Читать книгу «Попытка – не пытка» онлайн

— И ты мне веришь? Это же полная чушь. Пиши много. Так хотя бы жива останешься…

Не успев попрощаться, я оказалась у Натаныча.

— Ну что? — спросил он. — Теперь в 1937-й?

Я помотала головой:

— Нет. Иначе сюда вернется мой хладный труп. Я пошла письмо писать. И… Даже не уговаривай меня! Тебе я не дам его читать!

Забрав сталинское завещание, я пошла домой и забралась в кровать с ноутбуком. Поскольку я привыкла думать, глядя на экран, мне пришло в голову сначала сочинить все в компьютере, а потом переписать на бумагу. Я приступила к работе и довольно быстро накатала свое послание. Это был политически безграмотный с точки зрения страны Советов текст, который больше походил на объяснительную записку жительницы гарема своему султану, чем на письмо мужниной жены, проживающей с ним в социалистическом 1937 году. И чего я только там не выдумала, чтобы, как мне посоветовал сам Сталин, он понял, что во мне бушует чистосердечное раскаяние. Я объяснила ему, как сильно переживала, как металась в сомнениях относительно его чувств, как решила спросить об этом у него самого и как он там, в 1952 году, мне открыл глаза на происходящее. И потом я написала еще много, много всего о любви и страданиях. Всю эту челобитную я закончила вопросом о том, когда мне можно вернуться. Запечатав конверт, я пошла к Натанычу.

— Отсылай. На час.

— Ты думаешь, он так долго будет читать?

— Нет. Читать он будет быстро, как обычно. А злиться потом будет долго.

Натаныч покачал у меня перед носом указательным пальцем:

— Ошибку совершаешь! С письмом хорошо придумала, но таймер надо ставить на десять минут.

Я решила довериться его мужскому чутью и согласилась. Через десять минут на полу лежал конверт, на котором было размашисто написано: «Возвращайся немедленно!» Сжав штекеры и пакет с завещанием, я переместилась в 1937 год.

Естественно, Сталин стоял рядом со мной и, конечно же, прожигал меня именно таким взглядом, который мне больше всего не нравился. Поэтому говорить я начала прямо с пола:

— Ты можешь меня убить! Я даже не против… В некотором смысле я, можно сказать, за! Но подумай, как тебе будет плохо, если меня не будет рядом!

Вместо ответа он спокойно помог мне встать на ноги, посмотрел на меня, а потом сгреб рукой волосы у меня на затылке и сильно сжал:

— Ты зачем это сделала?

— Я тебе написала… Но я могу повторить… Мне было страшно, так как я не знала, что ты ко мне чувствуешь… Поэтому… — Тут я увяла и решила, что мне стоит прерваться.

Он помолчал, видимо прикидывая, каких именно карательных мер я больше всего заслуживаю, и потом сказал:

— Знаешь, что тебя в этот раз спасло?

— Что? — прошептала я, в глубине души надеясь услышать от него здесь, в 1937-м, а не 1952 году эти слова.

Но он ответил мне в своем неизменном стиле:

— То, что я действительно тебя очень сильно… ждал.

После многострадального похода в 1952 год меня еще сильнее скрутили тиски чувств. Сталин окончательно парализовал мою волю, завладел разумом и уже подбирался к душе, которую я охраняла из последних сил. Когда мы находились в разных временных пространствах, он постоянно был в моих мыслях, я вела с ним внутренние диалоги, думала о том, что с его точки зрения хорошо, что плохо. А после того, как оказывалась в 1937 году, я просто растворялась в своей любви и из кожи вон лезла, чтобы он был мной доволен. Я восхищалась им и даже не пыталась искать в нем недостатки.

Сам же Сталин относился ко мне по-прежнему, однако теперь, после того как он сам в 1952 году выдал мне свои тайны, я, несмотря на его скрытный характер, уже понимала, как сильно он меня любил.

Мне было неизвестно, о чем именно он написал в своем завещании, но было понятно, что он воспользовался собственными советами, так как стал работать еще больше. Теперь он думал о делах даже в те редкие выходные, которые, как правило, мы проводили на даче. Иногда он посвящал меня в свои идеи, нередко ограничивался только общими фразами, но порой, когда я должна была так или иначе стать активной участницей какого-либо государственного процесса, он подробно рассказывал, что и для чего намерен делать.

Был такой момент, когда поздно вечером он стоял возле окна и курил, а я сидела на диване, листая журнал. Его молчание затянулось, и мне захотелось узнать, что у него на уме.

— Скажи, пожалуйста, а о чем ты так долго размышляешь? — спросила я и подошла к нему.

— Думаю, как завоевать доверие народа, — ответил он и ухмыльнулся.

Я провела рукой по его золотому погону:

— Да куда ж тебе больше-то? И так в историю войдешь со своим культом личности. Мне кажется, что после твоих реформ тебя уже и в лагерях любят. Скоро заключенные тебе благодарственные письма слать будут за то, что ты их наставил на путь истинный.