Такой поворот событий меня устроил, и я поспешила задать вопрос:
— А как ты думаешь, если бы не произошла революция, то как бы все сложилось?
— Какая революция? — Он поправил мою растрепавшуюся на ветру прическу. — Февральская или Октябрьская?
— Не знаю… И та, и другая, наверное…
— А о Германской войне ты забыла? То есть я должен себе представить, что ее тоже не было? Или она была?
Я пожала плечами, а он стал рассуждать дальше:
— Значит, была. И правил Николай Второй… И вот наступает 1917 год… Нет… Я не могу себе представить, что у него хватило бы сил и ума с честью из этой ситуации выйти. Это не тот человек, который должен был управлять империей. Там вообще надо было по-другому себя вести. Все уже под откос катилось. И потом… Даже если вообразить, что все так идеально, прекрасно, царь на месте, народ ликует, то сейчас… Ты представь себе только, что у нас тут престарелый Николай Второй, а в Германии Гитлер. Это нелепость полная. Даже думать не хочу. Не могло этого произойти. Гораздо интереснее то, что теперь будет.
— Ты о чем?
— О мировой истории! — Сталин усмехнулся и посмотрел на меня каким-то мефистофельским взглядом. — Или ты забыла, что принесла мне из 1952 года? Теперь уже я буду решать, как распределятся силы и какие страны будут обозначены на политической карте мира.
У меня мороз прошел по коже:
— И ты уже знаешь, что будешь делать?
— Пока нет. Но это вопрос времени. Ты же хотела жить в непобедимой стране. В идеальном обществе. Или ты передумала?
У меня вдруг закружилась голова, и, чтобы не упасть, я схватилась за него:
— Нет, не передумала. Просто… Просто…
— Пойдем уже обратно. — Он взял меня под руку и быстро повел в сторону Сенатского дворца.
Когда мы вернулись в кабинет, он спросил:
— Сколько ты еще пробудешь у меня?
— Две минуты.
— Хорошо. Значит, мы договорились. Сразу после того, как ты уйдешь, здесь должен появиться твой изобретатель. Ровно на час. А с тобой мы прощаемся до вечера. Да! И вот еще что. Обязательно скажи ему, чтобы принес с собой тот прибор, который координаты замеряет.
— Зачем? — удивилась я.
— Потому что я так хочу, — сказал Сталин и снова шокировал меня, закурив «Герцеговину».
Оказавшись на полу, я посмотрела на Натаныча, который ждал меня, как нашкодивший пес.
— Дорогой товарищ изобретатель, — сказала я, понимая, что больше не могу на него злиться. — У меня есть для вас важное правительственное сообщение.
Почувствовав, что мирный договор подписан, он потер руки и радостно спросил:
— И какое такое сообщение? Моему папаше дали Сталинскую премию?
— Нет! — Я покачала у него перед носом указательным пальцем. — Сталинскую премию еще не учредили. Но, возможно, это сделают досрочно специально для тебя. Если ты, конечно, наберешься смелости и примешь приглашение.
— Какое приглашение? — Натаныч перестал сутулиться и испуганно посмотрел на меня.
— В ближайшее время ты должен быть в кабинете у Сталина, чтобы рапортовать ему о том, как работают твои временные программы. Это не обсуждается. Ты летишь ровно в тот самый момент, когда я появилась здесь. На шестьдесят минут.
— Батюшки милые! — Он вскочил со стула и, как обычно, забегал по комнате. — Я не хочу провести старость в лагерях! Почему ты меня не отмазала? Это месть такая изощренная, да?! У него оружие в кабинете есть? Если есть, то он меня на месте порешит! Кошмар!
Я всплеснула руками: