В висках застучало, мгновенно стало на несколько градусов жарче.
– Но недавно я понял, что торопиться не стоит. Ночь сменяет день, осень следует после лета, и таков порядок вещей, сокровище, – продолжал он невозмутимо.
А меня буквально встряхнуло от этого его рокочущего «сокровище».
Не знаю, сказал он это случайно или нарочно, но я вдруг ощутила на себе магию его слов, от которых все вокруг менялось, становилось горячее, насыщеннее.
– А скажи мне, – медленно проговорила я, замирая напротив него и не торопясь уходить обратно к своему стулу. – Могу ли я звать тебя Джерханом, или ты предпочитаешь другое имя?..
В этом вопросе крылось так мало и так много одновременно.
Айш замер, не отпуская мою руку, которую только что целовал. А затем медленно склонился ко мне, скользнул щекой по моей щеке, заставляя сердце ещё сильнее ускорить бег. И коснулся губами уха:
– Ты можешь звать меня так, как пожелаешь, Эвис-с-са, – низко проговорил он.
Воздух вырвался из лёгких, ударив снопом мурашек по шее, вдоль позвоночника и вниз. И из груди вырвался еле различимый звук…
Я не хотела, правда. Так вышло само. Просто глаза вдруг закрылись от горячего дыхания, что обожгло кожу, от лёгкого прикосновения губ, и я потеряла связь с реальностью.
Но он услышал.
– Мрак, Эвис-с-са… – хрипло выдохнул вдруг Айш, опрокинув меня на стол и закрыв собой все вокруг.
Воздух выбило из лёгких, жар ударил в голову, а под желудком будто разлилось озеро огня.
Паучьи боги, как же, оказывается, я хотела ощутить его прикосновения!
Айш прикусил меня за мочку, а затем опустился по шее вниз, касаясь носом разгоряченной кожи и хищно, дико втягивая… запах.
Я почти не замечала, что стаканы на столе упали, один кувшин выплеснулся на ковер.
– Но как бы ты ни звала меня, я тот, кто я есть, – проговорил Айш хрипло, целуя меня, прикусывая основание шеи и одновременно вдавливая пальцы в мои бедра, между которыми внезапно оказался сам.
Я чувствовала, как прижимается его тело к моему, как жар проникает сквозь тонкое платье, которое, казалось, просто жизненно необходимоснять.
Я хотела его. Хотела, чтобы он был со мной, во мне. Чтобы сводил меня с ума поцелуями и шептал мое имя своим низким, грудным голосом. Хотела, чтобы он стал первым мужчиной в моей жизни.
И полупрозрачной перегородкой нижнего белья, которое для меня также сшили Хрустальные пауки, я ощущала, что Айш хочет того же самого.
В обычной своей полубожественной ипостаси человеческое тело Великого переходило в паучье так, словно первичных половых признаков у него вовсе не было, а основание живота и пах устилали хитиновые пластины. Точно так же, как было и у мираев, разве что у последних там была золотистая змеиная чешуя.
Однако в возбуждённом состоянии становилось ясно, что хитиновые ромбики скрывают что-то совершенно недвусмысленное.
И мне от этого становилось только горячее.
Айш целовал меня исступленно, жадно, и его голод в полной мере передавался мне. А возможно, мой собственный был ещё сильнее. Я не верила сама себе, не верила, что меня и впрямь ничего не сдерживает. Что я не стремлюсь больше ни на поверхность, ни домой. Ни сбежать, ни скрыться.
Я хотела быть здесь. И с ним.
Однако Айш оказался верен своему слову. В какой-то момент он вдруг резко отстранился, выпрямившись на руках, упёртых в стол, и тихо выдохнул:
– Нет…
Этим одним коротким словом окатив меня как ведром ледяной воды.
Затем он неторопливо отодвинулся, тяжело дыша, и, подав мне руку, помог слезть со стола. Даже платье поправил!
У меня горели щеки, грудь, все тело. Я ещё ощущала на себе жар его губ, но уже не чувствовала их. И это сводило с ума.