Алька покачала головой. Затем сообразила, что собеседник на нее не смотрит, и добавила вслух:
– Нет, никто.
Тишина. Ни сверчков, ни ветерка, ни шороха листвы.
Вокруг дома местность была ровная; справа стоял покосившийся забор – доходил до середины двора и там заканчивался. Ни входа, ни калитки – не пойми, зачем такое ограждение.
– И каково это – жить, когда помнишь оба мира?
Каково? Она пожала плечами.
– Нормально. Если… понимать.
Что «понимать», пояснять не стала – была уверена: поймет.
– А мы… – хотела спросить «зачем здесь?», но не рискнула, вдруг запнулась. Побоялась услышать ответ.
Человек в плаще посмотрел на нее в упор, понял вопрос. Смотрел долго, тяжело, потом еще тяжелее вздохнул. Когда начал говорить, в голосе его послышалась сталь.
– Я в последний раз это делаю, поняла? Помогаю тебе. Если еще хоть раз переступишь закон, если попадешь в суд, и мне прикажут тебя убить, я тебя убью, ясно?
– Ясно, – Алька вздрогнула. Не то оттого, насколько пронзительным казался в тот момент его взгляд, не то от довершавшего общую картину мрачного неулыбчивого лица. Пристыжено отвернулась, затем спросила: – А почему не убил сразу?
– Когда? Тогда, на Равнинах, или в камере?
Ей, конечно, хотелось узнать и про Равнины, но шанс на то, что ее сосед ответит на оба вопроса, был минимальным, и потому пришлось выбрать:
– В камере.
– А за что? Ты невиновна.
– Виновна. Я переступила закон – пошла туда, куда нельзя было.
Мужчина фыркнул; сигарета в его пальцах дотлела, он бросил ее под ноги. Поинтересовался глухо, безо всякого интереса:
– Убить сейчас?
– Не надо.
Она поежилась снова. По инерции – не потому что страшно. И в этот момент вдруг поняла, что этот человек – Каратель, – наверное, один из самых страшных людей на Уровнях, – не собирается ее убивать, дает шанс остаться в живых. Снова.
– Почему ты помогаешь мне?
Не удержалась, спросила, и выдавший волнение голос сел почти до шепота.
– В этом доме будешь жить две недели, – не опускаясь до объяснений, ответили ей. – Через две недели данные о тебе сотрутся из всех баз Комиссии, тогда и…
Что «тогда», вновь осталось висеть в воздухе, как спущенный с неба и обрезанный на середине канат.
– И еще. Есть два «запрещено». Номер один: выходить с территории этого двора, поняла? Когда я говорю «запрещено»…
– Это значит «запрещено», – закончила фразу Алеста, – я поняла.
От ее понятливости взгляд черных глаз мягче не сделался, кажется, даже наоборот.
– А второе: не спускаться в подвал. Никогда и ни за что.
Она даже не стала интересоваться, что там, в подвале – нельзя и нельзя, пусть будет так.