— Не надо! Его величество просил передать вам: «Спокойной ночи!», — послышался голос бородатого за дверью.
Я что? Зря одевалась? Запахнув шубу и распахнув дверь, я вышла из ванной.
— Еще раз? Он просил передать мне спокойной ночи? — удивилась я. На него это было так не похоже!
— Ну, передайте ему тоже самое, — заметила я, немного удивляясь. Я уже боюсь спрашивать, что это за традиция! Как будто кто-то нарочно сидел и сочинял традиции, зловредно потирая ручками.
— И еще, — тихонько произнес волк. — Постарайтесь не испачкать шубу…
— Это еще почему? — так же тихо спросила я, мысленно гоняясь с топором за тем, кто придумывал эти традиции.
— Потому что если шуба будет испачкана, то значит, невеста не берегла ее. А это может послужить причиной больших неприятностей, — вздохнул волк.
— Кто бы сомневался! И снова у нас что? Традиция! — развела я руками. Тут чихнешь — традиция, повернешься — традиция!
— Не переживайте, вы скоро выучите их, — успокаивали меня.
— Если доживу, одним словом! Нехорошим, между прочим! — согласилась я.
Сон был беспокойным и очень нервным. Мне снился тот самый ирбис в снегах. Этот эпизод повторялся, как заезженная пластинка.
— Фу! — проснулась я, чувствуя, как мне жарко. — А потом принюхалась… Пахло большим «Фу!». Маленький пушистый преступник смотрел на меня честными глазами и зарывал в одеяла какашечку. Он достиг уже огромных успехов. Он испачкал лапу, вымазал простыню и … шубу!
— Титикака! — возмутилась я, — Ты опять?
— Не опять, а снова, — посмотрели на меня честный глаза. Роскошный королевский горшок, больше напоминающий лоток чувствовал себя в углу, как забытая любовница. Не звонит, не пишет, расстраивает, одним словом.
— Ладно! — выдохнула я, таща Титикаку в сторону ванной. Вода уже полоскала лапу и промывала шерсть.
— Все, свободен! — выдохнула я, беря в руки шубу и украдкой снимая ее. — Ой, мама!
Я достала скользкое мыло и принялась отстирывать шубу. Как маленькая прачка, я корпела над пятном.
— А то подумает, чем я считаю эту затею! — заметила я, сплевывая волосы и прополаскивая мыльную пену. — Вроде бы чисто!
— Его величество просит вас прийти в зал вместе с принцем, — послышался голос за дверью, пока я пыталась через ноги натянуть платье.
1.1
— Отлично! — обрадовалась я, видя, как в комнату, низко опустив голову вошла та самая служанка, которую я недавно спасла от неминуемой смерти.
— Я все уберу! — послышался ее тихий голос. — Ваше Величество…
Странно, но я еще не королева, но обращаются ко мне, как к королеве.
— Вам просили передать, что сейчас пройдет церемония имянаречения принца. Она пройдет втайне, — послышался голос бородатого. — Для церемонии все готово. Ждут только вас и принца.
— А как на счет людей? — удивилась я, глядя на Титикаку, который пытался мышковать на какашечно — простынных просторах, мешая служанке убирать грязные покрывала.
— Его величество хочет покончить с этим как можно быстрее. Люди, как сказал, его величество, облизнуться! — негромко заметил бородатый. — Я не знаю, чем это обернется…
— Его величество и так народ не любит, — заметила я, вспоминая его же слова.
— Народ не любит никого. Думаешь, его брата народ любил? — усмехнулся бородатый. — Он полюбил его только после его смерти, когда вместо золота с балкона, людям пришлось платить налоги. Поэтому они надеются на принца. Они верят в то, что он будет таким же … недальновидным, как его отец. Вот отсюда и проистекает народная любовь.
— Вы хотите сказать, что посадив на трон несмышленого ребенка, — задумалась я. — Придворные смогут мастерски им управлять?
— Вот видите, вы сами догадываетесь о положении дел, — вздохнул бородатый. — Народ просто любит маленького принца. А придворные очень хотят этим воспользоваться.