— Нет, он в Москве уже очень давно. У него квартира в самом в центре, ну центрее просто некуда. А в районе Поклонной горы — дом… Ну, типа коттеджа…
— На Рублевке, что ли?
— Нет, там… Кажется, на Можайке… Короче, не знаю я, как объяснить. Я сама туда не езжу. Меня шофер отвозит.
— Значит, миллионер?
— Ой, нет… Денег у него нет. У него все мысли только о партии… Не ворует… И характер тоталитарный.
Она снова зажгла сигарету:
— Ну, про внешность я тебя уж даже не спрашиваю. Зная тебя, мне и на фотографию смотреть не надо, чтобы понять, как он может выглядеть.
Я выпила еще кофе и завыла:
— Ой, как же мне плохо. Как мне плохо… Это не роман… Это пытка какая-то…
— И ты удивлена? — Она посмотрела на меня своими огромными глазами. — Это же надо было такое вытворить!!! Влюбиться в годящегося тебе в отцы тоталитарного партийного грузина, который одну жену уморил, а другую довел до суицида. Да еще при этом у него и денег нет! Ты, я тебе скажу, подруга, снова кое во что вляпалась!
— Ага, — засмеялась я, поняв, какой портрет она выписала с моих слов. — Только в этот раз я вляпалась в партию!
— А в какую, интересно знать? В оппозиционную?
— Нет! Ты не поверишь, но скажу тебе честно — в коммунистическую!..
После этого я еще минут сорок стонала. Потом, успокоившись, рассказала ей про Глеба и Машу. Затем вдруг снова начала жаловаться. И осознав, что более не в силах находиться в 2010 году, стала собираться, клятвенно пообещав Ольге, что не буду делать попыток выйти замуж, ни за что не переселюсь в коттедж и никогда в жизни не вступлю в компартию.
Приехав домой, я быстренько развесила наряды, переоделась в свое полосатое платье, чтобы создать иллюзию, что я отсутствовала не больше минуты, и позвонила Натанычу:
— Привет. Слушай, мне надо туда. Срочно. Я сейчас поднимусь, ладно?
— Нет, нет, нет… Только не сейчас… — Он был весь на взводе и почему-то говорил шепотом. — Я очень занят. Я работаю! Мне нужен комп. Я сейчас посижу некоторое время, а потом… Потом… Короче говоря, давай я утром тебя туда отправлю. Ты там, в 1937-м, в котором часу должна быть?
— В восемь часов тридцать одну минуту. А какое это имеет значение?
— Отлично! — Он начал слегка заикаться, из чего можно было сделать вывод, что он сильно врет. — Тогда и приходи к полдевятому. Так у тебя не будет переутомления от сдвига часовых поясов.
— Каких поясов, Натаныч! Что ты мелешь? — возмутилась я. — Закинь меня туда да и пиши свои итерационные программы. Ты что, хочешь, чтобы я здесь в ванне утопилась от неразделенной любви?
— Все! Все! Не отвлекай меня. Встретимся утром. А пока посиди, почитай что-нибудь. Про лагеря книжка есть очень поучительная, известного писателя…
— Иди ты знаешь куда вместе с писателем этим! — я бросила трубку и повалилась на кровать.
Мне казалось, что еще чуть-чуть — и меня хватит удар. Это ведь какой же кошмар-то! Если закрыть глаза на временную непараллельность наших свиданий, то мы знакомы всего-то несколько дней. А как далеко все зашло!
Я побрела на кухню, с силой запихнула в себя яичницу с бутербродом, потом вернулась в комнату, написала всем заказчикам, что улетела в отпуск, и потратила остаток дня на просмотр скачанного из сети документального многосерийного фильма о Второй мировой войне. В десять вечера, вдоволь налюбовавшись Сталиным в интерьерах ставки Верховного главнокомандования, я выпила рюмку валерьянки и легла спать.
Утром я ожесточенно давила на звонок Натанычевой квартиры.
— Заходи, — тихо сказал он, появившись на пороге в каком-то допотопном костюме семидесятых годов. — Все твои измерения в норме. Сейчас заполню координатную сетку и отправлю тебя.
Я прошла в комнату, села на ковер и посмотрела на Натаныча. Выглядел он, прямо сказать, неважно.
— А что с тобой случилось-то? — спросила я, подтягивая к себе за провода электроды. — Ты, может, переутомился? Ты вообще, зачем по ночам все время работаешь? Ляг хоть, поспи немного.
Он закивал головой и, ссутулившись, стал вводить в компьютер координаты.
— Да, да… Посплю… Да, да… — бормотал он и быстро шлепал по кнопкам. — Надо, надо мне сделать перерыв… Ну вот. Готова? Тебя туда до вечера?