кровь в ледяной горный ручей, пальцы — в перья, а мысли — в кристаллы памяти совсем других существ, он годами менялся. И изменился так, что, потеряв связь с иными, исчез больше чем наполовину.

Он бы выпростал свои собственные крылья, будь у него время.

Не успел.

И почти не успела я.

Но до самого последнего вдоха — и своего, и его — я собираюсь быть с ним и держать его рядом. Не смиряться, пусть боги и зовут его пировать. Пусть это против природы… Но то на Юге и в долинах принимали злую составляющую природы и судьбы как должное, оставляли за ней право делать то, что ей угодно — ведь она мудрая.

А я … похоже, дух Севера окончательно поселился в моем сердце.

И я видела теперь естественность и судьбу лишь как столб мудрости, залепленный грязью злых проявлений. А разве не следует нам добраться до основы, очистив грязь? И разве не сам Тор указал нам путь, первым бросаясь на борьбу с великанами — воплощениями злых сил этой природы?

Вот и я борюсь. За еще один его вдох… И еще одно мгновение нашей жизни, которую я держу в своих ослабевших пальцах…

Рассвет я почувствовала до того, как в дверь тихонько постучали.

Переоделась в подготовленное для меня платье и накидку, навесила на шею и голову тяжелые украшения. Мне было неведомо, кому они принадлежат… мне не было до этого дела. Я наряжалась не для того, чтобы быть красивой — или вправду вынести на шее сокровищницу Торгара, удавкой обвивающую мою шею.

Но Одд ценит внешнее. А боги… всегда любили представления, обставленные как можно более богато. И если это всё даст на одно мгновение больше, еще одну сребрушку, перетягивающую меру весов в мою пользу — оно того стоит.

— Помогите нам, асы, — шепчу едва ли не в бреду, — и ты, Один, великий мудрец, колдун и воин, чьи пиры мечтает посетить каждый. И ты, Фригг, жена его, что покровительствует нам, людям. И хитрый Локи, и защитник Тор. Дай мне ярости, Моди, дай мне мощи, Магни. И дай мне, Видар, поддержки — той самой, что ты оказывал Ворону, просящему твоего покровительства. Убереги нас, Хлин, от опасности, и помоги мне, Снотра, сдержанностью, ибо видите вы — я едва не полыхаю. И встань под мои знамена, Фрейя, хоть на одно сегодняшнее утро встань — потому что если ты не поможешь, с Севера уйдет любовь…

Ворона помогли вынести и положили на ворох почти истлевшего сена.

А я оглядела живых в серых рассветных сумерках. Сколько их здесь? Даже сотни нет вместе с детьми. Наряженные в самые лучшие и теплые наряды. И мужчины в повязках, кто-то, как и Ворон, в беспамятстве.

Только несколько воинов на своих ногах в отдалении. Не далеко — просто отдельно от нас всех. В том числе ярл Клепп.

Я хмурюсь и смотрю на них вопросительно, уже понимая его упорство и задумку, что откликаются во мне лишь раздражением. Не уважением, увы. Ведь ясно дала понять…

Он ловит мой взгляд и вздергивает подбородок. На меч руку укладывает и смотрит и с укоризной, и с вызовом одновременно.

— Меня не понесут!

И решительные кивки стоящих рядом… Кого? Мальчишек! На которых тоскливо смотрят их матери.

— На всех одно указание, — стараюсь говорить спокойно.

Но Клепп перебивает:

— Я не собираюсь туда выходить. Сдаться? Лучше сдохнуть. Я не истекаю кровью, у меня не отнялись ноги и…

Он не договаривает.

Не знаю, действовала ли я когда-нибудь так быстро?

Но, помогите мне боги и все мои матери-колдуньи, я не собиралась кого-то уговаривать. И тратить на это время — оно и так по капле вытекает из каждого из нас вместе с жизнями.

Ярл Клепп не договаривает.

Сложно говорить, когда в тебя впиваются острым жалом две стрелы, что я стремительно выхватила вместе с луком из рук угрюмой девицы. Одна стрела входит в бедро правой ноги, другая — ниже колена. Болезненные повреждения, что не приведут к смертельным последствиям, если вовремя вытащить острие и сделать перевязку.

— Теперь вы достаточно истекаете кровью?

В полном молчании даже мой тихий голос разносится гласом трубы.

В глазах Клеппа — незамутненная злость и изумление.

Я подхожу к нему, упавшему набок, и склоняюсь к его лицу.

— Злись. Ненавидь. Но когда-нибудь, когда ты услышишь первый крик своего ребенка, ты сможешь простить мое предательство. Мужчины… вы готовы положить жизни на нашу защиту, и мы за это благодарны. Но я не стану благодарить за то, что вы просто ищете смерти. Иногда надо уметь остановиться… чтобы выйти вместе с королевой за стены, где поджидает неизвестность. Чтобы услышать, если все обернется Тьмой, последний вздох своей кюны. Чтобы согреть и утешить ту, что все потеряла, взять на руки уставших детей или помочь сложить погребальный костер, если придется прощаться с моим королем…

Я разогнулась и осмотрела притихших людей.

— Кто-то еще хочет воспротивиться моим приказам? У кого слишком много сил?

Молчат.

И я говорю открывать ворота…

Там темень. Там ветер. Там — смерть. Та самая, что дает начало новой жизни.

И мой муж непосильно-посильным грузом на моих плечах.

И я делаю первый шаг, второй…

Не дыша. Как и следующие за мной женщины.

Каждая из которых взвалила на себя самое ценное — жизнь. Каждая из которых несет на плечах нечто большее, чем человеческое тело — надежду. Каждая из которых прошла свой собственный путь и теперь помогает другим остаться на этом пути. Даже если он не родня по крови. Даже если не ровня по статусу…

Мы не дышим почти от тяжести… и невозможности каждого шага. Но шагаем.

А дышат за нас другие.

Изумленно, искалечено, сипло — чужие.

Их дыхание вырывается из под кожаных масок, расширившиеся глаза следят за каждой, что покидает Торгар… А я ищу среди них одного. И когда нахожу его взгляд — взгляд Одда — уже не опускаю свой ни на мгновение.

Ни когда он шипит ругательство сквозь зубы.

Ни когда он снимает шлем, который нацепил в предвкушении битвы…

Он понимает все и разом — сложно не понять. И в его зрачках идет нешуточная битва, исход которой для меня пока непредсказуем.

Я продолжаю шагать, все сильнее сгибаясь под тяжестью Ворона. Так и норовя оскользнуться на инее и грязи, выпустить из слабеющих рук свое личное сокровище. Но я иду — и смотрю на Одда.

Побелевшие крылья носа, полыхающие ненавистью глаза… О да, если бы я питалась ненавистью, то была бы сыта до конца оборота. Но пусть ненависть, пусть злость — пока он испытывает эти чувства, он остается человеком. Тем, кто еще помнит про собственные обещания и заветы Богов, требующие выполнять эти обещания.

Даже если одна рыжая колдунья решила, вопреки всему, развернуть их совсем в другую сторону…

Мне приходится остановиться, потому что спину простреливает болью, а грудную клетку сжимает страхом. Но то, что при этом замирают все — и те, кто надеется на спасение, и те, кто раздумывает, имеем ли мы на него право — вливает в меня совсем иные силы.

И я снова иду.

Миную Одда и его приближенных.

Миную молчаливые колонны воинов, сжимающих зубы и пальцы на рукоятях щитов и мечей.

Миную тех, кто жаждал крови и поживы… а что за богатство крепости без мертвых тел вокруг?

Их ноздри трепещут от гнева — мои уши пытаются уловить малейшее движение, направленное против меня.

Они недвижимы — а мы идем.

Но я ведь не всесильна…

Во мне живо уже только лишь упрямство — все остальное истончилось до тонкой корочки льда, которая превратится в осколки от малейшего удара. Я иду, и вслед за мной идут мои подданные… а те, кто не может идти, тех несут… И мы обращаемся спиной к нашим врагам, превращаясь в живые мишени.

И воздух звенит чистотой и ожиданием… но чего?

Жизни или смерти?

С этим, наверное, можно справиться.

И, конечно, я не справлялась…

Какой бы ни был у меня опыт, наглость, мудрость, вера, но такое не возможно провернуть без последствий. И я это знала.

Знала, что в какой-то момент не смогу сделать очередной шаг… Что в какой-то момент кто-то, кто не готов к такой победе, не сможет сдержаться и ударит, пусть и не получит на то приказа. Что тяжесть окажется непосильной, что упадет кто-то из женщин…

Знала.

Но все равно продолжала упорствовать.

Мы почти пересекли пустошь и достигли первых скал…

А потом я услышала пение лука. И вскрик. И почувствовала раздирающую боль — не свою. За мной сгрудились все, кто был на это способен. В желании если не защитить своего короля и королеву, то хотя бы отсрочить их гибель…

Я стиснула зубы…

— Войско! Войско в долинах!

…и рухнула на землю.

Теперь уже я — и люди вокруг меня — оказались в неподвижности. Достигшие границы своих душевных и телесных сил. Зато все вокруг пришло в движение.

Никто на нас не обращал внимания… Чужаки заметались и бросились к пропасти, откуда открывался прекрасный вид на плато. А потом и вовсе растерянно побежали к предводителю…

Кивнула мальчику рядом, чтобы сходил, и тот принес весть:

— Кюна! Там их…гряда! Северных воинов. В черных доспехах и щитах! — захлебывался он восторгом, — Они быстры, они здесь совсем скоро будут! Уже к обеду! Мы спасены!

Спасены ли?

К обеду — это достаточно, чтобы неоднократно уничтожить тех, кто призвал помощь на твою погибель.

Я вскинула голову и прямо посмотрела на бледного Одда, замершего в отдалении.

Я не могла сейчас наказывать его воина, что выпустил единственную пока стрелу — я даже и не понимала, в кого он попал.

Я не могла молить о спасении — моих просьб не услышали бы.

Я не могла угрожать или требовать.

Я могла лишь надеяться, что весь мой путь, что начался одним осенним днем, когда мой отец позвал меня в малый зал, привел меня к жизни, а не к смерти.

Он смотрел на меня долго…. а потом отвернулся и начал что-то говорить своим людям, подняв руку и призывая к молчанию. Утверждая мир.

Я же положила голову Ворона себе на колени и закрыла глаза, чувствуя, как кипят слезы под смеженными веками. Слезы облегчения и понимания, что делать…

«Мой дар — мое спасение».

Меня учили не поддаваться боли, но никто не объяснил, что сильнее всего болит не за себя.

«Моя любовь — моя плата».

Я ведь только познала её и не прошу забрать… но прошу разделить со мной и направить во спасение.

«И жизнь внутри меня — мое право».

Право на то, чтобы быть рядом с мужчиной, которого я люблю. Право на то, чтобы чувствовать себя счастливой.

«Мой дар — твоя жизнь»

И я с радостью отдам и его, и все, что смогу, ради стука твоего сердца, ради того, чтобы ты открыл глаза.

«Пусть сила моя проникнет в тебя, кровь смешается с твоей и направится к твоему сердцу, а моя суть оживит навечно».

Эгиль вздрагивает всем телом. Я же… мало что чувствую. Хотя нет — чувствую. Гул в голове, поток, заполняющий меня и пространство вокруг, трепет зародившейся внутри жизни, дарующий мне силу продолжать.

«Впитай мой дар, ощути биение своего сердца и оживи дыхание»

Меня трясет — но и Эгиля тоже. Камень на моей груди и клеймо чернокнижницы будто раскалены огнем, будто по моей коже кто-то проводит кинжалом, вырезая невиданный цветок. Кровь кипит. И тут же — мощная волна, проносящаяся по всему телу.

«Силой своего рода, силой, данной мне при рождении, силой, подаренной мне новой жизнью заклинаю…»

Он выгибается, а я вжимаю пальцы в его плечи и выдыхаю в открытый в крике рот.

«…живи».

И улыбаюсь, чувствуя, как лопается черный хрусталь.

Улыбаюсь, потому что Эгиль открывает глаза.

Эпилог

Когда-то, на заре времен, Локи родил волка и змея.

Вот только предсказатель предупредил богов, что будет от этих существ погибель. Потому волка Френира привязали цепью из шести невозможных звеньев: шума шагов кота, женской бороды, корнем скалы, сухожилиями бьерна, дыханием рыбы и слюной птицы.

ЗмЕя же, Ёрмунгадра, бросили в море, окружающее твердь, и в море он и вырос и сплелся вокруг земли, кусая свой хвост.

Символ оборота и божественного бытия. Смены ночи и дня. Очищения. Времени. Бесконечной Смерти и Жизни, которые порождают друг друга.

Неизбежности происходящего и Судьбы…

Всё так. Только вот людям забыли сказать, что можно при желании остановиться в любой точке круговорота…

Прошло два года с того момента как я начала свой долгий путь на Север. К сердцу Ворона… И речь вовсе не про замок.

Долгий путь, принесший нам обоим испытания.

Потери.

Боль.

Много боли и потерь.

Но даже Ёрмунгарда когда-то перестает замечать боль и куски плоти, которых он лишается, сжирая себя. Зато все вернее замечает то, что не всегда заметно живым, пока они однажды не окажутся у входа в подземное царство и не выйдут оттуда…

Я склонилась над ладно вырезанной колыбелью сына — новой колыбелью, ибо родовой у нас не было, наш род начался отсюда и будет длиться сотни оборотов наперед — и осторожно пригладила непокорный черный вихор над крутым лбом.

Говорят, что тому, кто был зачат и рожден при великих потрясениях, уготовлены великие дела. Всё так… но иногда, по-женски, без всяких корон и грандиозных чаяний, мне хотелось ему простого человеческого счастья. Добротного дома, красивой жены, множества детей… Но потом я вспоминала о своей дороге, которая вовсе не была закончена, о подвигах Эгиля и уважении, которое к нему испытывали окружающие, о том, что нам еще предстоит изведать и чему еще удивиться в будущем…

И соглашалась — пусть будет значимая Судьба у каждого из наших детей.

— А пока спи сладко. Пусть тебе приснится обитель богов, Валь.

“Сокол”.

Отважный, красивый, стремительный. Как достигнет совершеннолетия, сможет сам выбрать себе имя. Но пока он Валь, мой Валь…

Я испытующе посмотрела на крепкую нянюшку, что не отрывала своего взгляда от колыбели — такая и покачает, и убьет недоброжелателя — и тихонько вышла за дверь.

А на узкой галерее, которую настроили вокруг нашего этажа, помедлила, глядя на то, как угасает солнце за морем и скалами. И Ястребиная крепость пусть и не затихает окончательно, но покрывается сонными сумерками. Куда уж затихнуть? Мы обросли и людьми, и ремеслами, и домами в округе. Многие сегодня будут веселиться или делами заниматься, до самого рассвета — а потом наступит новый день.

И так день за днем, весь оборот.

В совместных хлопотах и битвах.

Биться пришлось… Уже не с долинными — те покинули Север, а на Перевал чуть позже пришли посланники с юга с извинениями, что худой мир для Долин привлекательней таких вот вспышек ярости. И Одд действовал не посоветовавшись, поправ тем самым обещания, данные Ворону. А значит будет наказан…

Я слышала. Отец отказал ему в наследовании. И сводный брат со своими верными людьми направился на восток — создавать собственное королевство. Почему-то я знала — и думала об этом без злобы или сожаления — что получится у него. Как знала, что никогда он не забудет тот рассвет.

Извинения долинных были приняты. Здесь уж без выхода — на Севере и так сделалось сложно, не до распрей с дальними соседями.

Как я и полагала, некоторые непокорные решили снова побороться против Ледяного короля. А Эгилю пришлось снова добиваться почета. Но делал он это без былой жестокости и рвения. Больше уговорами, хитростью и заслугами, а где и страхом перед ним. Превратившись из куска льда в бездонное холодное озеро, что питает всю землю вокруг и дает возможность утолить жажду почти каждому. Привязав к себе людей этим даже больше, чем своей неуязвимостью.

В слабости — высшая сила.

Мне раньше казалась глупой эта фраза старой Нья, но теперь я начала понимать.

Но были и те, кто ушел… Особенно я жалела о ярле Клеппе, который так и не простил меня. О том, что когда-то швырнул меня перед моим королем на колени…

Я захожу в малую залу и удивленно оглядываюсь, никого не застав.

Только мой проклятый и беспощадный Север… Уже не проклятый и часто милосердный. Полулежит на шкурах и наблюдает за мной сквозь налитые усталостью веки. Но внимательно… и я, будто заколдованная его взглядом, вижу только его.

Тяжесть этого дня, хозяйственные — и не всегда легкие — хлопоты, неприятные новости от одной из крепостей, переживания о будущих посевах — все это становится лишь ничего не значащим фоном. А потом и вовсе растворяется.

Он — прозрачный лед, что ловит последние лучи солнца и сверкает почти нестерпимо.

И я снова огонь, что каждый раз растапливает преграды вокруг его сердца.

Медленно подхожу и опускаюсь перед ним на колени. А он перетягивает на себя, обводит пальцами мое лицо и легонько гладит губы.

— Я скучал, моя королева.

— Я тоже, мой король. Ты разогнал всех?

— Утомили своими советами и желаниями. Теперь мне хочется лишь покоя, хозяйка моего сердца.

Я вдруг хмыкаю.

— Отчего? — любопытствует Ворон и притягивает ближе, укладывает почти рядом.

— Вспомнила, что ты говорил мне в первую брачную ночь. Что я могу стать хозяйкой Сердца Ворона, но твое сердце и тело никогда мне не будет принадлежать. А ведь получилось точно наоборот.

Улыбается редкой улыбкой.

— На то ты и колдунья.

— Уже нет, — возражаю легко. У меня было время примириться с потерей дара — как и у Ворона с его потерей. Первые лунные циклы мы, физически и душевно истощенные, только и держались что благодаря друг другу и расцвету новой жизни. И весны.

Эгиль потерял свою Тьму с отказом принести меня в жертву, я свой Свет с отказом отпустить его к богам. Круг снова замкнут. И Ёрмунгадра нами доволен.

— Колду-унья… — тянет хрипло на ухо, — Мой собственный огонь, который согревает изнутри. Даже если ты не скажешь больше ни одного заклинания, ты уже привязала меня самыми крепкими путами и можешь приказывать — я повинуюсь.

— Так боишься признать, что женат на обычной женщине? — смеюсь тихонько.

— Ты — настоящая кюна Севера. Это признают даже те, кто отказывается видеть меня королем… Одна только мысль о том, что ты укоряющим шагом пойдешь навстречу и вынесешь на себе половину войска приводит твоих врагов в трепет…

— Ой да замолчи же! — хохочу.

И сама замолкаю, потому что Эгиль меня страстно целует.

И тут же окончательно стихают все звуки — кроме звуков моего сердца. И колдовство, совсем иное колдовство заставляет кровь разогнаться, а меня — стать частью своего мужа. И присвоить его полностью…

Мы еще долго не спим, как и наш настоящий дом. Погруженные друг в друга и видения собственного будущего.

И над крепостью всю ночь тонко вьется слово…

Быть может через годы, быть может через дни,

С тобой мы будем вместе, и будем мы одни.

И сердце сердцу скажет, что в смене дней и лет,

Есть вечный, негасимый, неуловимый свет.

Он был у нас во взорах, названья нет ему,

Он будет снова — знаю, не зная, почему.

Но мы, переменившись во внешностях своих,

Друг другу молча скажем, глазами, яркий стих.

Мы скажем: Вот, мы вместе. Где жизнь? Где мир? Где плен?

Мы — жизнь, и в переменах для сердца нет измен.

Еще, еще мы скажем, но что, не знаю я,

Лишь знаю, что бессмертна любовь и жизнь моя.

Лишь знаю — побледнею, и побледнеешь ты,

И в нас обоих вспыхнут, лишь нами, все черты.

(Стихотворение Константина Бальмонта)

Конец