Читать книгу «Попытка – не пытка» онлайн

Он затушил папиросу и обнял меня:

— Ну, это ты преувеличиваешь. И в лагерях этих, тема которых тебе покоя не дает, на самом-то деле меня ненавидят и боятся. Но я сейчас о тех людях, которые на свободе живут, говорю. Меня их мнение прежде всего волнует.

— В моем 1937 году тебя восхваляли, потом в 1941-м с твоим именем в бой шли. Когда война закончилась, тебя уж совсем обожать стали, а после смерти вообще в Мавзолее похоронили…

— А в 1956 году враз поверили, что я тиран, и приравняли к врагам народа! — Он посмотрел на меня и провел рукой по моим волосам. — В этой реальности такое положение вещей меня категорически не устраивает. Потому что… Если это произойдет, то запустится опасный процесс. Сначала народ начнет терять веру в непогрешимость власти. Затем станут появляться люди, которые будут искать ориентиры за рубежом. А меня ведь уже здесь не будет, и остановить их будет некому… Поэтому спустя некоторое время инакомыслие зацветет буйным цветом. Начнут обесцениваться идеалы. Постепенно страна потеряет стержень. Общество и правительство будут говорить на разных языках, и никакого понимания между ними не будет. В результате развалится не только экономика. Мы потеряем самое главное.

— Что?

— Нацию, единую нацию. И я надеюсь, ты понимаешь, что я не говорю о нации чисто русской по национальному наполнению. А имею в виду русскую или советскую нацию как организм, который объединяет в себе черты огромного количества национальностей, оставаясь при этом единым целым. Здесь, в 1937 году, у нас уже сложилось понятие «советский народ». И мне надо сохранить это во что бы то ни стало.

— И как ты собираешься это делать? — спросила я, думая о том, какие чудеса творятся с нашей единой нацией в 2010 году.

Он снова закурил:

— Это надо осуществлять с помощью очень точно выверенной идеологии. Но, как ни крути, говоря о нашей стране, нельзя не использовать такое понятие, как империя. И как бы неправильно и неграмотно это ни звучало, сейчас мы здесь имеем социалистическую империю, а потом, по моим представлениям, в ней установится несколько иной строй при старом названии… Так вот. Чтобы все сложилось так, как я задумал, мне здесь и сейчас надо обеспечить сохранение в государстве нерушимых идеологических ценностей. И раз мы говорим об империи, то в качестве основы уже нельзя использовать идеалы марксизма и ленинизма.

— А чем же ты это заменишь? — удивилась я, не понимая, куда его вообще занесло.

— Если хочешь что-то сохранить, то следует привлекать в помощь то, что проверялось столетиями… И я удивляюсь, почему мне раньше это в голову не приходило… Подожди минуту, мне позвонить надо.

Он подошел к телефону и отдал распоряжение:

— Завтра в Москве я хочу видеть Карпова. Да, Георгия Григорьевича. Он должен быть в Кремле не позднее трех часов дня.

Когда он положил трубку, я спросила:

— А кто такой этот Карпов? Чем он занимается?

— Не важно, чем он занимается. Главное — кем он станет после нашего с ним разговора, — сказал Сталин и, оставив в покое идеологию, полностью переключился на меня…

Утром, появившись в 2010 году, я первым делом спросила у Натаныча:

— Слушай, а кто такой Карпов?

— Гроссмейстер, — не задумываясь, ответил он. — Что, любовь так память отшибла, что ты фамилию шахматиста нашего забыла?

Я покачала головой:

— Вот я там сижу в 1937 году и об Анатолии Карпове думаю! Что за ерунда! Я тебя спрашиваю, кто такой Карпов… Кажется, Георгий… Который как-то связан с идеологией.

Натаныч пожал плечами и показал мне на сетевой провод, сиротливо валявшийся на полу скрученной змейкой:

— Интернета нет. Боюсь хакеров. Так что ничем не могу помочь. Знаю только одно: если твой любимый вождь занялся идеологией, то скоро ты будешь собственноручно гладью вышивать серп и молот на вашем семейном флаге СССР. А по выходным и праздникам вы оба будете выходить во двор госдачи и поднимать это рукотворное знамя на флагшток.

— Очень смешно! — деланно улыбнулась я. — Отправь меня обратно.

— С чего бы это? — удивился он. — А домой зайти, деток проведать?

— Детки укатили на все выходные отдыхать от жары на Валаам. Поэтому делать мне там нечего, и пойду я в 1937 году в галантерею. Пяльцы куплю для вышивки. Уж очень меня Сталин заинтриговал своими разговорами об имперской идеологии и единой нации.

Натаныч присвистнул:

— Батюшки милые! Не нравится мне это. Как-то, знаешь ли, попахивает идеями… Ты знаешь, по твоему лицу вижу, что знаешь, какими идеями… Так что иди-ка действительно разберись, что он там еще выдумал, твой гений всех времен и народов. И кстати! Вы многое пропустили, товарищ Санарова.

— Ты о чем?

— Жара кончилась. Так что дети на Валааме мерзнут, а моя итерационная программа прошла второе испытание.