Натаныч оторвался от компьютера и удивленно посмотрел на меня:
— Ты-таки умнеешь прямо на глазах. Я поражен. Ну давай, давай… Развлекайся, пока Глеба нет.
Вернувшись к себе, я застыла перед шкафом. Как он сказал? В чем-то более элегантном приходи? Я скептически окинула взглядом свои «шикарные» наряды. С таким гардеробом можно вообще все дело провалить. Завтра придется совершить шопинг и прикупить себе что-нибудь необычное… Такое, что сможет произвести впечатление на нашего эстетствующего советского тирана. А пока… Я надела свое любимое обтягивающее платье из тугого трикотажа в лазурно-бело-красную полоску и, дополнив это шпильками, пошла обратно.
— Прибор готов? — спросила я, привычно садясь на пол.
— Вот! — Натаныч протянул мне бумажный сверток, перетянутый шпагатом. — Поставишь в нужное место. Нажмешь на лиловую кнопочку — и все! Без самодеятельности, пожалуйста.
— Я тебе не дурочка!
— Так я уже это понял!
И он отправил меня в 1937 год.
Выскочив из-за знакомых мусорников, я быстро обошла дом и села в ожидавшую меня черную машину. Спустя некоторое время я уже была на даче и тонула в сталинских объятьях.
— Ужинать будешь? — спросил он, неохотно отпуская меня.
— Нет. А ты? — Я не глядя поставила прибор на стол.
— Да о каком ужине разговор? Я ни о чем думать не мог. А теперь и вовсе. И ты еще в таком платье пришла… Я в конце концов голову от тебя потеряю. Пойдем уже…
Когда глубокой ночью мы лежали обнявшись, я спросила:
— Скажи, неужели тебе было не жалко отправлять меня на Лубянку?
— Нет.
— Я тебе совсем не понравилась? Не заинтересовала тебя своим предложением рассказать правду о судьбе государства?
Он еще сильнее прижал меня к себе:
— За день до твоего появления один инцидент произошел… Детали его тебе знать не нужно. Но суть в том, что я распорядился всех, кто как-либо попытается пройти в Кремль для встречи со мной, сначала обыскивать, а потом под пристальным надзором приводить в кабинет. Этот приказ был устный и секретный. Поэтому твои историки в будущем, скорее всего, ничего о нем не знают.
— Надо же… Как мне повезло, — восхитилась я интуицией своей сестры Галины. — Как правильно был выбран день посещения. А что же произошло дальше?
— А потом мне сообщили о тебе. Привели. И я увидел красивую, но, к сожалению, на мой взгляд, совершенно умалишенную женщину. И все…
— И ты приказал меня расстрелять?
— Нет. Это самоуправство было. Виновные наказаны. Тебя устраивает такой ответ?
Спрашивать о том, что именно сделали с моим немногословным, но хорошо орудующим сапогами следователем, я не рискнула. И решив сменить пластинку, сказала:
— Устраивает. А о моих родственниках? Ты уже все, наверное, знаешь, да?
Он рассмеялся:
— Все действия мои контролировать хочешь? Ну, если в меру, то можно… Да, мне все о предках твоих доложили. Оказывается, прадед твой — это тот самый Санаров, который в свое время под начальством Менжинского работал. Ты почему мне не сказала, что он одно из отделений секретного отдела ГПУ возглавлял?
— А я и не знала, — удивилась я. — Вообще, слышала что-то такое, но никто никаких деталей мне не рассказывал. Но правда, похоронили же его на Новодевичьем кладбище… Значит, он был каким-то уважаемым человеком в этом аппарате. Но мне, знаешь, как-то другой прадед ближе, тот, который энергетикой занимается. Его я хорошо помню, он прожил долго. А скажи, в какой момент ты поверил, что я прихожу из 2010 года?
— После того, как увидел результаты экспертизы фотопленки и доклад специалистов о твоей машине информационной. Хотя… Сомнения у меня до сих пор остаются…
Услышав это, я расстроилась. Значит, он верит только безусловным материальным доказательствам. На мои слова ему просто наплевать. И как в этом случае заставить его взять в толк, что до войны осталось всего четыре года? Что же это за упертость-то такая? Тут я вспомнила о Натанычевом приборе.
— Ой! Мне же надо координаты замерить. — Я вскочила с кровати и, накинув выделенный мне госхалат, убежала за свертком.