Я бы спряталась в какой-нибудь темной пещере и никогда оттуда не выходила, как пить дать.
Джерхан лишился своей сущности и не хотел принимать новую. Навязанную, чужую. Сущность Красной матери, которую считал проклятой богиней.
А я на него наорала…И теперь боялась поднять глаза.
– У Красной матери нет хвоста, – проговорил вдруг Джерхан, вырывая меня из плена тяжелых мыслей и слегка шокируя этим ответом.
– Что?..
– Ты сказала, что мне нужно послать теларанских тысячников Красной матери под хвост, – повторил он мою фразу, от которой мне уже было ужасно стыдно. – Так вот, у Красной матери нет хвоста. Поэтому послать не получится, Эвиса.
И едва я набралась смелости, чтобы извиниться, как он развернулся и вышел прочь с балкона. А вслед за ним дивные волшебные грибы, что наполняли пространство желтоватым светом, тут же начали сворачиваться, уменьшаться на глазах и потухать. Пара мгновений – и на балконе было уже совершенно темно.
И холодно…
Я глубоко вздохнула, а в голове мелькнуло острое и болезненное: разве может быть отвратительным или ужасным существо, рядом с которым происходят такие чудеса? Рядом с которым самая темная ночь обретает краски?..
Придя в себя, я поспешила вернуться в теларан за Джерханом, но заново отодвинуть тяжёлую штору и проникнуть в его комнату уже почему-то не посмела.
Что-то жгло внутри, и рука, которую я протянула в сторону мягкой перегородки, сама опала, так и не коснувшись ткани.
Ещё некоторое время я кружила по помещению, обдумывая все случившееся, пытаясь понять, что делать, как все исправить. Но ничего не придумала.
Затем я разозлилась сперва на себя, потом на Джерхана, и под конец уже на всех шаррвальцев, из-за которых мы оказались в такой ситуации. Яростно дёрнув пояс платья, я стянула с себя одежду и юркнула под одеяло огромной круглой кровати, что была слишком велика для меня одной.
Сон пришел не скоро, но сморил так сильно, словно я провалилась в самую глубокую подземную бездну.
Глава 13
Голод его неземной
Обожжет как вино с беленой…
Голова раскалывалась.
Нефрит двигался по теларану медленно и неторопливо, так, словно у него снова был хвост. Словно он скользит им по холодному каменному полу, ловко и без труда огибая предметы мебели и гладкие повороты стен.
Но хвоста не было. И в висках стучало, сдавливало, так, словно кто-то вонзил в них две раскаленных иглы.
У Нефрита часто болела голова от бешенства. От злости и безысходности, что связали его по рукам и ногам. Эта боль была привычной, и Нефрит воспринимал ее как нечто родное.
Боль тоже была в бешенстве от всего происходящего.
Опустившись в проклятое, жутко жесткое каменное кресло, со всех сторон совершенно без толку устланное шкурами гигантских черных кротов, он закрыл глаза и раздражённо потёр виски.
Его Эвиса застыла за тяжелой тканью портьеры, как мышка, почувствовавшая, что совсем рядом притаился удав, который ее вот-вот задушит.
Впору было усмехнуться, но казалось, если он это сделает, губы растрескаются в кровь. Улыбаться не хотелось.
Он уже не змей. Теперь он паук, но, как ни странно, из-за этого мышке стоило бы бояться только сильней.
Но она все равно стоит у входа в комнату и не двигается, вместо того чтобы убежать.
Нефрит чувствовал ее тонкий, раздражающий рецепторы запах, мягкий аромат, въедающийся в кожу, проникающий в лёгкие и застревающий там навечно, как щетинки разозленного птицееда. Этот паук скидывает их, когда хочет напасть… но Эвиса пахла так постоянно.
Словно хотела убить его. Словно хотела навсегда остаться у него внутри.