– А то.
Как будто было еще кому. Динка была единственной, помимо Дрейка, кто, кажется, всерьез уважал его профессию. Наверное, потому что понимала сложность процессов, потому что сама занималась подобным – работала с материей. А душа – материя тонкая, тоньше некуда.
В комнате снова повисла тишина. Иногда Баал не знал, зачем она приходила, но никогда не задавал дурацких вопросов – пришла, значит, захотела с ним посидеть. Принесла тему для разговоров, значит, вывалит, а нет – так просто помолчит – он не против. Даром, что женщина, зато собеседник хороший. И Ди, наверное, единственная, кто по-настоящему умеет любить – ему делалось в ее компании теплее.
Правда, в этом Баал не признался бы и под пытками.
Судя по затянувшейся тишине, особенных тем для разговоров гостья в этот раз не приберегла – Баал внутренне расслабился. Иногда он напрягался, когда думал, что у него могут спросить умного совета, а он подведет, не найдется с ответом. Глупый страх, беспочвенный.
– Слушай, ты слышал про эти будки «Вторая половина»?
– А кто про них не слышал? По-моему, половина населения городов в них уже побывали.
– Не скажи, некоторые боятся.
– Может, не боятся, а уверены в собственном выборе?
– Может, и так.
Паста для чистки выдавилась на тряпочку ровным червячком; руки принялись привычно втирать ее в длинное, покрытое пятнами лезвие.
Динка улыбалась. Ей одной, как он понял, было комфортно в его компании и отделанном в темных тонах жилище – хватало внутреннего света.
– А на днях туда сходила Клэр. Захотела убедиться, что Антонио – ее судьба.
– Зачем? Сама себе не верила? Или ему?
– Нет. Наверное, просто захотела увидеть, что все так, как она считает, что все правильно.
– Значит, сомневалась.
– Нет, бывает, людям просто приятно увидеть подтверждение.
– Не знаю. Может быть. Убедилась?
– Да. Экран высветил шеф-повара Рена, после чего она, счастливая, пошла в магазин кухонных товаров и принадлежностей, купила самый дорогой белый колпак и расшила его изображениями пирожных.
– Идиотизм.
– Да не идиотизм, а романтика.
– Любовь делает людей дураками.
– И это ли не здорово? Что можно, наконец, скинуть эту серьезную маску с лица, расслабиться, дать волю чувствам и побыть раскрепощенным?
– Главное, не заигрываться.
– Главное, не бояться заигрываться.
Как обычно. Они стояли по разные стороны одной и той же темы, но не злились друг на друга – просто спорили.
– Знаешь, – Дина дотянулась до пачки с печеньем, взяла один из кругалей, утыканный шоколадной крошкой, и откинулась в кресле, – мы слишком часто пребываем в серьезности. В ненужной серьезности. Ходим с этим лицом, думаем с ним, верим, что кажемся умнее и неуязвимей.
– А на деле?
– Да ну бы его нафиг – это лицо. Правильно говорил Мюнхгаузен: «Все глупости на земле совершаются именно с этим выражением лица…»
– Это кто – философ?